Давайте напишем что-нибудь

– Да бросьте Вы! – улыбнулась естественной улыбкой Умная Эльза. – Кто ж рассчитывает на Бога?

– Что это мы с Вами все топчемся да топчемся! – захлопотала дама в сиреневом кимоно. – Присядьте, пожалуйста! На корточки.

– Прямо здесь? – смутилась Умная Эльза.

– Зачем же здесь? – укоризненно покачала головой дама в сиреневом кимоно. – Пройдите в дом… там и присядете на плоской подушке. Вы прямо как не японка!

– А я и… я не японка, – совсем смутилась Умная Эльза.

Воспитанная дама в сиреневом кимоно – в соответствии с древней японской традицией – сделала вид, что ничего не произошло, однако о ее подлинном отношении к высказыванию Умной Эльзы можно было судить по некоторым незаметным глазу европейца деталям: в частности по тому, с какой яростью она разодрала на себе кимоно… – и не только на себе, но и на Умной Эльзе, а также на двух соседках, которых специально для этой цели быстренько навестила.

Отлично понимая: даме в разодранном сиреневом кимоно было бы неприятно сознавать, что гостья оказалась невольной свидетельницей ее гнева, – Умная Эльза (словно бы действительно ничего не случилось!) вошла в дом, отыскала плоскую подушку, измазанную чем-то сладким, и – чтобы не садиться непосредственно на гадкую эту подушку – присела на корточки рядом с ней, вперив взгляд во внешнюю, повернутую к ней, сторону бумажной ширмы ручной работы. На ширме, как об этом свидетельствовала надпись, был изображен третий глаз. «Первый и второй глаз, – следовало из той же надписи, – при желании можно увидеть на внутренней стороне ширмы».

– Какая прелесть! – сказала Умная Эльза, стараясь поскорее забыть о третьем глазе, взгляд которого переворачивал в ней все ее естество.

– Это мой… наш младший написал, Кикимото, хотя бумагу вощила я, – конфузливо потупилась дама в разодранном сиреневом кимоно. – Для рисунка на ширме он воспользовался тонкой кистью из волосков с затылочно-височной части годовалого хорька, обитающего в юго-западной части провинции Ю, а также органическим красителем, добытым Кикимото во время сражения на острове Сикоку из собственной крови… У него голубая кровь, – с достоинством закончила она.

– А Кикимото помнит… Его? – осторожно, стараясь не разрушить тихой поэзии вяло текущего мгновения, спросила Умная Эльза.

– Забудешь Его, дожидайтесь! – оглушительно расхохоталась дама в разодранном сиреневом кимоно. – Наплодил сорок человек детей и пустил по миру! Я тут одна из кожи вон лезла, чтобы дать всем им приличное образование… Тридцать девять адвокатов и один художник – это Вам не шутки!

Тут дама в разодранном сиреневом кимоно опять захлопотала:

– Ой, что же Вы чай-то совсем не пьете! – И из специального чайника она осторожно капнула зеленого чаю в чашку, стоявшую перед Умной Эльзой, – только одну каплю. Изловчившись, Умная Эльза просунула язык в чашку – и кончиком языка ей, в конце концов, удалось коснуться капли. Напиток был ароматным и обжигающим.

С ожогом третьей степени Умную Эльзу доставили в ближайшую больницу. Ею оказалась Центральная Токийская. Дама в разодранном сиреневом кимоно любезно проследовала за Умной Эльзой в палату. Там она сразу же украсила стены множеством небольших букетов скромных полевых цветов, заботливо собранных ею по пути.

– Как мило, правда? – залюбовалась дама в разодранном сиреневом кимоно плодами своего титанического труда.

– Мило, – с трудом ворочая распухшим языком, промычала Умная Эльза.

– А я ведь тоже видела Его недавно… издалека, – продолжая прерванный врачами разговор, вернулась к ускользнувшей было теме дама в разодранном сиреневом кимоно. – Он такой же, как и прежде… Боги, они все одинаковые!

– Как Вас зовут? – изловчилась спросить Умная Эльза.

– Ы Е, – запоздало представилась дама в разодранном сиреневом кимоно. – На диалекте токусю буракумин мое имя означает «Тогда, когда мясистые сорняки целиком заполонили собой пространство старого сада, трудно ожидать, что на заросших клумбах вскоре поднимутся крепкие стебли цветов невиданной красы, ибо красота не есть нечто, возникающее само собою, – она представляет собой результат долгого и кропотливого труда многих и многих поколений заботливых рук и любящих сердец».

