Давайте напишем что-нибудь

– Вы пальцем-то на курок указательным жмите! – чуть ли не рассердился Деткин-Вклеткин.

– А я чем, по-вашему, жму? Я пальцем и жму! Чем же еще можно жать – скажите на милость! – Теперь Случайный Охотник чуть не плакал. Он подошел совсем близко к Массовому Читателю и приставил дуло ружья к его виску.

Курок не спускался.

Неожиданно Случайный Охотник повернулся вправо – и выстрелил в пустое пространство. Ненароком оказавшийся там марал свалился на снег. Резко вернувшись в прежнюю позицию, Случайный Охотник снова занажимал курок.

Курок не спускался.

– Ну и жизнь настала… ни тебе по ряхе съездить, ни застрелить кого! – сказал Случайный Охотник с отчаянием.

– Что и требовалось доказать! – неожиданно расхохотался Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры посмотрели на него с интересом и недоверием.

– Да, да, да! – горячо заговорил Деткин-Вклеткин – так горячо, что под ногами у него захлюпало. – Тот психологический эксперимент, в котором мы все некоторое время участвовали, можно было назвать «Вот что делает с человеком приобщение к великой идее!» – Он выразительно, как Леонардо ди Каприо, посмотрел на Случайного Охотника. – Теперь, дорогой мой, Вы и сами видите, что Вы уже не прежний Случайный Охотник, стреляющий напропалую и поражающий случайными пулями кого придется! Теперь Вы не убиваете без необходимости… Охота для Вас теперь – это только средство не умереть от голода…

– А как быть с маралом, подстреленным без необходимости? – придрался без необходимости Хухры-Мухры.

– Я сейчас съем его, – пообещал Случайный Охотник и принялся освежевывать тушу. Освежевав ее, Случайный Охотник начал солить маралье мясо и, засолив, съел все без остатка. Шкуру животного Случайный Охотник высушил, свернул в рулон и протянул рулон Хухры-Мухры: – Вот. Будете нежиться… – сказал он, стесняясь своей щедрости.

– Спасибо, – растроганно сказал Хухры-Мухры. – Я всегда мечтал нежиться на шкуре, только я не умею этого… нежиться.

– Я покажу как, – пообещал Случайный Охотник и осмотрительно добавил: – Не здесь…

Хухры-Мухры благодарно кивнул и спросил Деткин-Вклеткина:

– А он, Случайный-то Охотник, что ж… больше и в голову мне стрелять не будет? У меня ведь уже вся голова как решето…

– Больше не будет, – твердо пообещал Деткин-Вклеткин. – У него теперь другие ценности.

– Точно, – сказал Случайный Охотник, – другие! Я это и сам чувствую.

– Какие же теперь у Вас ценности? – не без подозрительности спросил Хухры-Мухры.

– Более всего, – охотно отчитался Случайный Охотник, – я ценю равенство, братство и счастье всех народов на земле!

– Всех народов? – сраженный масштабностью обобщения, переспросил Хухры-Мухры.

– Всех без исключения, – подтвердил Случайный Охотник и на всякий случай добавил: – В том числе и многострадального эскимосского народа.

– А как насчет желания славы? – хитро подмигнул Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник вздохнул:

– Вот с этим по-прежнему проблемы. Хочется славы-то! Чтобы на одной стороне полосы – Мадонна, а на другой – я…

– Лучше я! – возразил Хухры-Мухры, тоже имевший с Мадонной личные счеты.

– С какой это стати – Вы? – заупрямился Случайный Охотник.

Оставим их, дорогой читатель, разбираться в том, кто из них более подходит в качестве спутника Мадонне, – оставим их!.. Они, так сказать, в своей стихии: привычные к морозу, умеющие позаботиться о себе… крепкие, как орешки2, индивиды… Орудующие ледорубами и ружьями. Пожирающие маралов, песцов, нерп… Они разберутся с Мадонной и заживут себе дальше – орудуя, как ледорубами и ружьями, новыми своими ценностями: равенством, братством и счастьем всех без исключения народов на земле!

