Давайте напишем что-нибудь

– Ну, как же – чего… – взял на себя роль толкователя Случайный Охотник. – Он-то думал, что для всего универсума старается, а выходит, что для ба… подружки Вашей одной!

Деткин-Вклеткин надолго задумался. Потом сказал:

– А вот и не выходит так, как Вы говорите. Куда ни повернуть – Марта есть часть универсума.

– Да никто и не сомневается, что она часть универсума, – заторопился Случайный Охотник. – Часть, но не весь универсум!

– Весь универсум больно абстрактен, чтобы жертвовать для него жизнью, – твердо и строго сказал Деткин-Вклеткин. – И тот, кто не понимает этого, – дурак.

– Ну вот, – приняв последнее заявление на свой счет, отвлекся выть и кататься по степной траве Хухры-Мухры, – он меня еще и дураком называет!

– Дураком я называю не Вас, – уточнил Деткин-Вклеткин. – Дураком я называю Случайного Охотника. – А Вас я пока никак не называю. Но сейчас назову. Я называю Вас расчетливой тварью.

Услышав такое, эскимос Хухры-Мухры даже привстал с травы. Чрезмерность оскорбления сделала свое дело: он на секунду лишился дара речи. Не дождавшись окончания этой секунды, Деткин-Вклеткин сказал:

– Если Вас интересует, почему я так Вас называю, то… как же Вас иначе называть?

– Некоторые в прежние времена называли меня зайкой… – вновь обретя дар речи, поделился воспоминаниями Хухры-Мухры.

– Вот и избаловали Вас, – развел руками Деткин-Вклеткин.

Помолчали.

– А что делает меня расчетливой тварью? – поинтересовался наконец Хухры-Мухры.

– Объясню Вам, – терпеливо начал Деткин-Вклеткин. – Расчетливой тварью делает Вас прежде всего то, что Вы, если и готовы постараться, то никак не меньше, чем для мироздания в целом. Часть универсума для Вас ничто – Вам весь универсум подавай, иначе Вы и пальцем не пошевельнете. – На этом месте терпение Деткин-Вклеткина вдруг лопнуло с характерным треском, и, схватив эскимоса за шкирку, Деткин-Вклеткин разразился уже просто бранью в его адрес: – Мыслит он теперь масштабно, видите ли! И разговаривает только с титанами – как минимум. А с кем помельче – ни-ни… эх! Вот зарвался-то, прости-Господи! Нет уж, голубчик, как были Вы заполярным ничтожеством – так заполярным ничтожеством и остались. Титаны не торгуются! Титанам все равно, жертвовать собой для универсума или для кого-нибудь одного.

– Отпустите шкирку, – хрипло сказал Хухры-Мухры, – задушите ведь!

С гневом и презрением Деткин-Вклеткин отшвырнул эскимоса от себя далеко в степь. И – отряхнул руки.

– Здесь его и бросим? – с едва слышной жалостью спросил Случайный Охотник.

– Да не бросим, конечно, – успокоил его Деткин-Вклеткин. – Но стоило бы! А то – ишь: титаны, колоссы, атланты… мания величия просто!

– У меня тоже мания величия была, помните? – косвенно защитил друга Случайный Охотник. – Когда я себя в «Огнях Заполярья» рядом с Мадонной видеть хотел. Но вот же… я раскаялся в своих притязаниях на Мадонну – и теперь стал простым смертным.

Деткин-Вклеткин бросил на него подозрительный взгляд:

– Только помните и дальше, что Вы простой смертный… а то иногда Вы тоже на атланта смахиваете!

– Это я так, – улыбнулся Случайный Охотник, – по привычке. – Потом он с опаской посмотрел на Деткин-Вклеткина и голосом опытного психиатра, собеседующего с неопытным психбольным, спросил: – Ребенка-то Вашего куда девать будем?

Деткин-Вклеткин расхохотался:

– Вы тут где-нибудь ребенка видите?

– Ну как же… – огляделся по сторонам опытный психиатр, – бегал, помнится, один такой… маленький!

– Вы, Случайный Охотник, ерунду-то не пороли бы, – вдруг устал от него Деткин-Вклеткин. – Не поняли ситуации – не лезьте в нее! Факт рождения от меня ребенка где-то далеко отсюда решительным образом не меняет ничего вокруг Вас лично.

Случайный Охотник вздохнул так облегченно, что его чуть не унесло налетевшим невесть откуда порывом ветра.

