Давайте напишем что-нибудь

– А кто теперь номер один? – спросил Личность.

– Да вы что – не в Париже, что ли, живете? – обалдела Ядреня Феня. – Теперь только эта выскочка у всех на устах – со странным таким именем, Galya Ili Valya.

– Не слыхал, – признался Личность. – Правда, мне в последнее время ни до чего было. Сводки тревожили. А кто такая эта Valya Ili Galya?

– Да говорю же: выскочка! Топ-модель. Под контрактом с ней сам Жан-Плод Труда кровью подписался.

– Красивая? – полюбопытствовал Личность.

– Я бы не сказала… – вздохнула Ядреня Феня. – Но своеобразная – очень. Вся фигура какая-то перекореженная, черты лица асимметричные… декадентская такая! Напоминает картины Пикассо периода кубизма. Фэнов у нее – миллионы. – Тут Ядреня Феня опять вздохнула, причем так глубоко, что чуть не вывернулась наизнанку, и почти выкрикнула: – Вот бы походить на нее!

– Она не в моем вкусе, – зачем-то сказал Служитель Культа Личности.

– Вам я и не предлагаю на нее походить! – ответила Ядреня Феня почти с презрением и повторила: – Фэнов у нее – миллионы. Я и сама… – Ядреня Феня зарделась, – подумываю, не присоединиться ли. Тогда я могла бы называть себя Ядреня Фэня.

– Еще не хватало! – сказала Личность. – У Вас и так красивое имя. И работа хорошая.

– Вот работа действительно хорошая, – частично согласилась Ядреня Феня.

Тут, поднявшись со своего места, в ее сторону пошел какой-то коренастый паучок в очках.

– Видите, – кивнула в его сторону Ядреня Феня. – Еще одного ко мне послали! – Она погладила подошедшего паучка по щетине и сказала: – Забавный ты какой! Но что ж я с тобой тут делать-то буду!.. Тебя кто послал?

– Она вон! – сказал паучок, глазами показывая на красивую сельдь в собственном соку.

– За что послала?

– За голых баб, – вздохнул паучок.

– Интересуешься? – осведомилась Ядреня Феня.

– Голыми бабами-то? Еще как! – признался паучок.

– Ну ладно, пошли тогда… – сказала ему Ядреня Феня.

– Можно и мне с Вами? – Это Служитель культа Личности не придумал ничего остроумнее.

– Добровольно? – опешила Ядреня Феня. – Или… Вас кто-то ко мне давно уже посылал, а Вы не шли?

– Добровольно, – нервически пискнул Служитель Культа Личности. – Я, собственно, посмотреть только, как у Вас там всё…

– Пусть посмотрит, – злобно сказал вдруг Личность, крутя ус, точно пропеллер. – А то он в последнее время совсем не отправляет культа! Я даже сам могу послать его к Вам!

И Личность не без удовольствия послал Служителя к Ядрене Фене.

Подхватив обоих посланных к ней за локти, Ядреня Феня поволокла их за собой. Уже сейчас было видно, что Служитель Культа Личности жалеет о поспешном решении.

Личность допил свой кофе, потом – кофе Служителя и, наконец, – кофе Ядрени Фени.

– Чей-нибудь еще кофе? – расплылась в улыбке и исчезла из виду официантка.

Ответ Личности ошарашил прежде всего самого Личность, никак не ожидавшего от себя ничего подобного:

– Кофе больше не надо. А вот голых баб штуки три – хорошо бы!

– Как Вы сказали? – уже без улыбки снова возникла в пространстве официантка.

– Простите… – смутился Личность. – Кажется, я заболеваю, – и сорвался с насиженного места, и бросился к выходу, ощущая по пути колющие боли в этом самом насиженном месте.

Не будем спешить за Личностью, читатель: нам все равно не угнаться! Посмотримте-ка лучше на то, что происходит у Редингота и Марты, давно уже прилетевших в Париж и поселившихся в маленькой гостинице при Кафе де ла Пэ. Тем более что у них там паника.

Редингот ходил взад-вперед… то есть как бы и не ходил вовсе, то есть как бы оставался на месте. Марта встревоженно смотрела на него: в таком волнении она Редингота не видела никогда. Самое ужасное, что он ничего не говорил, а в ответ на все вопросы Марты повторял только:

– Ой, Марта, погодите, дайте собраться с мыслями в дорогу!

И Марта умолкала, пряча озабоченность в один из ящиков старинного шкафа – главного украшения гостиничного номера. Когда ящик перестал закрываться, она не выдержала и заглянула Рединготу в глаза – причем заглянула так глубоко, что увидела мозжечок. Ужаснувшись мозжечку, который она в этот момент вообще была не готова увидеть, Марта заплакала от отчаяния… тут-то Редингот и принялся залпом отвечать на все ранее заданные ею вопросы. Ответы он для удобства нумеровал, чтобы Марта могла следить за тем, на какой из ее вопросов он в данный момент отвечает. Самих вопросов Редингот из экономии времени не повторял.