Но где же Деткин-Вклеткин? Тот самый Деткин-Вклеткин, который и есть главный герой нашего художественного произведения? Где он, спрашиваю я тебя, о мой читатель? Помнишь ли ты, о забывчивый, что он в последний раз Бог знает когда вкусил духовной пищи – и с тех пор ходит на тощий желудок? Поставь себя на его место… нет, положи себя на его место, ибо Деткин-Вклеткин уже прилег на лед, не в силах больше стоять на ногах. Положи себя на его место и себя же спроси: так ли уж неисчерпаемы человеческие силы?

Деткин-Вклеткин лежал на снегу. Картины детства возникали перед его глазами… Ленинград, брега Невы – причем левый и правый одновременно. И бегущая по брегам Невы на зов девочка в трусиках горошком… девочка по имени Марта. Зеленая Госпожа. Крохотная фея необозримой Окружности из спичек. Это для нее он здесь… хотя, казалось бы, чтó Деткин-Вклеткину она, девочка в трусиках горошком? Это когда-то совсем давно, в незапамятные времена, единственной насущной необходимостью казалось ему найти ее и рассказать ей о том, что ничего другого, кроме Марты, Марты, Марты, не было в его жизни, но теперь… теперь это уже ни к чему. Их навеки связало общее дело – но его, Деткин-Вклеткина, роль в этом деле только что сыграна. Крохотная фея необозримой Окружности из спичек и ее беспокойный спутник в старомодном пальто будут довольны им… вот и славно! Деткин-Вклеткин закрыл глаза (внимание, читатель!).

– Опять и опять взываю к Вам: что Вас так гнетет? Чувствуете себя неважно? – Хухры-Мухры, теряя терпение, уже битую четверть часа тряс Деткин-Вклеткина за грудки.

Деткин-Вклеткин, из последних сил в третий раз пряча зябкие свои грудки под двойной тулуп, улыбнулся еле заметной улыбкой: такими улыбками улыбаются в предчувствии близкой смерти (внимание, читатель!).

– Да нет… Чувствую-то я себя отлично! – солгал Деткин-Вклеткин. – А гнетет меня то, что я уж, наверное, и не увижу (внимание, читатель!) – плодов труда тех, кто должен был двигаться нам навстречу. Не то работают они слишком медленно, не то сбились с пути. Но они будут здесь: они дотянут конец своей линии до начала нашей, и тогда… – Тут силы оставили Деткин-Вклеткина, и он… (последнее предупреждение, читатель: потом не до того будет!) умолк.

– Вы погодите… это! – сказал Хухры-Мухры.

Деткин-Вклеткин не ответил: он лежал с закрытыми глазами.

– Вы… Вы почему не отвечаете-то, не отвечаете-то почему? – совсем встревожился Хухры-Мухры.

– Разве Вы что-нибудь спросили? – синими губами произнес Деткин-Вклеткин.

– Нет-нет… это я так, – пробормотал Хухры-Мухры и тяжело вздохнул.

Случайный Охотник, за время этого короткого разговора подстреливший и повяливший голубого песца, подошел к лежащему на снегу Деткин-Вклеткину и пригрозил:

– Если Вы сейчас же не съедите кусок мяса, я сам запихаю его в Вас!

– Вы стали человеколюбивым, – приоткрыл глаза Деткин-Вклеткин. – Но так и остались тупым.

– Вот-вот, – обрадовался Хухры-Мухры. – Я всегда говорил, что он тупой.

– Я не тупой, – обиделся Случайный Охотник. – Я просто недоверчивый.

– Как Вы связываете эти понятия? – слабо удивился Деткин-Вклеткин.

– Напрямую, – не мудрствуя лукаво ответил Случайный Охотник. – Я не верю, что можно наесться искусством… Я, в крайнем случае, готов поверить, что это хороший десерт, но в качестве основного блюда – не верю!

– Вы прямо как Станиславский! – провел тонкую аналогию образованный Хухры-Мухры.

– И пусть! – упрямо сказал Случайный Охотник. Потом он с состраданием посмотрел на Деткин-Вклеткина, потоптался около него со своим вяленым песцом и вдруг махнул рукой, положил вяленого песца на снег и хриплым фальцетом запел – причем на удивление точно:

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата, Та-та-та-та, та-ра-ра, тата, Та-та-та-та, та-а-а-а-а, Та-та-та-та, та-а-а-а-а…

Деткин-Вклеткин даже приподнялся на локте: он посмотрел на Случайного Охотника практически с ужасом. То, что пел Случайный Охотник, был фрагмент из «Лебединого озера».

