Давайте напишем что-нибудь

– Все как один! – устало сказала неверная Кунигундэ. – Пойдите же в дом… Что покажется Вам красивым, то и Ваше.

– Не может быть! – совсем зашелся истец, предвкушая долгожданную встречу со ста пионерами, и бросился к дому.

Сволочи в белом устремились за ним.

– А вы куда? – остановила их неверная Кунигундэ.

– Мы… мы… – залепетали сволочи в белом и признались под пытками плетьми, что всего-то лишь и хотели взять себе по одному стеклянному шару с пионером, рыбой и кустом, ибо жалко, если такая красота целиком попадет в чужие руки.

Но истец уже грузил в контейнер содержимое дома…

– Конец красивой жизни! – зарыдали сволочи в белом, причем одна из них наложила на другую руки.

– Одной сволочью в белом меньше, – задумчиво сказал благородный Эдуард, перебирая чуткими пальцами сухие птичьи испражнения на скатерти.

Истец между тем снова бежал от контейнера к дому, на ходу отчитываясь:

– У вас еще кровать очень красивая… я ее возьму с балдахином вместе, и зеркало в виде большого сердца.

– Это сердце Ричарда Львиное Сердце, – равнодушно откомментировал благородный Эдуард, – так мне антиквар сказал… в антиквариате, где зеркало куплено.

– Я сразу понял, – таща зеркало на спине, признался истец. – И еще унитаз в форме лотоса мне понравился… тоже возьму, пожалуй!

– Как же мы без унитаза-то… – сокрушились лежащие на земле живые сволочи в белом. Мертвая сволочь в белом смолчала.

– Запросто, – сказала неверная Кунигундэ. – Естественные потребности будем отправлять теперь в естественной среде.

И, экстатически воскликнув: «Назад к природе!» – она сорвала с себя одежду и обувь и тут же отправила все свои естественные потребности.

Благородный Эдуард последовал было ее дурному примеру – не оставив на себе ничего, кроме большой мошны, висевшей на шее.

– Постой… – сказала вдруг неверная Кунигундэ, тем самым фактически мешая благородному Эдуарду отправить его естественные потребности и некрасиво топча босыми ступнями страусиные яйца, запоздало поданные к завтраку. – Что это у тебя на спине?

– Адресок один… с телефончиком, – усмехнулся благородный Эдуард.

– Красиво-то как они вытатуированы, – с нарочитой небрежностью отнеслась неверная Кунигундэ, снова плюнув на скатерть – и, к сожалению, опять в самую середину. – Кто татуировал?

– Я с этой татуировкой родился, – сказал благородный Эдуард, большим пальцем разъединяя плевки Кунигундэ и размазывая их по скатерти. – А что – действительно так красиво?

Неверная Кунигундэ вздохнула:

– Ну, сам посуди: две розы в колючей проволоке, а внутри – адресочек с телефончиком в клюве голубки, несомой драконом.

– Куда несомой? – вяло полюбопытствовал Эдуард.

– Так по адресочку с телефончиком и несомой! – удивляясь несообразительности благородного Эдуарда, ответила неверная Кунигундэ.

– Фу! – сказал благородный Эдуард. – Давай-ка, знаешь что… испорть мне там всю эту красоту долбаную!

– С удовольствием, – неподдельно обрадовалась неверная Кунигундэ. – Давай, я тебе прямо поверх нее что-нибудь безобразное вытатуирую?

– А что ты умеешь вытатуировывать?

Неверная Кунигундэ ответила быстро: видно было, что ответ хорошо подготовлен:

– Я умею вытатуировывать «Переход Суворова через Альпы» и «Сусанна и старцы».

– Это не годится, – поморщился благородный Эдуард. – Это практически на каждой спине вытатуировано. А больше ты ничего не умеешь?

– Больше ничего, – покраснела неверная Кунигундэ и задумалась. Потом нервно добавила – через силу и все еще красная, как этикетка с распродажи: – Ну, можно, конечно, пофантазировать…

– Пофантазируй, – поощрил благородный Эдуард.

Неверная Кунигундэ молча пофантазировала и предложила:

– Хочешь, я вытатуирую тебе «Переход Сусанны и старцев через Альпы»?

– Вытатуировывай, – безнадежно вздохнул благородный Эдуард: границы фантазии неверной Кунигундэ явно не простирались далеко.