– Первое, дорогая моя Марта. Уж от кого-кого, а от Сын Бернара я такого преступного легкомыслия никак не ожидал. Я полагался на него, как на себя, оставив его в Змбрафле, чтобы он оттуда осуществлял руководство построением Окружности! Он же бросил Змбрафль и черт знает зачем находится в Париже: я видел его сегодня утром из окна гостиницы!

Второе. Ближний тоже был послан в Змбрафль – Сын Бернару на подмогу. И что? Его я тоже видел из окна гостиницы: идет мимо Кафе де ла Пэ и пожирает багет! В Змбрафле ему, видите ли, багетов не хватает!

Третье. Самое страшное! Что Вы скажете о новом идоле Парижа по имени Galya Ili Valya? О, не отвечайте, я отвечу за Вас: она до умопомрачения напоминает Кузькину мать – только обезображенную вмешательством злого рока и косметикой. Ту самую Кузькину мать, которая тоже, казалось бы, должна была уже добрести до Змбрафля!

Каким образом они все оказались тут? Кто в Змбрафле? Под чьим наблюдением находится проект в целом?

– Почему Вы не окликнули Сын Бернара или Ближнего, когда увидели их из окна? – спросила Марта.

– Я отказывался верить глазам своим! Несмотря на то, что мое сердце-вещун настаивало: «Верь глазам своим!» – я отказывался и говорил ему: «Молчи, проклятое!» И оно замолчало.

– Так и молчит с тех пор? – Марта испуганно посмотрела Рединготу на грудь.

Редингот кивнул.

Марта приложила ухо к его груди. Сердце не билось.

– Милый Редингот, надо что-то делать: организм не может функционировать, если сердце перестает биться…

– Только не мой организм! – с гордостью сказал Редингот. – Мой организм будет функционировать даже тогда, когда девяносто девять целых и девять десятых органов выйдет из строя.

– Что же тогда в Вашем организме останется? – растерялась Марта.

– Мне достаточно, чтобы остался мозжечок, – быстро ответил Редингот. – Ибо, пока я в состоянии координировать мои движения, спички будут ложиться точно… а больше мне в жизни ничего не надо!

– Ничего? – опешила было Марта, но тут же и прикусила язык – к несчастью, так сильно, что Рединготу пришлось срочно пришивать откушенную часть хирургической иглой и специальными нитками: такие необходимые в обиходе вещи всегда имелись у него с собой в походной аптечке под названием «Турист-хирург». Когда операция была закончена, к Рединготу снова вернулось раздражение, покинувшее его на время операции и навестившее за это время бармена Кафе де ла Пэ. В течение, стало быть, часа или даже чуть более часа (именно столько продолжалась операция) раздраженный бармен Кафе де ла Пэ успел ошеломляюще много: он убил всех завсегдатаев Кафе де ла Пэ, обратился в парижскую мэрию с требованием выделить ему безвозмездно два с половиной миллиона новых до хруста франков на сооружение современного кладбища под Парижем и, получив эти деньги, действительно соорудил премилое кладбище в местечке Пти Шармань, на котором быстро и с большими почестями захоронил всех убитых им завсегдатаев. После похорон бармен вернулся в Кафе де ла Пэ, а раздражение, как выше уже было указано, – назад к Рединготу.

– Я раздражен так, – сказал тот, – что отправляюсь выслеживать Ближнего, Сын Бернара и Кузькину мать! Цель моя – поймать их на нарушении гражданского долга и заклеймить презрением. Потом я разберусь с пресловутой троицей и срочно уеду в Змбрафль. – Тут Редингот вынул из всегда имевшегося у него под рукой дорожного набора «Турист-юрист» большую круглую печать презрения, сунул ее в карман и вышел, не оглядываясь.

– Подождите меня! – едва ворочая только что прооперированным языком, вскричала Марта, которая не хотела оставлять Редингота одного в раздражении, и, найдя в его дорожном наборе маленькую треугольную печать прощения, припустилась вслед за ним. Не следовало ведь забывать, что в данный момент сердце Редингота молчало, а это значило, что у Редингота как бы не было сердца!

– Вам в этой процедуре участвовать не обязательно, – бубнил по дороге Редингот, – у Вас нервы слабые!

– Ничего, – приговаривала Марта, – справлюсь! Не впервой!