Случайный Охотник потупил взор, сбросил унты и снял штаны из шкуры. Старые голые колени Случайного Охотника, мгновенно покрасневшие на морозе, выглядели некрасиво.

– Свихнулся, – констатировал Хухры-Мухры.

Случайный Охотник, не поднимая глаз, помотал головой, вздохнул как перед прыжком в воду и тихо сказал:

– Я «Танец маленьких лебедей» умею… петь и танцевать.

– Откуда… откуда? – только и выдохнул Деткин-Вклеткин.

– Меня семилетним на большую землю возили… один раз. Я там «Танец маленьких лебедей» по телевизору посмотрел. И запомнил…

Тут он смело взглянул Деткин-Вклеткину прямо в вытаращенные теперь глаза и с мукой сказал: «Ешьте… пожалуйста», – после чего быстро пошел по снегу на носочках, снова начав старательно выводить:

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата, Та-та-та-та, та-ра-ра, тата, Та-та-та-та, та-а-а-а-а, Та-та-та-та, та-а-а-а-а…

Его некрасивые коленки сгибались плохо, руки были неестественно вытянуты в правую сторону, как будто там, рядом с ним, стоял другой маленький лебедь… такого же преклонного, как и он сам, возраста, а за ним еще и еще один, общим числом четыре – их можно было чуть ли не всех разглядеть на ледяной поверхности… И они подпрыгивали под тоненькую хриплую музыку, старательно долбя пальчиками лед и с грациозным упорством перемещаясь – четыре шага вправо, четыре влево… как полагается у маленьких лебедей.

Танцовщик напряженно смотрел прямо перед собой, стараясь ни в коем случае не сбиться и не замечая, что пальцы его давно размочалены в кровь и что танцует он по тонюсенькой алой полоске, ни разу не оступившись ни вперед, ни назад.

Закончив танец, он совсем смутился, натянул штаны и унты, отошел в сторону и сел на снег, тяжело хватая ртом ледяной воздух. Потом медленно скосил глаза – в ту сторону, где лежал Деткин-Вклеткин.

Никакого Деткин-Вклеткина там больше не лежало. С тревогой вскинув голову, Случайный Охотник увидел, что разрумянившийся Деткин-Вклеткин уже стоит рядом с ним, на твердых ногах, – и глаза его блестят, как звезды.

– Спасибо… спасибо! – полным голосом сказал Деткин-Вклеткин. – Никогда в жизни, слышите, никогда я не получал такого… такого высокого эстетического наслаждения! И никогда не видел, чтобы Душа так танцевала. Мне этого, знаете ли, надолго теперь хватит…

– На сколько? – осторожно спросил Случайный Охотник.

Деткин-Вклеткин улыбнулся, ничего не ответив. Улыбка была кроткой.

Он подал Случайному Охотнику руку и повел его, прихрамывающего, по снегу – туда, где в отдалении от них сидел и плакал образованный эскимос Хухры-Мухры.

– Вы чего? – спросил Случайный Охотник.

– От радости, – сказал тот и бережно поправил последнюю спичку, завершавшую линию. – От радости, что это я высек Вас… тебя! – изо льда.

Обнявшись, они смотрели вдаль, откуда должна была тянуться встречная спичечная линия.

Вдали ничего не было. Кроме далекого белого льда.

– Мы проживем… – сказал вдруг Хухры-Мухры. – Мы дождемся. А если что… – тут он подмигнул Случайному Охотнику, – если что, так у меня тоже кое-что есть… в пищу. У меня в юрте есть девочка вышитая – с глазками, с носиком – как живая. А волосы – из шерсти песца. И муфта из шерсти песца… Тоже искусство, Вы не говорите!

– Мы и не говорим! – в один, причем все равно тихий, голос сказали Деткин-Вклеткин и Случайный Охотник.

Позади них раздался слабый крик. Обернувшись, они увидели Массового Читателя, о котором совсем забыли. Тот лежал на снегу, доскандировывая, видимо, опять Николая Дмитриева:

Если б не имел я слух и зренье – Ро-ди-на б за-пом-ни-лась такой!

