Давайте напишем что-нибудь

– Вот это вот «по-честному»… – скривились мертвецы. – Если по-честному, то можно сразу и закончить: по-честному – мы ничего не имеем. Лучше всего обстоят дела в Северном Ледовитом океане и в Швейцарии, но и там дела обстоят плохо.

Если бы глаза у Кунигундэ еще не были вытаращены, она обязательно вытаращила бы их сейчас:

– Вы же сказали, «в основном» и «в общих чертах» все готово!

– Так всегда говорят… это устойчивый оборот. Но сегодня и на это «в основном» уже взгляд пересмотрен. Теперь полагают, что Абсолютно Правильную Окружность из спичек можно будет считать полностью и окончательно построенной лишь тогда, когда ее проложат по всему миру. А тут еще Карл Иванович и иже с ним: он заявил, что и это не будет полное и окончательное построение Окружности – что для полного и окончательного ее построения требуется включение в проект и того света тоже. И что тот свет даже важнее, чем этот, и что…

– Погодите! – остановила словоизвержение Кунигундэ. – Какая-то дурацкая получается логика. Масштабы Абсолютно Правильной Окружности из спичек были ведь заданы изначально – с поправкой на то, что мы будем считать результат достигнутым, несмотря на некоторое несовершенство периметра… Даже несмотря на своеобразный вклад в дело построения Окружности, сделанный Японией!

– Вот именно: с поправкой, – нудно сказали мертвецы. – А теперь все поправки отменены: говорят, нельзя называть «абсолютным» то, что не абсолютно.

– Но ведь ничто же не абсолютно! – просто уже криком закричала Кунигундэ. – Тут как с горизонтом: достигнутая линия горизонта – уже не линия горизонта, но это никому не мешает пользоваться понятием «горизонт»…

– Понятием горизонта – не мешает, а понятием окружности – мешает. Карлу Ивановичу мешает.

– А почему это вдруг все так озабочены тем, чтобы удовлетворять требования Карла Ивановича? Он кто, в сущности, такой?

– Он вождь, – просто сказали мертвецы. И вздохнули.

– Его выбрали вождем? – уточнила Кунигундэ.

– Вождей не выбирают. Это вожди выбирают нас. Карл Иванович пришел с того света – весь в мехах – вместе с бабой своей, с большой буквы, тоже в мехах, и сказал: «Я ваш вождь, идите за мной». И все пошли.

– Просто каменный век какой-то! – возмутилась Кунигундэ. – И что – Редингот тоже пошел? Редингот же сам был вождь!

– Редингот не вождь, а бог – различать такие категории надо. Во всяком случае, Японский Бог. И он сказал, когда такой дележ пошел: богу, говорит, богово, а кесарю – кесарево. И освободил Карлу Ивановичу дорогу.

– А сам с чем остался?

– С чем и был – ни с чем. Остальные же, кто около него начинал, уже до этого сошли с круга.

– Как это – «сошли с круга»?

– Ну, как… Марта забеременела, Кузькина мать возжаждала земной славы, Ближний и Сын Бернар занялись поисками человеческих ценностей… Только одна Умная Эльза осталась прежней, но Редингот запретил ей покидать Японию, когда тут все это началось.

– А Деткин-Вклеткин? Мне Редингот про него тоже рассказывал… во время случайной близости.

– Деткин-Вклеткин-то… Он, вроде, потерялся в ледяных просторах – вместе с эскимосом Хухры-Мухры и Случайным Охотником. От них долго не было вестей: наверное, они замерзли насмерть. Так что Редингот оказался совсем один – и сказал всем своим: «Ну, живите как знаете, а я оставляю себе только Татьяну и Ольгу, ибо она чиста и невинна, как все дети».

– И Марта согласилась?

– Конечно! Потому что ее и Ближнего с Кузькиной матерью как раз в этот самый момент арестовывал Карл Иванович. И арестовал. За измену идее. И многих других арестовал, за то же самое. В общем, как всегда: репрессии, облавы… сами знаете! Только вот Сын Бернар, говорят, убежал и подался в партизаны. Но ведь от благородного Эдуарда не уйдешь…

– Так вот, значит, с кем благородный Эдуард спелся! – воскликнула Кунигундэ.

И добавила:

– Ну ладно…

И глаза ее, давно уже вытаращенные, сверкнули как две шаровых молнии.