По пути она все-таки уговорила Редингота переодеться, чтобы Ближний и Сын Бернар не сразу их заметили и, чего доброго, не дали бы деру. Редингот переоделся римским гладиатором, дабы продолжать оставаться без брюк, как он уже привык (Боже, Боже, наскучит ли мне, автору настоящего художественного произведения, – наскучит ли мне когда-нибудь повторять это!), а Марта переоделась швейцарской молочницей. Посмотрев на нее, Редингот весь обзавидовался, настолько колоритно выглядела в пейзанском Марта. В конце концов он не выдержал и снова переоделся: теперь он был не римским гладиатором, а швейцарским молочником, и Марта принялась держать его в руке. Поскольку Редингот, таким образом, переоделся дважды, узнать его теперь уже было совсем невозможно.

Они застали Ближнего и Сын Бернара в открытом всем ветрам маленьком ресторанчике за постыдным занятием: те ели.

– Приятного аппетита! – зловеще сказал швейцарский молочник, обращаясь к едокам.

– Спасибо, – ответили Ближний и Сын Бернар с набитыми ртами и удивленно воззрились на говорящий предмет кухонной утвари в руках у прехорошенькой пейзанки.

– И не стыдно Вам вот так вот тут сидеть и поедать еду? – спросил швейцарский молочник, сжимая в кармане печать презрения.

Игнорируя наглый говорящий предмет кухонной утвари, простодушный Сын Бернар обратился к прехорошенькой пейзанке:

– Присоединяйтесь к нам, прехорошенькая пейзанка! У нас с собой много денег, и мы закажем Вам горячий шоколад с круассанами. Не сочтите такое предложение развязным: дело в том, что мы совсем одиноки в мире и потому занимаемся всякими глупостями – типа построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Но может случиться так, что Вы полюбите кого-нибудь из нас, – тогда одним одиноким на земле будет меньше!

Редингот спрыгнул с рук Марты и выхватил из кармана печать презрения.

– Я догадывался, что в Вашем предательстве Вы зашли далеко… но чтобы так далеко!.. – И он занес печать презрения над широким лбом Сын Бернара.

При этих его словах образ автора полностью слился с личностью писателя – и писатель этот зажмурился от ужаса происходящего.

ГЛАВА 25

Некоторые из героев окончательно выходят из-под контроля автора и попадают под контроль санэпидстанции

Не нужно доказывать, что… Здесь поставлено многоточие, а зря. Потому что этот знак препинания следовало бы поставить на одно слово раньше – причем не многоточие поставить, а точку. Чтобы предложение выглядело следующим образом:

Не нужно доказывать.

Сказать так вполне достаточно – причем сказать и заткнуться навсегда. Ибо доказывать действительно не надо. Никому, никогда и ничего. И, даже если кто-то однажды холодной зимней ночью упадет перед вами на колени и, показывая пальцем на нечто еще не доказанное, примется умолять: «Докажите мне это, докажите ради всего святого!» – вам следует только пожать плечами и заметить в сторону моря: «Причем тут все святое, не понимаю…»

Такой, стало быть, совет я, твой дорогой писатель, даю тебе, мой дорогой читатель. Даю – и при этом страстно, как Ромео, клянусь: сам я никому никогда ничего не доказываю. Даже когда вчера утром, между пятью и шестью, ко мне в спальню ввалился журналист, разгоряченный, что твой утюг, и сначала прожег дыру в пододеяльнике, а потом спросил: «Чем Вы можете доказать, что все, о чем Вы пишете, правда?» – я только повернулся на другой бок и засвистел, как сурок. Данный свист можно было бы – в крайнем случае! – счесть за уклончивый ответ, но – присягаю у мавзолея В. И. Ленина! – ни в коем случае не за доказательство. Ибо и тогда, когда я лежу в постели и сплю, я продолжаю оставаться глубоко убежденным: доказывать что бы то ни было бесполезно. Нечто существует или не существует – в обоих случаях доказательства излишни. Я, конечно, мог бы попросить у Марты ее трусики в горошек и стремительно выхватить их из-под одеяла в ответ на вопрос докучливого журналиста, но посудите сами: что бы я доказал таким образом? Да ничего! Или бы такое доказал, о чем лучше и не упоминать на целомудренных страницах настоящего художественного произведения… Так что пусть либо верят, либо не верят – это дело, так сказать, интимное.

А то, что тут у меня некоторые животные и – еще хуже – отвлеченные понятия разговаривают… и что ж с того? Ну, разговаривают. Они же строго между собой разговаривают, а не между нами! Доказывать их право быть так же глупо, как доказывать право быть… да вот хоть и того, кто пишет эти скупые строки, особенно если учесть (а этого никак нельзя не учесть!), что он умер давно. Хотя, с другой стороны, подумаешь… умер! Он умер, а дело его живет – так ведь бывает, мы знаем. И другое выражение есть известное: «Его герои живут в наших сердцах»… чего ж тут доказывать-то? Заглянем просто в наши сердца: там они и находятся все… Марта, Редингот, Деткин-Вклеткин, Сын Бернар, Случайный Охотник… Кузькина мать, наконец.