– Красивое имя! – щедро оценила перевод Умная Эльза.

– Ему бы тоже понравилось, я уверена, – потупилась Ы Е. – Боги такое любят… – Она подпрыгнула до потолка и осторожно поправила один из букетов на гребне восточной стены палаты. – А знаете, почему я не подошла к Нему, когда Он приехал в последний раз, и я была всего в каких-нибудь двух шагах от Него? Я потому не подошла, что подумала: «Да на кой Он мне сдался!»

– Хорошая мысль… – Умная Эльза едва заметно вздохнула про себя.

– Почему Вы едва заметно вздохнули про себя? – тут же спросила наблюдательная Ы Е.

– Да так… – поспешила откликнуться Умная Эльза и, как бы извиняясь, заметила: – Язык очень болит, говорить немножко трудно.

– Так у всех после моего чая бывает, – успокоила ее Ы Е. – Я в эту палату уже как на работу прихожу. Мне даже деньги платить недавно начали – за то, что я ухаживаю за жертвами.

Тут она забралась в рот Умной Эльзы и промыла ей язык настоем полевой ромашки. Потом спросила:

– А Вы с Ним давно знакомы?

Умная Эльза помотала головой.

– Целовались?

Умная Эльза кивнула.

– Язык бы Вам за это оторвать! – гневно крикнула Ы Е и опять полезла в рот Умной Эльзе, но та сжала зубы и на сей раз Ы Е не пустила.

– Мы только… Он только один раз меня поцеловал, – сказала Умная Эльза, заливаясь малярной краской стыда. – И то в письме. Он написал: «Целую».

– Каков подлец! – посочувствовала не то Умной Эльзе, не то себе самой Ы Е. – Детей, надеюсь, Он Вам в письме не наделал?

– Пока нет, – тяжело вздохнула Умная Эльза. – Но я бы очень хотела от Него ребеночка… хоть маленького!

– А Вам зачем ребеночек – тем более маленький? – подозрительно поинтересовалась Ы Е.

Умная Эльза задумалась.

– Мальчик для дела, – сказала она через некоторое время, – а девочка для развлечения.

– Как – для развлечения? – возмутилась Ы Е. – Девочку тоже в дело пустить можно: пусть шьет чего-нибудь, стряпает…

– Вы практичная, – сказала Умная Эльза. – Странно, что не все сорок Ваших детей стали адвокатами. Или зубными техниками… тоже хорошая практика.

Ы Е посмотрела на нее с удивлением:

– Вы говорите, как Он… причем слово в слово! Однажды, много лет назад, пристально посмотрев сначала на меня, а потом на сорок наших детей, Он тоже вдруг сказал: «Настанет время – и все они станут адвокатами. Или зубными техниками… тоже хорошая практика». Тогда все и началось… А потом появилась она!

– Кто?

– Да так… вертихвостка одна!

– Красивая? – через силу поинтересовалась Умная Эльза.

– Какое там!.. – махнула рукавом разодранного сиреневого кимоно Ы Е. – Обычная вертихвостка. Единственное, чем она отличалась от других, было то, что она жила под крышей.

– В принципе… все живут под крышей, – попыталась оправдать неизвестную ей особу Умная Эльза.

– Да, но не все летают! – раздраженно ответила Ы Е.

– Она… она летала? – чуть не проглотила опухший язык Умная Эльза.

Ы Е сокрушенно кивнула.

– И не просто летала… но летала как сумасшедшая! Особенно перед дождем.

– Я не умею летать… – По щеке Умной Эльзы сбежала в неизвестном направлении слеза.

– Он тоже не умел – и страшно мучился. Бывало, впадет в задумчивость – и сидит в таком состоянии часами. Спросишь Его: «В чем дело?» – а Он в ответ: «Я не умею летать!»

– Как я Его понимаю! – скосив глаза к носу и внимательно следя за направлением побега следующей слезы, сказала Умная Эльза.

– А я не понимала! – взбудоражилась Ы Е. – У нас было сорок детей по лавкам – младшему было тогда шесть лет, а старшему пятнадцать!

– Как же так случилось? – попыталась сделать необходимые расчеты и тут же отказалась от этой затеи Умная Эльза.