ГЛАВА 32

Пейзажная зарисовка ни к селу ни к городу

Традиционный литературный прием отжил свое – это вам любой мало-мальски пристойный современный писатель скажет. Попроси такого писателя украсить выходящее из под его пера творение пейзажной зарисовкой – он тебе все глаза выцарапает. И пойдешь ты слепым по белу свету, проклиная каждую невидимую (тебе) былинку: дескать, будь ты неладна – и чтоб ты загнулась ближайшей холодной ночью! А писатель отправится за тобою следом, ухмыляясь как ни в чем не бывало и сознавая свое превосходство. Превосходство его – да и всей писательской братии – прежде всего в том, что такими ветхими категориями, как пейзажная зарисовка или портрет персонажа, они давно уже не мыслят. Чем же они мыслят? – спросите вы меня. Но в ответ на ваш вопрос я только загадочно улыбнусь и ничего не скажу. Догадайтесь сами.

Для этого достаточно взять любое сегодняшнее произведение – причем ни в коем случае не читать, а только пробежать глазами четверть странички, и все! Уверяю вас, что на этой четверти странички успеет произойти масса всего (действие, действие, действие!): дочь покинет отчий кров вместе с шейхом из арабских эмиратов, сын свяжется с наркоманами, от чего мать сляжет, потеряв память и видом своим вогнав в могилу отца, на плечах которого крупное предприятие, каковое немедленно перейдет в руки соперницы матери, на ваших глазах отравившей местное озеро испражнениями инопланетян, хранимыми ею в пуленепробиваемом сейфе с тех самых пор, когда вышеозначенная мать увела у нее из-под носа хорошенького пришельца, произведшего на свет вышеозначенного сына, чьи дружки отмывают деньги, вкладывая их в очистительные сооружения, в то время как основные доходы отдаются вышеозначенному шейху, на поверку оказывающемуся владельцем заводов, газет, пароходов, нефтяной компании, а стало быть – виновником сброса отходов производства в вышеозначенное местное озеро да еще и трансвеститом.

Что поделаешь, дорогие мои, искусство письма есть искусство ин-три-ги! Нету интриги – не дадут и денег. Вот почему те, кому нужны деньги, изо всех сил стараются, чтобы интрига была и чтобы ее было много. Но покойному автору настоящего художественного произведения деньги уже не нужны – так что он смело может позволить себе чуть-чуть урезать интригу и украсить выходящее из-под его пера творение (автор пишет его именно пером – и не из эстетства, а дабы оное творение впоследствии не вырубили топором, как девственный лес) величественным пейзажем, пополнив тем самым сокровищницу мировой литературы еще одним бессмертным описанием вечно живой природы, по которой так стосковалась душа как отечественного, так и зарубежного читателя.

Совсем недавно, кстати, автор получил закапанное слезами письмо от одного отечественного читателя, несколько лет пытавшегося найти хоть какую-нибудь пейзажную зарисовку в родной литературе. И что же вы думаете – не нашел! Даже обращение к библиотекарю не помогло, ибо библиотекарь уставился на читателя как баран, в невежестве своем уподобив читателя новым воротам (!), и вообще не мог вспомнить значений таких, например, слов, как «небо», «солнце», «дерево», «птица» и других подобных… Выветриваются из сознания современника эти простые ценности. Далее в письме читателя значилось, что отныне вся надежда у него – на покойного автора настоящего художественного произведения, который якобы один-одинешенек отвечает за присутствие матери-природы в художественном дискурсе эпохи.

Обремененный столь высокой ответственностью, покойный автор взял на себя задачу не оплошать и вот… собирается это сделать (то есть не оплошать) прямо сейчас и здесь. А чтобы у иных коварных читателей не было искушения пропустить данную главу за ненадобностью, он так умело встроит ее в повествовательную ткань художественного целого, что пропустившие эту главу навеки потеряют ориентацию в пространственно-временном континууме текста и, даже если – опомнившись! – вернутся сюда позднее, то никогда не смогут найти в ней того, что в свое время дало бы им внимательное и вдумчивое ее прочтение, ибо – будет уже поздно.

Ну, что ж…

Робкое утреннее солнце, осторожно выглядывающее на свет Божий, только начинало золотить верхушки окрестных дубов, буков, грабов, кленов, ясеней, лип, елей, ив, рябин, ольх, баобабов, а также наиболее высоких кактусов. Просыпающиеся птицы – жаворонки, ласточки, скворцы, грачи, пеночки, синицы, снегири, сороки, вороны, аисты, попугаи, орлы, ястребы-их-мать и коршуны – приноравливались к тому, как и где им взять первую ноту (до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до второй октавы) последнего летнего дня, в то время как лесная живность – белки, зайцы, лисы, медведи, волки, кабаны, муравьи и обезьяны – либо уже приступили к своим повседневным заботам, либо заканчивали бурную ночную жизнь и отправлялись на тяжело заслуженный отдых.