Разумеется, Эдуард и Кунигундэ – тоже. Правда, о них давно уже ни слуху ни духу, но они тоже где-то тут, в сердце… Это, наверное, потому, что Парижу на свои отбросы плевать, а благородный Эдуард и неверная Кунигундэ сейчас суть его отбросы, ибо, связавшись со сволочами, благородный Эдуард, как сумасшедший, торгует наркотиками и собирает деньги в мошну, неверная же Кунигундэ без остановок, как скорый поезд, проституирует.

Встретившись с неверной Кунигундэ за завтраком однажды в июле, благородный Эдуард на несколько секунд утратил свое благородство и внезапно сказал неверной Кунигундэ, ударив мошной по ее красивому лицу:

– Хорош проституировать!

– А ты хорош наркотиками торговать! – не растерялась неверная Кунигундэ и размазала по его некрасивой морде паштет, поданный к завтраку одной сволочью. Сволочи давно были наняты благородным Эдуардом и неверной Кунигундэ поварами и ходили в белом с ног до головы.

После этого благородный Эдуард и неверная Кунигундэ расплакались, неожиданно осознав, как низко они пали.

– Вот попроституирую сегодня последний раз, – всхлипывая, сказала неверная Кунигундэ, – и даю зарок: больше ни за что не буду!

– Да и я… – облизывая морду длинным своим языком, пообещал благородный Эдуард, – продам сегодня последнюю партию наркотиков и покину отрасль.

– А красиво жить на что будем? – заорали сволочи в белом.

– Красиво жить больше не будем, – строго ответили благородный Эдуард и неверная Кунигундэ. – Отныне будем жить некрасиво. – И с пониманием уточнили: – Увы.

Жить некрасиво начали прямо со следующего утра, когда благородный Эдуард и неверная Кунигундэ, действительно выполнив свои обещания, снова – на сей раз в саду – встретились за столом, накрытым к завтраку серебряно-голубой шелковой скатертью. Критически посмотрев на скатерть, неверная Кунигундэ сказала:

– Слишком красиво… ненавижу!

После этого она плюнула на скатерть, угодив точно в середину.

– Напрасно в середину, – заметил благородный Эдуард. – В некотором смысле это тоже слишком красиво.

Тут он собрал с земли сухие птичьи испражнения и в беспорядке разложил их по скатерти.

Сволочей в белом, вошедших с подносами, при виде загаженной скатерти скривило на одну и ту же сторону – на сторону истца, который строго в этот момент воровал в саду чайные розы. Бросившись к нему, сволочи вознамерились было сильно ударить его в солнечное сплетение, но их остановил голос неверной Кунигундэ:

– Оставьте истца! Пусть ворует. Нам теперь розы не нужны. Мы избавляемся от всего красивого.

– А что у вас еще есть – из красивого? – осторожно спросил истец, запихивая чайные розы в большой контейнер, который он на всякий случай специально поставил возле клумбы.

– Да у нас, к сожалению, почти все красивое, – сознались благородный Эдуард и неверная Кунигундэ маленьким хором.

– А есть у вас такая красивая шкатулка, которую открываешь, а там – балерина в марлевой пачке стоит на одной ноге и кружится под музыку? – загорелся синим пламенем истец.

Неверная Кунигундэ вздохнула как из-под земли и печально сказала:

– К сожалению, таких шкатулок у меня целых двадцать четыре… и сломанных три.

– Можно я возьму одну сломанную? – взмолился истец.

– Возьмите все – как целые, так и сломанные, – махнула рукой Кунигундэ.

– Ой… – сказал истец, начиная чувствовать себя в раю. – А есть у Вас такой альбом со старыми фотографиями красивых актеров прошлого – и чтобы у актеров губы были раскрашены красным, а глаза – голубым?

– Таких у меня целых сорок, плюс разорванный – один.

– Зачем Вы его разорвали? – с болью спросил истец.

– Ярилась, – просто объяснила Кунигундэ. – Пойдите в дом и заберите, сколько нужно. Я остальные все равно сожгу: мы теперь враги красивой жизни!

– Спасибо, – размазывая слезы, прошептал истец. – Я тогда сорок целых возьму… и разорванный тоже. А есть у вас такие красивые стеклянные шары небольшие… они обычно заполнены желтой жидкостью, похожей на старую мочу, – и в ней плавают разные фигуры: например, пионер, рыба и куст?

– Увы, и такие есть… около ста.

– С пионерами? – заломил руки и вскрикнул от боли истец.