– Ну, слава Богу! – справившись с ветром, воскликнул он. – А то я думал, Вы с ума сошли: у меня, дескать, ребенок родился! Вы же это так сказали, как будто прямо перед собой его увидели…

– И увидел! – Деткин-Вклеткин не понял сути прозрения Случайного Охотника.

– Да, но внутренним взором увидели! – возликовал тот.

– Понятно, что внутренним… Вы прямо как… как идиот от рождения! – не выдержал Деткин-Вклеткин.

Даже не заметив нанесенной ему обиды, Случайный Охотник вмиг все наконец понял и сказал с давно не свойственным ему похабным смешком.

– Это Вы когда… когда за спичкой в пятой главе отправились, ребеночка-то кое-кому сделали?

Лицо интеллигентного Деткин-Вклеткина от этого высказывания перекосило так, что Случайному Охотнику, явно вознамерившемуся получить ответ, пришлось зайти сбоку. Там он и услышал то, что заслужил:

– Пошляк.

Случайный Охотник вернулся назад и задумался. Сказанное ему – пусть и заслуженно – явно не годилось в качестве ответа.

– Дурак ты, дурак! – прошептал приползший из степи Хухры-Мухры, который все понял там, на отшибе. – Он, – эскимос едва заметно кивнул в сторону Деткин-Вклеткина, – детей совсем не так делает, как мы подумали!

– А как? – тоже шепотом спросил Случайный Охотник, фантазии которого не хватало на более чем один способ делания детей.

Эскимос Хухры-Мухры быстро показал себе на голову.

– Голово-о-ой? – сорвался на крик Случайный Охотник.

Хухры-Мухры скорбно кивнул. И почти неслышно добавил:

– Как он и все остальное делает.

– Бедный! – пожалел Деткин-Вклеткина Случайный Охотник.

Вдвоем Случайный Охотник и Хухры-Мухры снова перешли на ту сторону, куда перекосило лицо Деткин-Вклеткина и, заглянув в его добрые глаза, смущенно сказали:

– Примите наши запоздалые поздравления!

– Примите мою запоздалую благодарность, – ответил Деткин-Вклеткин и вздохнул: он не понимал, надо ли было поздравлять его с этим.

А между тем поздравлять его, вне всякого сомнения, надо. Во-первых, родителей с рождением детей всегда поздравляют (вне зависимости от того, кем становятся дети потом), во-вторых, можно ли не приветствовать на страницах настоящего художественного произведения такую любовь – любовь, не знающую границ между главами? Ибо только о любви и говорю я сейчас – о любви между мужчиной и женщиной, которая одна имеет право на существование, поскольку она одна кончается рождением детей. А какая же любовь – без детей? Если партнеры внутренне чужды друг другу, если постель, которую они делят, напоминает поле боя с окопом посередине, и если с обеих сторон этого окопа не слышно ничего, кроме грязных ругательств и проклятий, – тогда, в какую бы беззастенчивую близость партнеры ни вступили, детей им не видать как своих ушей.

А то вот еще многие считают, будто однополая взаимность – это тоже любовь. Однако какая же она, извините, любовь, когда от нее детей не бывает? Сколько находящиеся в отношениях однополой взаимности ни лезут из кожи вон, стараясь доказать всему миру, что и между ними возможна любовь той же силы, как между мужчиной и женщиной, они постоянно терпят фиаско, ибо главного доказательства любви – детей – предъявить не могут. И когда им говорят: «Вот вы тут очень много говорите о силе вашей любви. Однако, если она и впрямь настолько сильна, – где же дети?» – им остается лишь опустить бесстыжие глаза и скорбно признаться: «Увы, детей у нас никак не получается». Тогда все со смехом начинают показывать на них пальцами и кричать: «Вы только взгляните на этих двух представителей однополой взаимности: они возомнили, будто могут любить так же сильно, как и мы. А того не понимают, что мужчина и женщина – это две половинки единого целого!» Тут представители однополой взаимности начинают с ужасом вглядываться друг в друга и видят, что никакие они не две половинки единого целого, а совсем даже наоборот – два безобразных целых. И, испытав приступ отвращения друг к другу, разбегаются в совершенно разные стороны, раз и навсегда поняв бессмысленность и бесплодность своего противного человеческой натуре мезальянса.