На траве как общем понятии блестели капельки и капли росы, по которой еще не прошлась коса пахаря, ибо в лесах, как всем известно, не косят, а косят на полях и лугах. Что касается полей и лугов, а заодно уж и полян, долин, просек, делянок и прочих открытых взору мест, то на них тоже еще не косили, но уже собирались косить: издалека доносились песни косцов. Однако, поскольку люди (в данном случае – косцы) не принадлежат к понятию «пейзаж», не будем о них. А вот тучные злаки – овсы, ржи, пшеницы, ячмени и другие – уже совсем склонились к щедрой земле, словно шепча: «Пора, пора сжать нас – и сжать как можно крепче!» Впрочем, жнецов поблизости и в помине не было – были только косцы, о которых мы договорились молчать. Так что на задушевный шепот злаков ответить было фактически некому. Могли бы, конечно, ответить вышеперечисленные птицы (звери и насекомые – едва ли), однако они тут как-то ни при чем.

Между тем начало светать, причем довольно сильно. Теперь стало видно все, что в предрассветном сумраке обычно ускользает от взгляда наблюдателя природы. Буйные, как психбольные, заросли папоротников, мхи и лишайники предъявили все мыслимые и немыслимые оттенки зеленого – малахитовый, изумрудный, нефритовый, муаровый, бутылочный, салатовый, фисташковый, оливковый, хаки, болотный… Такое многообразие оттенков можно видеть лишь на рассвете, когда краски особенно ярки: мир словно умыт дорогим туалетным мылом и выполоскан в реке. Вон, кстати, и река: она ослепляет своим блеском – и лишь закрыв глаза можно видеть, как играют в ее волнах рыбки: караси, плотва, щуки-с-руки, сомы, камбалы, салаки, дельфины, акулы, пираньи. На берегу беззаботно (и действительно… какие у них заботы?) нежатся нерпы, морские котики и такие же львы. Деловой походкой идут к воде пингвины, принимают утренний душ слоны. Тут и там мелькают, как медсестры в реанимации, бабочки: капустницы, лимонницы, крушинницы, желтушки шафранные, махаоны, цирцеи, икары, павлиньи глаза (дневные), медведицы (геры и четырехточечные)… Разноцветными сачками ловят их бесстрашные дети, с веселым визгом уворачиваясь от кобр, гремучих змей, анаконд и питонов, а также от выползших далеко на сушу крокодилов и аллигаторов. Детям здесь настоящий рай: залезая на деревья, они лакомятся яблоками и грушами, бананами и апельсинами, кокосами и манго, дразня прячущихся в тенистых кронах рысей, пантер и пум. Впрочем, дети тоже не составляют предмета пейзажа – забудем о них.

А вот грибы и ягоды – составляют. И, между прочим, их тут видимо-невидимо: просто куда ни плюнь – либо в гриб, либо в ягоду попадешь. Поэтому все грибы покрыты шляпками, а ягоды – листиками: чтобы не заплевали. Терпкий запах грибов и ягод столбом стоит над лесом, валя с ног снующих мимо косуль, оленей, лосей и зубров. Одурманенные этим запахом, косули, олени, лоси и зубры лежат, не шевелясь и напоминая битую дичь на старинных фламандских натюрмортах.

Каждая былинка славит Создателя – хор чистых голосов поднимается к самым облакам и пропадает в неведомых сферах: там, где синева и золото разгорающегося над землей солнечного диска. День будет славным.

«День будет славным!» – так и думал Деткин-Вклеткин, идя вперед, но успевая замечать вокруг себя красоту окружающего мира и изредка делясь впечатлениями со Случайным Охотником и эскимосом Хухры-Мухры. Те отвечали ему голосами, исполненными благоговения, ибо давно уже преодолели в себе потребительское отношение к матери-природе: застрелить, освежевать, съесть. Дуло ружья Случайного Охотника затянула паутина…

Они уже не помнили, когда тронулись в путь и сколько прошли. Вообще говоря, идти – это была идея Деткин-Вклеткина: она осенила его после того, как ожидание идущих навстречу строителей Абсолютно Правильной Окружности из спичек затянулось совсем уже непростительно – просто в узел затянулось! Разрубив узел ледорубом, позаимствованным у Хухры-Мухры, Деткин-Вклеткин сказал:

– Всё. Пора в путь. Пойдем навстречу тем, кто идет навстречу нам, – и, если там запарка, поможем им прокладывать траекторию вплоть до того участка, на котором мы остановились. Это лучше, чем ждать-прохлаждаться!