– Это будет на самом деле безобразно! – воодушевилась неверная Кунигундэ. – Потому что Сусанна – она же голая, а старцы противные такие… в то время как Альпы покрыты льдами! – При последней подробности неверная Кунигундэ засмеялась как чокнутая и тут же сказала: – Прости, что я так засмеялась!

– Бывает, – сказал благородный Эдуард и лег в грязь на живот.

Неверная Кунигундэ достала из кустов кстати оказавшиеся там татуировальные принадлежности в пластиковом пакете и смазала спину благородного Эдуарда свиным жиром: свиной жир всегда был у нее с собой в большом золотом медальоне на груди.

– Я теперь как свинья, – отчитался благородный Эдуард, нежась в грязи.

– Это точно! – подали голос сволочи в белом.

– Заткнитесь, – беззлобно отозвался благородный Эдуард и бросил в сволочей в белом комок грязи. Те (кроме мертвой сволочи в белом) с визгом разбежались по окрестным деревням. Больше о них никто никогда не слышал. Что касается мертвой сволочи в белом, то она, не дождавшись погребения, так и продолжала лежать и разлагаться у всех на виду.

А неверная Кунигундэ истово татуировала – до тех пор, пока спина благородного Эдуарда не стала похожа на некий гобелен, под которым навеки скрылись как адресок с телефончиком, так и розы в колючей проволоке, а вместе с ними и голубка, несомая драконом.

– Некрасиво стало? – с надеждой спросил благородный Эдуард по окончании процедуры.

– Конечно, некрасиво! – заверила его неверная Кунигундэ. – Еще как некрасиво-то! Я же первый раз в жизни татуирую. – Тут она захихикала: – Сусанна напоминает Суворова, а старцы – Сусанну! И все плавают в крови… твоей причем. Можешь себе представить?

– Не могу, – после нескольких неудачных попыток представить себе все это признался благородный Эдуард.

На дорожке сада нарисовались чиновники из коммуны, приехавшие по вызову соседей, которым показалось, что в саду благородного Эдуарда и неверной Кунигундэ происходит надругательство неверной Кунигундэ над телом благородного Эдуарда.

– Не происходит ли здесь надругательства неверной Кунигундэ над телом благородного Эдуарда? – прямо спросили чиновники, подойдя совсем близко к распростертому на земле и истекающему кровью благородному Эдуарду.

– Именно что происходит! – с радостью подтвердила криминальная пара.

– Можно я еще тапочки возьму? – раздался из дома голос истца. – Они тоже красивые очень… на них потому что вытканы фрагменты из «Книги перемен»…

– Берите! – откликнулись благородный Эдуард и неверная Кунигундэ.

– Что тут вообще происходит? – спросили коммунальные чиновники.

– Мы прощаемся с красивой жизнью… – начал объяснять благородный Эдуард, истекая кровью.

– …ибо решили жить некрасиво, – подхватила неверная Кунигундэ и, злобно глядя на одного из коммунальных чиновников, добавила – обращаясь как бы лично к нему: – Некрасиво жить не запретишь!

– А вот и запрещу! – тут же взревел коммунальный чиновник. – Красиво жить не запретил бы, а некрасиво – запрещу! Запрещаю!

– Да пошел ты знаешь куда… – задумчиво сказал благородный Эдуард.

– Куда? – заинтересовался коммунальный чиновник.

– Куда подальше, – не особенно мудрствуя, закончил благородный Эдуард.

Коммунальный чиновник отошел далеко как мог и оттуда крикнул:

– Что это тут за труп в белом?

– Да сволочи одной труп, – не глядя в его сторону, объяснила неверная Кунигундэ.

– Он же разлагается! – укорил ее коммунальный чиновник.

– Ты бы на его месте тоже разлагался, – заверила его неверная Кунигундэ.

– С каких это пор мы на «ты»? – запоздало, как весна, спросил коммунальный чиновник.

– С момента твоего прихода, – напомнила ему неверная Кунигундэ. – Вспомнил теперь?

Коммунальный чиновник кивнул и вскричал:

– Да в нем уже черви завелись!

– В тебе бы на его месте тоже завелись! – последовательно продолжила аналогию неверная Кунигундэ.

– Хватит меня с ним сравнивать, – издалека обиделся коммунальный чиновник. – Он все-таки мертвый, а я все-таки живой!

– Да какой же ты живой, – рассмеялась неверная Кунигундэ, – когда все коммунальные чиновники мертвые: живых там не держат!