Пришлось броситься к нему и констатировать, что он при смерти.

– Он при смерти! – так и констатировал, правда, с какой-то странной интонацией, Хухры-Мухры. Потом спросил умирающего: – Да что с Вами?

– Не вынесла душа – поэта! – торжественно признался Массовый Читатель и тихо умер.

Вот как оно неловко, стало быть, получилось… Пришла-таки беда, откуда не ждали.

Ну и ладно, что ж делать теперь! Не всегда все выходит правильно – и ничего тут не попишешь. Хотя… кто ж знает, как оно правильно? Если прислушаться, например, к Ролану Барту, то очень даже начинает казаться, что читатель-то, собственно, и является главным героем художественного произведения. «Так обнаруживается целостная сущность письма, – утверждает Ролан Барт в статье под неприличным названием «Смерть автора», – текст сложен из множества разных видов письма, происходящих из различных культур и вступающих друг с другом в отношения диалога, пародии, спора, однако вся эта множественность фокусируется в определенной точке, которой является… читатель… сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст».

Автор художественного произведения приносит извинения за приведенный – в исполнение – фрагмент вышеупомянутой бартовской статьи… Зато теперь понятно, какую утрату мы с Вами понесли и почему именно с этого момента художественное целое неминуемо начинает разваливаться. Но тут что скажешь… всякое художественное целое обречено, ибо, увы, – не вечно!

ГЛАВА 27

Автор начинает осторожно закругляться, но так и не закругляется

Любой дурак знает, как это важно – вовремя уйти со сцены. Знает, а не уходит: стоит себе на сцене, стало быть, – (любой) дурак (любым) дураком и все чего-то медлит. Ему говорят: «Пошел вон со сцены!» – а он ни в какую! Этим любой дурак, собственно, и отличается от автора настоящего художественного произведения. Автор настоящего художественного произведения никогда не доводит ситуацию до критического состояния, ибо автору настоящего художественного произведения что важно? Чтобы его любили! А о какой же любви может идти речь, когда тебе говорят: «Пошел вон со сцены!»? О любви тогда идет речь, когда просят: «Не уходи со сцены! Останься хоть на миг!» В ответ же следует так вот равнодушно пообещать: «Ну, если только на миг…» – но обещания ни за что не выполнить.

Тут – незадолго до написания последнего (в жизни) предложения – автору настоящего художественного произведения сделали выговор: «Вы исчезаете, не успев появиться!» Но автор настоящего художественного произведения выговора не услышал, ибо к моменту его произнесения давно исчез, оставив после себя запах сигареты «Lucky Strike», букет ни живых ни мертвых цветов, обертку от шоколадного батончика «Mars», отпитый кофе, ручку с отгрызенной ножкой, ножку с отгрызенной ручкой, тонкую фразу «Спойте что-нибудь» и хорошее впечатление. На улице была зима и падали крупные кукурузные хлопья.

Автор точно так же мог бы поступить и сейчас… но спокойствие, любезный читатель! Точно так же автор сейчас не поступит, ибо одно дело – частное лицо с выговором на губах и совсем другое дело – ты, любезный читатель. Для автора по большому счету не имеет значения, любит ли его частное лицо с выговором на губах, в то время как значение того, любишь ли автора ты, о мой читатель (см. выше – всё выше, и выше, и выше!), трудно переоценить. Я, конечно, могу попытаться переоценить… Например, следующим образом: значение того, любишь ли ты автора, так велико, как туфли сорок четвертого размера, надетые на ногу тридцать шестого. Как шляпа сомбреро, надетая на голову пигмея. Как макси-пальто, надетое на нового русского. Но – нет, нет и нет! Ничто не годится для сравнения, ибо значение того, любишь ли автора ты, о мой читатель, еще более велико. Оно в принципе неизмеримо. Оно несопоставимо ни с чем. И за то, чтобы ты, читатель, любил автора, тот готов расстаться с последней сорочкой – той самой, в которой родился и которой с тех пор не снимал… она, кстати, и стала темой одного широко известного впоследствии куплета:

«Хороша его сорочка ровно песня – к строчке строчка!»