Но – спокойно, мой читатель! В настоящем художественном произведении ничего подобного случиться, конечно же, не может. Автору претила бы и сама мысль выписывать, например, разгорающуюся страсть Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, к Ближнему или становящееся все более явным влечение Ядрени Фени к Кузькиной матери… ни к чему все это, мой читатель! Нам ли с тобой идти на поводу у модных литературных веяний, уподобляясь тем мужчинам, которые со знанием дела описывают безрадостную жизнь лесбиянок, и тем женщинам, которые поднаторели на жалостливых рассказах о гомосексуалистах? Зачем, о мой читатель, тебе и мне выносить их сор из нашей избы? Ведь в настоящем художественном произведении что самое привлекательное? Самое привлекательное в нем – целомудрие, которое просто хлещет водопадом с безыскусных этих страниц. Впрочем, целомудрие, конечно, есть отнюдь не единственное достоинство настоящего художественного произведения – не понаслышке знакомы автору и приступы любви невиданной силы: как приступ, только что продемонстрированный на примере Деткин-Вклеткина. Любви, именно и нашедшей свое неоспоримое доказательство в появлении на свет вышеназванного плода – нежданно-негаданно сорвавшегося наземь с благоуханного древа!

А потому от всей души поздравим Деткин-Вклеткина – и вместе с ним ту, чьего имени мы с тобой, о мой читатель, не назовем! Впрочем… вот как интересно получается: мы этого имени кому не назовем? Явно ведь не Деткин-Вклеткину: он-то точно знает, что любит только одну женщину – и никого другого, а значит, никто другой (во всяком случае, в этом произведении!) от него родить не должен. И уж тем паче – не Марте, которая (как мы знаем из предшествующей главы) давно родила, так что скрывать сей факт от нее самой уже поздно. Поздновато скрывать его и от других действующих лиц и их исполнителей… типа Редингота или Кунигундэ, которым болтливый автор настоящего художественного произведения даже представил вышеозначенный плод по имени (даже по двум именам: Татьяна и Ольга). Но все равно… что бы там ни было, а имени матери мы не назовем – имеем полное право! Имени не назовем, а обладательницу имени – вместе с Деткин-Вклеткиным, как сказано, – поздравим: поздравляем, дескать, вас обоих – так держать!

Ну, и… бросив мать с ребенком, пойдем дальше – куда шли, уже без остановок. А придем внезапно… опять, получается, в Японию – терпи, читатель: на сей раз это Деткин-Вклеткин сюда нас завел, он уже, стало быть, весь земной шар обогнул. Выходит, что не в ту сторону бедолага пошел, в какую ему следовало, – да только с кем не бывает!

У самого входа в Японию Деткин-Вклеткина встретила Умная Эльза. Она никогда не видела его прежде, но, увидев, сразу узнала и громко сказала:

– Здравствуйте, мой дорогой Деткин-Вклеткин, и добро пожаловать!

С этими трогательными словами она протянула Деткин-Вклеткину хлеб-соль на тут же проворно вытканном ею рушнике.

Приняв хлеб-соль и страстно поцеловав их в губы, Деткин-Вклеткин прослезился и спросил:

– Что мне с этим делать?

– Съедите на досуге, – нашлась Умная Эльза, но, вспомнив откуда-то, что Деткин-Вклеткин питается только духовной пищей, схватила себя за язык и чуть не вырвала его с корнем, вскричав: – Язык мой – враг мой!

Деткин-Вклеткин едва успел остановить ее, не то, конечно, плакал бы язык Умной Эльзы горючими слезами. А так язык весело рассмеялся и продолжал функционировать, сказав:

– Имелось в виду, разумеется, не съесть, а отдать Марте – чтобы она сделала голубя или голубицу из хлеба-соли.

– Где ж мне сейчас Марту-то взять? – озаботился Деткин-Вклеткин.

– Имелось в виду, – незамедлительно исправился язык, – не сейчас отдать, а при случае!

– Так… зачерствеет же хлеб! – растерялся Деткин-Вклеткин. – Голубей и голубиц только из свежего лепят… Соль же при этом вообще не добавляют, ибо слепленного не едят – им любуются.

– А-а-а… – протянул язык и замолчал, вспомнив вкус заживо съеденной им в далеком прошлом голубицы из хлеба.

– Тут вот два спутника со мной, – опомнился представить Случайного Охотника и Хухры-Мухры Деткин-Вклеткин, возвращая хлеб-соль Умной Эльзе.

Спутники расшаркались.