– Я же не по одному их рожала! – почти обиделась Ы Е. – По одному рожать – это никакой жизни не хватит!

– Извините… – извинилась Умная Эльза и замолчала.

Что касается Ы Е, то она отнюдь не замолчала. Раздирая на входящих и выходящих белые халаты, что безмолвно свидетельствовало о ее душевном волнении, Ы Е продолжала свое бесстрастное повествование о том, как сначала в доме кончились все овощи и все фрукты, потом все молоко, весь кефир и все масло, потом все мясо и вся рыба, потом все печенье и весь шоколад, потом все крупы и вся мука и, наконец, все сухари с маком… Осталась только острая приправа в порошке – порошком этим, разбавляя его в холодной воде, мать и кормила детей. Особенно тяжело приходилось младшему. «Видимо, потому он и не стал адвокатом… Он всегда немножко отставал в развитии», – пояснила мать-героиня, сохраняя внешнее спокойствие, но раздирая при этом рубашку на случайно вошедшем в палату главном враче.

Младшего мутило от острой приправы, разбавленной холодной водой, но положение оставалось еще до какой-то степени терпимым… Однако вскоре оно перестало быть таковым: когда в один страшный день мать увидела, что ни ей, ни детям больше нечем прикрыть бренные их тела. А Он… этот всеобщий любимец Он! – Он ничего не замечал. Ему, видимо, казалось, что так оно и должно быть – и что если уж Ему самому все равно, есть или не есть, носить одежду или не носить, то и всем остальным это должно быть безразлично. Из школы, где учились дети, начали приходить учителя: интересовались, почему мальчики являются на занятия нагими… Он отвечал учителям, что красота детского тела всегда была источником вдохновения великих художников прошлого, и извинялся перед учителями за то, что Его собственное голое тело, которое Он предъявлял им, уже давно не детское. Учителя и Он говорили на разных языках… они – по-английски, а Он – на латыни… причем иногда на вульгарной. Некоторое время спустя все вокруг начали судачить о том, что детей лучше отдать в детский дом, а родителей – во взрослый. На бесконечные просьбы сделать хоть что-нибудь Он отвечал смешками – или вообще ничего не отвечал, а в одно осеннее утро раздал домашним по паре бумажных крыльев, которые почти три года вырезал и приспосабливал к законам аэродинамики. Он сказал, что сейчас – прямо на новых крыльях – все они улетят на юг, и показал, как надевать крылья и как летать…

– Но я-то не дура была… – вдруг призналась в сокровенном Ы Е, – я понимала, что эта катавасия с крыльями нужна только для того, чтобы всей семьей лететь за Его капризной вертихвосткой, которую, видите ли, перестала устраивать местная погода! И я запретила мальчикам пользоваться крыльями, хотя некоторые из них – в основном малыши – уже нацепили их на спины и приподнялись над землей. Он, помню, сказал тогда, что наши мальчики напоминают ангелов… Но я быстро ссадила детей на землю, сорвала крылья, разодрала их в клочья и растоптала! А Он, прижимая к груди крылья, вырезанные Им для себя, смотрел на меня такими глазами, как будто я раздирала в клочья полотна Лукаса Кранаха Старшего… Потом я сказала детям: «Мы уходим, дети. Но не на юг, а на восток… чтобы больше никогда не видеть это чудовище». Дети сильно плакали: они, по молодости, очень любили Его. Но Богов все любят, в этом нет ничего удивительного. А дальше… дальше мы прибыли в Японию, ибо ничего восточнее Японии в мире нет, и я устроилась уборщицей, а уже через несколько лет получила высокую награду – медаль, на которой было выгравировано «Уборщица Всей Японии».

– Вы одна убирали всю Японию? – против воли перебила Ы Е Умная Эльза.

– А чего ее убирать-то особенно? – рассмеялась Ы Е. – Она и так чистая!

Они помолчали.

– Я ненавижу Вас, – вдруг сказала Умная Эльза, на сей раз прекрасно справившись с распухшим языком.

– За что? – удивилась Ы Е.

– За все такое, – честно ответила Умная Эльза.

– Ну, за это меня многие ненавидят! – рассмеялась Ы Е. – Вот и Кикимото тоже…

– Чем он сейчас занимается? – спросила Умная Эльза.

Ы Е покраснела, как балерина из балета Бориса Асафьева «Пламя Парижа».