Остальные коммунальные чиновники, не участвовавшие в разговоре, переглянулись и спросили друг у друга что-то насчет того, как они выглядят. Видимо, получив неожиданные ответы, они запечалились и стали стоять дураки дураками – хоть на чайники их сажай.

Внезапно они повернули головы к незнакомцу, с унитазом в руках оказавшемуся рядом с ними.

– Вы кто такой? – строго спросили коммунальные чиновники.

– Истец, – отчитался незнакомец.

– Как Вы здесь оказались? – еще строже спросили коммунальные чиновники.

– Подкрался незаметно, – честно, словно перед судом, отвечал истец.

– Так мы и думали, – покачали головами коммунальные чиновники. – А Вы всегда с унитазом в руках?

– Какой глупый вопрос! – не удержался истец и обернулся к неверной Кунигундэ: та, успев уже сколотить огромный транспарант, писала на нем плакатным пером: «Некрасиво жить не запретишь!» – Так я забираю унитаз-то?

– Конечно, забирайте! – не отвлекаясь, сказала неверная Кунигундэ.

– Чего это он тут все у Вас забирает? – разволновались коммунальные чиновники.

– Вы тоже можете забирать, если найдете что по вкусу, – сказала неверная Кунигундэ, все так же не отвлекаясь. – Только ничего некрасивого прошу не трогать: некрасивого у нас и у самих мало.

Коммунальные чиновники без звука бросились в дом… правда, один все-таки издал звук… осторожный и глухой – плода, сорвавшегося с древа (в точности, как сказано у Мандельштама). Растерянный истец поставил унитаз на землю и, крикнув благородному Эдуарду: «Стерегите!» – исчез вслед за чиновниками. Через некоторое время из дома послышались ругань и громкие удары кулаков о морды.

– Такое впечатление, что у нас в доме просто все красивое, – скривился благородный Эдуард. – Как в музее жили… противно вспомнить! Мне можно встать?

– Вставай, – сказала неверная Кунигундэ. – Кровотечение прекратилось, вроде.

Благородный Эдуард легко вскочил на резвые ноги и принялся распихивать этими ногами цветочные горшки с орхидеями у входа в сад. Неверная Кунигундэ, покончив с транспарантом, размазала по нему несколько комков грязи и собственноручно водрузила транспарант над домом. Посмотрев вокруг, она решительно подошла к сильно красившему дворик небольшому фонтану и легким молотком принялась откалывать у стоявшего в цене фонтана каменного мальчика нос и ухо. Потерпев немного, сдвинутый с места каменный мальчик принялся сначала писать в ее сторону, потом уронил обломок камня прямо на ногу неверной Кунигундэ и, улюлюкая, убежал на улицу. А неверная Кунигундэ, радуясь своей хромоте, поспешила на помощь благородному Эдуарду, который давно уже начал, но так пока и не закончил разбивать ступени, ведущие в дом. Потом неверная Кунигундэ большой лопатой прикопалась к двум каменным сфинксам по бокам лестницы и повалила их на землю, а повалив, стала надругиваться над ними, поливая сфинксов грязью. Когда сфинксы сделались похожими на свиней, неверная Кунигундэ принялась помогать благородному Эдуарду, который в это самое время бил одно за другим оконные стекла.

Из дома с награбленным добром выскочили коммунальные чиновники, преследуемые истцом, – все они, кроме истца, оступившись на развороченной лестнице, поломали руки и ноги и замерли в некрасивых позах у входа в особняк. С удовольствием слушая их стоны, неверная Кунигундэ сказала благородному Эдуарду:

– Ты только посмотри на их некрасивые позы! Это как раз то, что нам нужно. А когда они тут все окончательно загнутся и начнут разлагаться, зрелище станет совсем омерзительным, не правда ли, дорогой?

– Чистая правда! – подтвердил благородный Эдуард, и, пользуясь специальными пульверизаторами, стал перекрашивать волосы корчащимся на лестнице коммунальным чиновникам – кому в зеленый, кому в голубой, кому в красный цвет.

Истец же, осторожно переступая через увечных, собрал в узел награбленное ими добро и, погрузив его в свой бездонный контейнер, исчез вместе с контейнером так же незаметно, как и подкрался.