Даже такой сорочки не пожалеет автор ради читательской любви: чего не отдашь за нерешительно топчущуюся у твоих дверей с букетом нежных орхидей и без шапки в сорокаградусный мороз щуплую фигурку того, кто пришел принести тебе свою благодарность! Вот он, стало быть, заблаговременно сняв обувь и носки у входа в подъезд, босыми ступнями переминается у роковой черты и нервно сжимает в кармане измятый листок рыхлой тетрадной бумаги, на котором дрожащим почерком написано нехитро зарифмованное признание в любви к тебе, автору, – такого вот приблизительно содержания:

Писатель, я тебя люблю и искренне тебя молю: ты не ложи на стол пера до позднявечера с утра! Когда читаю я тебя, то забываю я себя и среди разных персонажей рыдаю я, ловец мирáжей, над блеском твоего ума – небезграничного весьма. А говорить о сердце коль, то в твоем сердце – всех нас боль: читаю – и как вновь рожусь, но все никак не наслажусь, и, словно айсберг, холодею – воспринимая всей душой твою идею! Твой скромный почитатель

Уже просто вообразить, что это тебе, тебе одному – причем покойному, посвящает сей скромный почитатель свои простые строки, вполне достаточно, чтобы в голову бросилась – как обесчещенная девушка в омут – кровь!.. Даже притом, что внешне тебе, любимому писателю, в таких случаях пристало сохранять полное спокойствие, если не сказать равнодушие, отделываясь от – якобы! – докучливого поклонника заранее заготовленными на зиму нейтральными фразами типа: «Ну что Вы, право…», «Я этого не заслужил…», «Да ладно Вам!», «Скажете тоже!», «Вы еще тут рыдать начните!», «Ну всё, хватит!», «Хорош базарить», «Отвали, моя черешня!», «Иди отсюда, рогач!»… и другими подобными. В то время, как на самом деле ты почти не в силах сопротивляться горячему – как утюг с терморегулятором, поставленным на «лен», – желанию завалить сего скромного почитателя прямо тут, на пороге – и целовать его, целовать, целовать…

Каких только картин высокой страсти подчас не рисует развитое творческое воображение!

Ладно, оставим это… тем более что настоящее художественное произведение давно начало подходить к своему концу, и время закругляться. Между тем как тут у автора открытых сюжетных линий еще пропасть… кто ж их за него закрывать будет, Пушкин? Пушкин не будет: Пушкин и «Евгения Онегина»-то не дописал… Так что, кроме самого автора, закрыть доселе открытые сюжетные линии некому. Ну, тогда… автор сам за собой всё и закроет – причем сию же минуту и начнет. И как примется закрывать одну сюжетную линию за другой – только щепки полетят!

Очнувшись после неудачного – или, наоборот, удачного, это с какой стороны посмотреть! – харакири, Умная Эльза сказала зрителям: «Концерт окончен», – скользнула счастливым взглядом по мертвому мужу с саблей в брюхе, весело улыбнулась и отправилась в Токио, на чайную церемонию, о которой она неделю назад прочитала в местной газете. Чайную церемонию объявляла жившая в столице дама в сиреневом кимоно, мать сорока детей. Причем объявляла ее только и исключительно для Умной Эльзы. В местной газете так и было сказано: «Чайная церемония в Токио только и исключительно для Умной Эльзы».

«Невежливо не пойти», – сказала себе Умная Эльза, согласилась с собой и поехала в Токио, купив на вокзале чипсов и, наконец, наевшись ими до отвала от платформы.

Дама в сиреневом кимоно встретила гостью не широко, но уютно распахнутыми объятьями. В них и упала Умная Эльза. Когда она очнулась, дама в сиреневом кимоно смотрела на нее влажными глазами.

– Расскажите мне о Нем! – попросила она.

– Что ж тут рассказывать? – усмехнулась Умная Эльза. – Он Бог.

– Я знаю, – сказала дама в сиреневом кимоно и вздохнула. – Я потому и не смогла с Ним жить. Жить с Богом – это кощунственно. Вы бы тоже не смогли.

– Я бы смогла, – зарделась Умная Эльза. – Тем более что я уже подготовилась: я посвятила себя Богу.

– Вы расчетливы, – улыбнувшись неестественной улыбкой, сказала дама в сиреневом кимоно.