Эскимос Хухры-Мухры и Случайный Охотник, у которых от вынужденного прохлаждения уже начали отмерзать конечности, от всего сердца согласились, что прохлаждаться дальше не только не имеет смысла, но и просто опасно. Деткин-Вклеткин, хоть и обрадовался их согласию, все же позволил себе высказать удивление по поводу отмерзающих конечностей.

– Вы же северные люди, – сказал он соратникам, – и должны быть приспособлены к местным температурам!

– К температурам мы приспособлены, – ответили те, – мы к бездействию не приспособлены. Раньше-то как было… мы ходили себе дичь постреливали да поедали, да жир подкожный накапливали… а теперь мы всего этого не можем больше и от дичи нас тошнит. Мы же переродились, причем на Ваших глазах! И отныне не видим смысла в нашей прошлой жизни, а видим смысл лишь в Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Вот и замерзаем.

– Опять непонятно! – возразил Деткин-Вклеткин. – Если вы теперь этой идеей живете, то она должна вас греть – как меня греет! Потрогайте, какой я теплый.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры потрогали: Деткин-Вклеткин действительно был теплым, что твой самовар.

– Ух ты! – восхитились они. – Вы правда очень теплый… Это потому что в Вас сознания много. А в нас сознания еще не так много – отсюда и отмороженные конечности.

– Так вы не жир накапливайте, а сознание! – пожурил их Деткин-Вклеткин. – Чего сознание-то не накапливаете?

– Да мы накапливаем… только медленно.

После этого честного разговора и других подобных ему честных разговоров решено было отправиться вперед.

– Вас не интересует, куда именно вперед? – на всякий случай осведомился Деткин-Вклеткин.

– Нет, нет, не интересует, – закричали Случайный Охотник и Хухры-Мухры, – лишь бы вперед!

И они пошли вперед. Тундра сменялась степью, степь – пустыней, пустыня – саваннами, саванны – джунглями, джунгли переходили во что-то уже совершенно географически аморфное, а они все шли и шли. Останавливались лишь один раз, причем в самом начале. Тогда Деткин-Вклеткин неожиданно вздрогнул и сказал:

– Я только что стал отцом.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры внимательно посмотрели сперва на него, потом по сторонам, но никакой перемены не увидели и спросили:

– В чем это проявилось?

– Замечательно глупый вопрос! – оценил Деткин-Вклеткин, но на вопрос ответил: – Проявилось это в том, что у меня родился ребенок.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры опять внимательно посмотрели сначала на него, затем по сторонам и ужасно сильно опечалились.

– Вы чего так опечалились? – поинтересовался Деткин-Вклеткин.

– Закат интеллекта, – в один голос ответили ему два собеседника, – есть зрелище удручающее.

Деткин-Вклеткин помолчал, пытаясь соотнести высказывание с ситуацией, но, не сумев, заключил:

– Сказано красиво… только ни к селу ни к городу, как пейзажная зарисовка в начале главы. Впрочем, в этой главе и всё так, – вздохнул он.

– Нечего сваливать на главу то, что к главе никакого отношения не имеет! – сделали замечание опечалившиеся. – Если художественное произведение настоящее, в нем все уместно.

– Вы уверены? – с внезапной тоской воззвал к ним Деткин-Вклеткин. – Потому что… потому что появление ребенка не входило в мои планы.

– У Вас он и не появился, – сообщили ему в ответ. – Вы просто бредите. Отцами становятся – и дети рождаются – не в сознании, а в действительности.

– Это одно и то же, – быстро возразил Деткин-Вклеткин.

– Вы хотите сказать, что сознание и действительность суть одно и то же? – захотели строгости философских дефиниций Случайный Охотник и Хухры-Мухры (получалось, что они все время говорили дуэтом, как братья Гонкуры).

Деткин-Вклеткин поморщился: его смущала всякая примитивность.

– Я хочу сказать, – жирно подчеркнул он, разгадав замысел братьев Гонкуров, – что действительность сознания и действительность бытия суть одна и та же действительность… если вам так необходима строгость философских дефиниций!

От этой совсем уж большой строгости философских дефиниций у Случайного Охотника и Хухры-Мухры засосало под ложечками: справиться с такой культурой мышления ни одному из них явно было не под силу. Правда, они поднатужились лететь, но тут же замертво упали на землю, предварительно спросив:

– Что Вы практически имеете в виду, Деткин-Вклеткин?

