Давайте напишем что-нибудь

Конечно, за хлопотами, связанными с презентацией нового идола Парижа, как Ближний, так и Сын Бернар, совершенно потеряли головы. Между прочим, ни тот, ни другой не могли вспомнить, где именно они их потеряли, и только хохотали, когда их об этом спрашивали. Правда, желающих найти их головы оказалось так много, что ежедневно по утрам возле арендованного Жан-Плодом Труда особняка на Рю де да Репюблик выстраивались очереди – из людей со свертками: в свертках были самые разнообразные головы, найденные по всему Парижу. К сожалению, ни одна из голов (многие, кстати, были несвежими) не подходила ни Ближнему, ни Сын Бернару, что тех, впрочем, нимало не трогало: они опять хохотали да приговаривали: «Наплевать-то какая!»

Между тем Galya Ili Valya стремительно завоевывала сердца прихотливой парижской публики. Обложки модных журналов ломились от изображений нового идола Парижа из Вышнего Волочка в самых разнообразных позах: с туловищем, просунутым между колен израилевых; с руками, заломленными французской полицией; с бедром меж ребер и с ребром меж бедер… парижские фотографы работали на славу! В конце концов Galya Ili Valya окончательно утратила пропорции и теперь напоминала тряпичную куклу, сшитую слепым неврастеником: части тела парижского идола располагались друг относительно друга как враг относительно врага, то есть конфликтуя напропалую.

Парижские модницы, чтобы хоть отчасти напоминать обожаемую супермодель, готовы были на все: они ложились на рельсы перед проносящимися на бешеной скорости поездами, прыгали на асфальт с небоскребов, бросались в горные ущелья – калеча себя как только возможно и где только возможно. Тех, кому удавалось выжить, сшивали сикось-накось, á la Galya Ili Valya, и – к невыразимой их радости – отправляли домой, где они, исполосовав лица ножницами для кройки и вымазавшись кто в грязи, кто в косметике, учились сморкаться в подол, не мыться неделями и постоянно сравнивали себя с Galya Ili Valya…

Но до нее им было, увы, далеко.

Сама же Galya Ili Valya, казалось, так прямо и родилась супермоделью: бремя внезапной славы она несла легко и естественно. Раздавая интервью, как подзатыльники, Galya Ili Valya все время подчеркивала, что быть показываемой было и есть для нее самое привычное дело, что это ее призвание, и что в этом ей нет равных. Причем, ты-то понимаешь, мой драгоценный читатель, она ничуть не лгала.

Головы Ближнего и Сын Бернара обнаружились случайно: в подполе одного парижского буржуа. Откуда они у него взялись, парижский буржуа объяснить не смог и все ссылался на Русалочку, которой-де в Копенгагене тоже постоянно отрезают голову. В ходе следствия выяснилось, что подозреваемый был фэном нового идола из Вышнего Волочка, а потому возможность завладеть такими сувенирами, как головы продюсера и питомца Gali Ili Vali, оказалась для него искушением непреодолимым. Когда головы обнаружили и водворили на места, над парижским буржуа (его звали Мишель-Луиза) был произведен показательный суд. Мишеля-Луизу приговорили к расстрелу, причем прямо в зале суда, – приговор привели в исполнение незамедлительно. Шумиха вокруг голов Ближнего и Сын Бернара настолько обострила и без того острый, как штык, интерес к весенней коллекции Жан-Плода Труда, что день ее предъявления миру объявили национальным праздником Французской Республики.

– Смотрите, – сказала Марта Рединготу, когда они подлетали к Парижу однажды весной, – смотрите, как украшен город! Наверное, мы угодим в какие-нибудь торжества…

– По мордасам бы им надавать, виновникам этих торжеств, – проворчал в никуда Редингот, левой рукой придерживая в груди рвущееся от гнева наружу сердце-вещун. – Они тут своими глупостями все величественные контуры настоящего художественного произведения заслонили!

ГЛАВА 24

Образ автора практически сливается с личностью писателя

Самых искушенных мною читателей такое название главы, разумеется, не застало врасплох: соответствующая тенденция просматривалась уже давно, попирая – причем чуть ли не ногами – те из бессмертных строк одного великого разночинца, в которых великий этот разночинец дал достойный левого резца Родена отпор сразу всем одночинцам, заявив, что не стоит думать, будто всякое я в «художественной пиесе» (так некрасиво называл он иногда произведение искусства – к счастью, не наше произведение) тождественно личности писателя. Великий разночинец грубо доказал всем одночинцам, что я «художественной пиесы», с одной стороны, и личность писателя, с совершенно другой стороны, ничего общего между собою не имеют.

Конкретно это может выглядеть, например, так: писателю, все время выступающему в «художественной пиесе» от имени я, на самом деле до этого «я» семь часов на падающем самолете. Более того, бесстыдно злоупотребляя данным «я», писатель всегда делает вид, что говорит как бы от своего имени, но – осторожнее! Писатель чаще всего и вообще рядом с «я» не лежал иногда он даже и писателем-то не является никаким, являясь просто вором, укравшим чужое «я». Схватишь его, бывает, покрепче за это «я», а он – в сторону и был таков: не мое это, дескать, «я», мое «я» тут вообще ни при чем! Мое «я» к данной художественной пиесе решительно никакусенького отношения не имеет. Припрешь такого писателя к стенке вопросом: «Но художественную-то пиесу кто написал?» – так он не ровен час возьмет да и скажет: «Не знаю кто! И почему Вы об этом меня спрашиваете?» – «Да Ваше же имя на обложке художественной пиесы стоит!» – «Ну так и что с того? Имя мое, а художественная пиеса не моя: она принадлежит народу!» Вот и поговори с ним после этого: ни малейшей ответственности!