– Хорош шаркать! – воскликнула Умная Эльза, не выносившая шаркунов, и быстро проглотила хлеб-соль, чтобы больше не говорить о хлебе-соли ни слова.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры притихли и затравленно посмотрели на Умную Эльзу.

– Строители-то где? – бодрым голосом поинтересовался Деткин-Вклеткин, чтобы сгладить неловкость.

– Это кого конкретно Вы имеете в виду? – вроде как невпопад спросила Умная Эльза.

– Тех, кто строит Абсолютно Правильную Окружность из спичек. – Деткин-Вклеткин был, как всегда, наготове.

– Ах, те-е-ех… Их больше нет с нами.

– Умерли? – ужаснулся Деткин-Вклеткин.

– Не все, кого нет с нами, умерли, – подвела под свой ответ логическую основу Умная Эльза. – Например, Сын Бернара тоже нет с нами, но это не означает, что он умер. Что же касается строителей, то они, закончив работу, разбрелись кто куда.

– Как это – «закончив работу»? – оторопел Деткин-Вклеткин. – Они ведь должны были линию из спичек до нас дотянуть… а не дотянули! И потому мы здесь.

– Так Вы разве не в Северном Ледовитом океане строили? Если да, то вам навстречу двигались не из Японии, а с севера России… Из Японии же навстречу никто никому не двигался – и к Японии никто не двигался. Япония суверенно Окружность строила.

Деткин-Вклеткин стоял и хлопал глазами в ладоши: получалось, что он, Деткин-Вклеткин, в данный момент якобы находился в Японии.

– То-то мне показалось, – признался он, – что шли мы больно долго… Я думал, здесь север России и есть!

– Здесь Япония, в которую Вы с юга пришли, подобно одному из патриархов, – сообщила памятливая Умная Эльза. – Я так полагаю, Вы весь земной шар обогнули… как тот маленький-горбатенький, который все поле обскакал.

– Что за маленький-горбатенький? – Образ определенно не понравился Деткин-Вклеткину.

– Да серп! – добродушно рассмеялась Умная Эльза. – Не понимаю, чего Вам не нравится… Красивый образ!

– Краше некуда, – огрызнулся Деткин-Вклеткин. – А кто дал Японии право Окружность строить – тем более суверенно?

– Право строить Окружность дал Японии Японский Бог. Право же строить суверенно дала Японии я.

– Ох, ни фига себе! – вырвалось у Случайного Охотника. – Ну, Японский Бог – дело понятное, а Вы-то Японии кто такая?

– Я Японии – защитница! – не обращая внимания на хамство, с гордостью сказала Умная Эльза.

– Покажите мне то, что тут построено, – с угрозой в голосе произнес Деткин-Вклеткин.

Умная Эльза испугалась угрозы.

– Не покажу. Вам этого не понять. Потому что Вы фанатик.

– Откуда Вы знаете, что фанатик? – смутился Деткин-Вклеткин.

– По глазам видно. У Вас в глазах блеск такой нездоровый появляется, когда Вы про Окружность говорите.

– Какая она наблюдательная! – шепнул Хухры-Мухры Случайному Охотнику. – Меня тоже глаза Деткин-Вклеткина всегда пугали…

– У Деткин-Вклеткина нету глаз. У него один дух! – пристыдил Случайный Охотник товарища, а Умной Эльзе, которая явно не пришлась ему по сердцу, сказал: – Вы как с патриархом разговариваете?

– Никакой он не патриарх, – обиделась за Деткин-Вклеткина Умная Эльза. – А наоборот даже – мужчина в самом собственном соку!

– Гаже не скажешь, – вяло отнесся Деткин-Вклеткин, вглядываясь в даль. Из дали уже спешила к нему компактная толпа в несколько миллионов японцев, причудливым образом прослышавшая о пришествии с юга очередного патриарха. По пути японцы спорили:

– И вовсе это не новый патриарх, а все тот же. Он просто второй раз с юга пришел, чтобы испытать нас!

– Да бросьте Вы! Была ему охота нас испытывать… патриархи испытаниями не занимаются! Испытатели занимаются, а патриархи – нет. Патриархам все по фигу, на то они и патриархи.

– По фигу все пофигистам, а не патриархам – Вы понятия-то разводите, что ли, как-нибудь…

– Пофигисты и патриархи – одно и то же. Каждый патриарх пофигист!

– Но не каждый пофигист – патриарх. Я вот знаю одного пофигиста – так ему до патриарха еще миль сто просветленным дерьмом плыть!