– Практически, – снизошел тот, – я имею в виду следующее: в действительности я только что стал отцом, каковым до этого не был. Эту перемену во мне и зарегистрировало мое сознание… чуткое к подобного рода вещам.

– И что же конкретно сказало Вам Ваше чуткое к подобного рода вещам сознание? – не отставали Случайный Охотник и Хухры-Мухры.

– Конкретно оно сказало мне: ты только что стал отцом! – уже с раздражением ответил им Деткин-Вклеткин. – Это конкретно оно и сказало мне, даже не позаботившись о том, чтобы подготовить меня к такому повороту событий.

– Хорошо, – согласились приставучие собеседники, – зайдем с другой стороны. – Как отразится этот поворот событий на Вашей и на нашей с Вами жизни?

– Никак, – вздохнул Деткин-Вклеткин.

– Но разве перемены в личной жизни не всегда отражаются на общественной деятельности? – совсем далеко зашли в своем любопытстве Случайный Охотник и Хухры-Мухры.

Тут уж настало время Деткин-Вклеткину оторопеть. Оторопев, он спросил:

– Что Вы называете «общественной деятельностью»?

– Так… построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек, – растерялись собеседники, – разве это для Вас не общественная деятельность?

Деткин-Вклеткин предусмотрительно схватился за бока – и только после этого расхохотался:

– Во-о-от вы о чем! Ну нет, дорогие мои… построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек никогда – слышите, никогда! – не было для меня сферой общественной деятельности, что я и попросил бы Вас зарубить друг у друга на носах. Фигурально, конечно, выражаясь! – добавил он, заметив опасное движение Случайного Охотника в сторону висевшего у него на поясе ледоруба.

Случайный Охотник отпустил ледоруб, но не проследил за челюстью – и челюсть у него отпала. У Хухры-Мухры тоже отпала, но он справился с ней быстрее, чем Случайный Охотник, и спросил:

– То есть… как же… не было сферой общественной деятельности? Что же это, если не труд во славу величайшей из идей человечества, от имени которой Вы мою юрту сносить хотели? – Хухры-Мухры внезапно очень захотелось начинать жалеть свою юрту, хоть и давно пропавшую из виду.

– Величайшая из идей человечества… – вздохнул Деткин-Вклеткин, – всегда была для меня воплощена в Марте. Так что Абсолютно Правильная Окружность – мое сугубо личное дело. Это ради Марты я шел за идеей и хотел сносить вашу юрту.

– Ради женщины… бабы! – взревел эскимос Хухры-Мухры, тонко воспроизведя интонацией этически сложный фрагмент русской народной песни «Из-за острова на стрежень» (а именно фрагмент «нас на бабу променял!» – если кто-то не понял того, на что я так прозрачно намекаю).

Эскимосу Хухры-Мухры показалось, будто чужая земля уходит из-под его ног.

– Вы… Вы… – зашелся он, – Вы же вот сейчас стоите и… стоите и лишаете меня единственного, что у меня есть!

– А что у Вас есть? – ради интереса спросил Деткин-Вклеткин.

– Возможность мыслить масштабнo, вот что! – взлетел под небеси Хухры-Мухры.

– Подумаешь… – не осознал размеров трагедии Деткин-Вклеткин. – Невелика потеря!

– Да Вы же… Вы же кто – после этого? – Было понятно, что Хухры-Мухры задал этот вопрос самому себе. От него самого присутствовавшие и ждали ответа, который последовал непродолжительное время спустя и имел вид приговора: – Вы же после этого на-се-ко-мо-е!

Деткин-Вклеткин попытался примерить на себя новый идентитет, но идентитет не налезал.

– Придется объясниться, – смущенно сказал он эскимосу.

– И объяснюсь! – крикнул тот и немедленно впал в риторику. – Я думал, что Вы титан! Я думал, что Вы колосс! Я думал, что Вы… атлант, который держит на себе мироздание! Который управляет светилами и стихиями… Устами которого глаголет универсум… И мощной дланью которого я, заполярное ничтожество, причислен к клану небожителей. До Вашего прихода жизнь моя была пуста и бесцветна. Вы дали ей содержание, дали краски, Вы раскрыли мне глаза на то, что не единой вяленой нерпой жив человек, но и идееееююю… – Тут Хухры-Мухры запутался в гласных, упал в степную траву и зарыдал.

– Вон как убивается, – подал голос Случайный Охотник и с интересом инженера человеческих душ уставился на сотоварища. – Мне бы так ни в жисть не убиться!

Эскимос выл и катался по степной траве.

– Я только не понимаю, чего он так… – поделился недоумением Деткин-Вклеткин.