– Совестно сказать… – вздохнула она, но сказала: – Кикимото где-то за границей, работает над первым в своей жизни монументальным проектом, громадной инсталляцией под названием «Купол Европы»… – Тут Ы Е – против японских традиций – зажмурилась и, глотая слезы стыда, закончила: – …из яичной скорлупы. – Не в силах долее сдерживать себя, она почти выкрикнула: – Из скорлупы десяти тысяч семисот пятидесяти биллионов яиц!

Умная Эльза с облегчением вздохнула. Жизнь вдруг показалась ей бесконечно прекрасной. В проеме двери она увидела главного врача в новой с иголочки рубашке, делавшего ей какие-то знаки. Умная Эльза сразу поняла, что ее выписывают и что теперь она вольная птица.

– Я вольная птица, – сказала она Ы Е, – и я улетаю от Вас!

– Погодите! – закричала Ы Е. – Вы же еще не рассказали мне про Него… как Он сейчас? Что он делает?

– Он так и остался Богом… Японским Богом, – откликнулась Умная Эльза с подоконника и сиганула вниз с седьмого этажа Центральной Токийской Больницы.

Летать Умная Эльза не умела.

Уже во время падения она вспомнила об этом… об этом и многом другом, пережитом ею, – и непосредственно перед смертью задала себе вопрос: «А не напрасно ли прожита моя жизнь?» Вопрос был трудным, ибо состояние отрезка Абсолютно Правильной Окружности из спичек на территории Японии явно оставляло желать лучшего. Монументальная композиция из спичек «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную», украшающая Национальный Парк, вне всякого сомнения, была самим совершенством, но при этом явно не тем, чего ждал от Умной Эльзы Японский Бог, командировав ее сюда… Может быть, задуманное ею самое красивое харакири в истории Японии и в самом деле убедило бы Японского Бога в том, что композиция из спичек в Национальном Парке способна соперничать с Правильной Окружностью из спичек, но теперь… что ж теперь говорить о харакири! И все-таки, все-таки, все-таки… как посмела она, Умная Эльза, настолько забыться, настолько поддаться творческому экстазу, чтобы принести в жертву пусть и совершенной композиции самую величественную из идей человечества – идею Абсолютно Правильной Окружности из спичек?

Почти касаясь асфальта целым еще черепом (а она летела черепом вниз), Умная Эльза никак не могла найти ответа на мучительный свой вопрос. Она с трудом опустила глаза к небу, словно надеясь прочитать ответ там – среди белых облаков, сосредоточенно плывших над Токио. Но ответа не было и в облаках.

Тогда Умная Эльза решила за оставшееся от ее непонятной жизни время написать Японскому Богу письмо и честно рассказать ему в этом письме о том, насколько сильно повлияла на нее своеобразная японская культура и как своеобразная эта японская культура изменила все ее представления о должном. Изловчившись на лету, Умная Эльза выхватила из широких складок кимоно небольшую пачку рисовой бумаги, баночку с тушью, новую кисть и принялась выводить по гладкой рисовой поверхности:

«О, Японский Бог!

В каких же все-таки странных условиях происходит иногда эпистолярный контакт!

Я вспоминаю Тебя, когда-то писавшего мне на спине Марты в полете к Парижу… Теперь – моя очередь, и уже в первых строках моего письма я должна извиниться перед Тобой за мой, может быть, не очень разборчивый почерк: дело в том, что в настоящий момент я уже практически касаюсь черепом асфальта, ибо сиганула с седьмого этажа Центральной больницы города Токио, почувствовав себя вольной птицей, но забыв о том, что не умею летать. Впрочем, я все же надеюсь, что то положение, в котором сейчас находится мое тело, необязательно так уж пагубно отразится на моем с детства красивом почерке, чтобы он сделался совсем нечитаемым…

Падая вниз, я успела хорошенько поразмыслить о многом, многое пережить заново и многое понять…

Моя безбедная, но пустая жизнь в родном городке, моя маленькая должность телеграфистки волею судеб приняла в один прекрасный – я повторю это слово: прекрасный! – день совершенно неожиданный оборот. Величайшая из идей человечества – идея построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек – ворвалась в мою жизнь и осенила ее – сначала своим крылом, а потом – Твоим поцелуем, Японский Бог… Смыслом моего земного существования и стала с тех пор она – Абсолютно Правильная Окружность из спичек в масштабе восточного полушария. О, я была по-настоящему счастлива, ощущая величие возложенной на меня миссии – отвечать за японскую часть Окружности.