Оставив коммунальных чиновников подыхать в корчах, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ принесли из-за дома ящики с тухлыми помидорами, которых там всегда было в избытке, и стали разбрасывать их в разные стороны с таким остервенением, что многие перелетали через живую изгородь и падали на улице, причем на проезжей части дороги. Живая изгородь чуть не умерла от ужаса, когда в нее полетели давно протухшие плоды, но прикинулась мертвой – и все обошлось. Прохожие на улице шарахались кто куда, и некоторых давили не успевшие притормозить на помидорах машины… только – Бог с ними, с прохожими: судьба случайных людей мало кого интересует в настоящем художественном произведении.

Понятно, что дворик и часть прилегавшей к нему улицы уже через короткое время напоминали овощную базу в Советском Союзе времен Советского Союза. Тошнотворный запах пытался повалить с ног, но под ногами пузырилось и чавкало – нет, лучше пузырилось Чавкало… так что только благородный Эдуард с неверной Кунигундэ и находили удовольствие валяться во всем этом, время от времени начиная бороться: борьба в грязи как вид состязаний интересовала их всегда. Неверная Кунигундэ часто побеждала благородного Эдуарда, потому что была женщиной.

К вечеру вокруг дома начали собираться столичные искусствоведы. Привлеченные лозунгом неверной Кунигундэ «НЕКРАСИВО ЖИТЬ НЕ ЗАПРЕТИШЬ!», они усмотрели в этом лозунге новую эстетическую платформу и прямо тут же, возле дома, сообща предались ее осмыслению.

«Эстетика безобразия… – строчил в своем блокноте наиболее прыткий, – …была открыта не сегодня, не вчера и не позавчера. Она была открыта еще нашими пещерными предками, которые, как известно сегодня, выглядели просто безобразно: немытые, покрытые шкурами диких зверей и пожирающие сырое мясо, они увековечили себя в отвратительных современному человеку скульптурах и наскальных надписях, каковые кое-кто из нас вплоть до самого последнего времени считал исполненными редкой красоты. Однако вглядимся в эти хари попристальней и зададим себе вопрос: так ли уж они в действительности прекрасны?»

Поставив вопросительный знак в конце вопросительного же предложения, пишущий распихал руками и ногами сгрудившихся вокруг него других искусствоведов, которые слово в слово беззастенчиво списывали все, что выходило из-под его бойкого пера, и тут же публиковали списанное в лучших французских журналах… растолкал их, стало быть, руками и ногами и стал писать по-датски, да еще и соблюдая принципы старой орфографии, чтобы никто уже не смог ни списать, ни понять того, что он пишет.

«Lad os saa kigge paa alle de forfaerdelige Ansigter – er de ikke grimme? Mange af dem er saa disproportionerede, at det Eneste, de kan bruges til, er at goere Boernene bange. Men spoerger vi nogle af de saa kaldte Kunsthistorikere, om ogsaa de anser Ansigterne for grimme, lyder deres Svar helt anderledes. “Ansigterne er utroligt koenne!”, – siger Kunsthistorikerne. Det er da Loejn, mine Damer og Herrer! Hvor laenge vil vi lade os narre med alle de usandfaerdige Paastande? Er vi virkelig saa dumme eller saa blinde for ikke at se Sandheden? Vaemmes vi ikke, naar vi betragter disse Misforstre? Proev at taelle en Gang, hvor mange Ojne eller for den Sags Skyld hvor mange Oeren… – for ikke at tale om andre Organer! – de har, det er da til at braekke sig over… – og under!».

Тут некоторые из тех, на кого намекал искусствовед, почуяли недоброе, подошли к нему, сняли с него штаны и надрали ему задницу… да так, что ни на какую сидячую должность он отныне уже не годился и вынужден был найти себе работу в Мак-Доналдсе, куда его вскоре приняли на временную должность Большого Мака. Прочих искусствоведов не тронули, и они продолжали писать – самостоятельно и никуда более не заглядывая – правда, писали все остальное время уже только по-турецки.

В один прекрасный, как картина Куинджи… то есть не сказать чтобы совсем уж прекрасный, день появился среди искусствоведов некто явно не искусствовед. У него был только один глаз.

– Вы прямо как не искусствовед! – встретили его искусствоведы.

– Скажете тоже – не искусствовед, очень даже искусствовед! – воскликнул пришелец, и всем сразу стало понятно, что он нагло врет.

– А покажите список публикаций! – попросили искусствоведы.

Пришелец вынул из кармана список публикаций и потряс им в воздухе.