…

Когда Ты снова посетишь Японию, о Японский Бог, ты увидишь, какой своеобычный вид приняла эта идея, величайшая из всех идей человечества, здесь, в местных условиях… “Что же случилось?” – спросишь Ты себя, созерцая бескрайнюю композицию “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную” в Национальном Парке Токио. “Что же случилось, – повторишь Ты, – и куда смотрела командированная мною в Японию Умная Эльза в те долгие месяцы, когда вместо отрезка Правильной Окружности из спичек японцы выкладывали из тех же спичек композицию “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную”? Отвечаю Тебе, о Японский Бог: в те долгие месяцы, когда вместо отрезка Правильной Окружности из спичек японцы выкладывали из тех же спичек композицию “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную”, Умная Эльза пристально смотрела в глубины японской души. И там, в глубинах японской души, видела Умная Эльза неизбывный творческий потенциал великого японского народа, от веку не повторявшего путей других народов мира.

Много бессонных ночей провела я в раздумьях над тем, имею ли я право пойти вразрез с национальными традициями и принудить японцев к исполнению пусть и божественной, но в корне непонятной им воли? Прости, Японский Бог… я не дала себе такого права. И, когда в ответ на мое распоряжение построить прямую линию, концы которой должны совпасть с концами других, тянущихся с обеих сторон прямых, японский народ осторожно переспросил меня: “Прямую линию – или… или то, что мы понимаем под прямой линией?”, – у меня не хватило духу повторить свое распоряжение, и я просто сказала: “Построй то, что ты понимаешь под прямой линией, великий японский народ”. Сердце мое обливалось при этом слезами, ибо я доподлинно знала, что великий японский народ все понимает не так, как другие…

Почти ударившись уже черепом об асфальт, я молю Тебя, Японский Бог: вглядись в то, что построил великий японский народ! Не подходи к композиции “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную” предвзято – и тогда, я уверена, ты увидишь, как вижу сейчас и я: то, что украшает поверхность Национального Парка в Токио, и есть безупречная линия… причем в самом высоком и торжественном смысле этого слова. Пусть концы ее в грубой земной реальности никогда не совпадут с концами других линий, но в той высшей, трансцендентной реальности, ради которой, может быть, только и стоит жить и умирать, композиция из спичек “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную” окажется идеальным средостением тянущихся к Японии с севера и юга прямых.

Мир Тебе, Японский Бог, и… прости, если я не оправдала Твоих ожиданий.

Твоя Умная Эльза»

Выхватив из широких складок кимоно конверт и почтовую марку, Умная Эльза поспешно приклеила марку к конверту и надписала адрес: «Париж…» и так далее.

Но когда письмо уже полетело в Париж, а тело Умной Эльзы находилось всего в каких-нибудь миллиметрах от твердой поверхности асфальта (притом, что голова уже практически лежала на нем), она вдруг подумала, что не дождаться ответа Японского Бога будет ужасным хамством с ее стороны… В ту же самую минуту – по удивительно счастливому совпадению – подумал кое о чем и автор настоящего художественного произведения! А подумал он о том, что закруглиться прямо здесь было бы, в свою очередь, ужасным хамством с его стороны.

ГЛАВА 28

Стремительная развязка – причем развязывается отнюдь не то, что было завязано

…как оно, в общем, всегда и бывает! Ибо то, что действительно было завязано, потом уже обычно не развязать никакими лошадиными силами.

Приведу только один пример.

Когда в далекие времена только что рожденному тогда автору настоящего художественного произведения завязали пупок, автор не сразу понял, что это уже на веки вечные, и незамедлительно принялся его развязывать своими еще слабыми и не очень цепкими пальцами. Противный пупок выскальзывал и не давался. Разумеется, автору настоящего художественного произведения так и не удалось в тот день развязать пупок. Однако самое примечательное – что не удалось ему развязать его и никогда впоследствии, хотя соответствующие попытки предпринимались им на протяжении всей его многострадальной жизни, причем не сказать чтобы редко – даже напротив, весьма часто: раз в сутки на тощий желудок, если быть точным. Последняя из таких попыток была предпринята незадолго перед смертью: тогда автор настоящего художественного произведения бросил уже просто все свои оставшиеся силы на пупок, но тот только усмехался и время от времени хмыкал: знай, мол, наших! Отчаявшись, автор пригрозил противному пупку кухонным ножом-пилой для резки сырого мяса, но пупок только покрутил пальцем у виска, что означало приблизительно следующее: а в своем ли ты, дескать, уме, толстолобик? И автор снова вынужден был признать себя побежденным в битве с пупком.

На примере этого противного пупка легко увидеть, что рассчитывать на удачу при развязывании ранее завязанного практически не приходится. Однако вполне можно рассчитывать на то, что именно при развязывании ранее завязанного – случайно! – удастся развязать нечто совершенно иное.

Вернемся опять к пупку. В процессе его последнего развязывания (неудачного, как уже сказано выше), автор настоящего художественного произведения совершенно неожиданным для себя образом развязал руки двум преступникам, которым хватило нескольких минут, пока автор занимался противным пупком, чтобы ограбить местное отделение Унибанка и незаметно ускользнуть в машине марки Фиат Пунто под красивым номером УХ 66 666 с несколькими десятками тысяч крон от восхищенных глаз правосудия.

Вот почему автор настоящего художественного произведения, приступая к развязке, отнюдь не намеревается ставить перед собой нереалистической цели развязать то, что было ранее завязано – причем им же самим. Он, конечно, попытается – как в случае с пресловутым противным пупком – сделать это, однако прекрасно отдает себе отчет и в том, что попытки его не увенчаются успехом, и в том, что в ходе попыток этих им будет спонтанно развязано нечто на стороне. Даст Бог, на родной стороне… на родной сторонке!

Новый идол Парижа, восхитительная Galya Ili Valya, медленно шла по подиуму, непринужденно помахивая по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда. Из первого ряда – неизвестно как прорвавшись сюда – на нее с обожанием смотрела Ядреня Феня, стилизованная под Galyu Ili Valyu столь искусно, что трудно было сказать, кто из них настоящая: та, что помахивает по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда, или та, что с обожанием смотрит на нее из первого ряда.

– Интересно, кто из нас настоящая? – спросила помахивающая по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда сидящую в первом ряду и сама себе ответила: – По-моему, скорее, ты, чем я!

– А по-моему, – ответила сидящая в первом ряду помахивающей по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда, – скорее, ты, чем я!

Среди парижской богемы началось легкое замешательство: парижская богема перестала знать, на кого смотреть, и растерянно переводила глаза с помахивающей по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда на сидящую в первом ряду. Наблюдавшему за беспорядками из-за кулис Жан-Плоду Труда все это нравилось меньше, меньше и меньше – до тех пор, пока не разонравилось полностью.

Он подошел к сидящей в первом ряду и хотел сказать «Ну вот что, милочка!», но сказать «Ну вот что, милочка!» не смог, ибо внезапно понял, что язык у него не поворачивается произнести «Ну вот что, милочка» сидящей в первом ряду. Ибо сидящая в первом ряду была… Galya Ili Valya! Поэтому вместо того, чтобы сказать «Ну вот что, милочка!» он сказал: «Ну вот что, Galya Ili Valya», – окончательно запутав парижскую богему.

В этот момент помахивающая по лицам парижской богемы турнюром от Жан-Плода Труда громко расхохоталась – и, повернув к ней лицо, Жан-Плод Труда неожиданно для себя повторил: «Ну, вот что, Galya Ili Valya», – сделав ситуацию совсем безнадежной.

Тут, как будто только и дожидаясь, когда кто-нибудь сделает ситуацию совсем безнадежной, мириады Gal’ Ili Val’ повскакали со своих мест в зале и кинулись к подиуму.

– Какая, какая же из них моя? – психически невменяемо вскричал Жан-Плод Труда, начисто забыв о том, что на его Galya Ili Valya был сработанный им на славу турнюр.

– Мы все твои! – ответили хор Gal’ Ili Val’, и они опрометью бросились к Жан-Плоду Труда: обнимать и целовать.

– Это профанация моей неповторимости, – сказала подлинная Galya Ili Valya, но никто ее не услышал, ибо то, что она подлинная, находилось теперь под большим вопросом.

– Забудьте о своей неповторимости, – услышала она около себя знакомый голос. – Ваша неповторимость растиражирована массовым вкусом. Пора уносить ноги, пока парижская богема не разгундосилась.