В нашем же с Вами случае дело совсем не так обстоит. Автор настоящего литературного произведения не раз уже прозрачными, как водка «Смирнофф», намеками давал понять тебе, о читатель, что ответственности за содеянное с себя отнюдь не снимает и вовсе не ускользает в придорожные кусты всякий раз, когда совесть читателя призывает его к ответу! Смело хватай меня за любое мое «я» и будь уверен, что не промахнешься: автор художественного произведения тут же и оказывается перед тобой – чего, дескать, изволите? Ровно золотая какая рыбка!.. Пожелай только: не хочу, например, быть полевою крестьянкой, а хочу быть столбовою дворянкой, – и станешь! И сама золотая рыбка будет у тебя на побегушках, вот оно тут у нас как! Все на благо человека… коммунизм в большом и малом.

Конечно, не то чтобы автор настоящего художественного произведения был совсем уж бескорыстен (он, доложу я Вам, тоже своего не упустит!), однако такие слова, как «честь», «совесть», него не пустой звук. Виноват – отвечай! – таков, стало быть, его принцип. И никаких тебе уворачиваний, никаких отнекиваний: я, допустим, не я и кобыла не моя! Напротив: я – это я, и кобыла – моя неотъемлемая часть!

С открытым всем ветрам забралом идет, стало быть, автор настоящего художественного произведения на тебя, о читатель: того и гляди растопчет тебя копытами своей неотъемлемой кобылы, а там и поминай тебя как звали! Ибо такова мера личной вовлеченности творца в широкой панорамой разворачивающиеся перед тобой события. Ты думаешь, кто такая Марта? Это я! А Редингот кто такой? Тоже я! А Кузькина мать или женщина-враг? Увы… тоже я! Мне до всего есть дело – и я за все в ответе. Что говорю, то и говорю. Режьте, говорю, режьте, паразиты, мое тело на куски: мое тело не капуста, не повалятся листки, – как мудро замечает россиянин в своем устном народном творчестве.

Вот, дорогой мой… впрочем, забудь обо всем этом. Это я так, сдуру расхорохорился. В предвестии неприятной одной сцены, которую и начинаю изображать – будучи в полном уме и твердой, как позавчерашний хлеб, памяти.

В неприятной сцене участвовали трое: Личность, Служитель Культа Личности и женщина-враг – легкая, как пробковый шлем, на помине. Почему они оказались вместе, нетрудно понять: худое всегда к худому тянет. Это-то притяжение к худому и чувствовала женщина-враг, живя с Ближним своим.

– Ты слишком толстый, – зачастую говорила она.

– И что ж с того? – простодушно интересовался Ближний. – Мы, мертвые, всегда полнеем – из-за недостатка физической активности!

– Меня к тебе не тянет, – признавалась женщина-враг, связанная, как помнит (или забыл уже?) читатель по рукам и ногам. – Меня к худому тянет.

– Будет об этом! – отрезал (ударение на последнем слоге) Ближний. – Чего тебе не хватает?

Женщина-враг отвечала по-разному. Скажем, так:

– Мне не хватает калорий.

Или так:

– Мне не хватает воздуха.

А иногда так:

– Мне не хватает простора для самореализации.

Однако на самом-то деле женщине-врагу, конечно же, не хватало только одного – худого. Ее подсознательно тянуло к худому – причем ради худого она была готова практически на что угодно. Даже на то, чтобы бросить Ближнего своего – причем бросить на съедение хищным зверям. Она уже хотела было так и поступить, но в последнюю минуту передумала и, разогнав собравшихся вокруг к этому времени хищных зверей грубыми окриками, ограничилась тем, что просто бросила Ближнего своего в одиночестве, а сама бежала навстречу худому – разумеется, в Париж, куда ты, неразумный читатель, так стремишься и куда ты в конце прошлой главы угодил-таки… Впрочем, бежала – это сильно сказано. Будучи связанной по рукам и ногам, она, скорее, не бежала, а ползла – извиваясь по земле, будто какая-то гадина.

Личность и Служитель Культа Личности встретили ее с распростертыми во все стороны объятиями, но, к сожалению, забыли развязать. А сама женщина-враг не решилась попросить их об этом – так и жила она с ними связанной по рукам и ногам, на что, впрочем, ни Личность, ни Служитель Культа Личности не обращали никакого внимания: им это не мешало.

Среди парижан Личность, Служитель Культа Личности и женщина-враг получили меткое прозвище «Пресловутая троица». Прозвище оказалось таким метким, что выбило Личности правый глаз, от чего внешность Личности, кстати, только выиграла: правый глаз Личности был серым, в то время как левый – карим, и это многих смущало. Теперь внешность Личности украшала элегантная черная повязка – и он напоминал отчасти морского разбойника, отчасти – одноглазую гиену (поскольку гиену он уже и раньше напоминал, еще тогда, когда у него было два глаза: гиен, кстати, вообще не глазами напоминают, а мерзкими повадками).

Пресловутая троица не занималась ничем иным, кроме вредительства делу построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Вредительство осуществлялось по мере сил и возможностей. Особенно много сил вредить было у женщины-врага, особенно много возможностей – у Личности. Что касается Служителя Культа Личности, то у него практически не было ни сил, ни возможностей, поскольку он всецело посвящал свою жизнь отправлению культа. Впрочем, его помощи и не требовалось: женщина-враг и Личность хорошо справлялись сами. Ведь точкой приложения их деятельности была Франция, где строительство Правильной Окружности из спичек даже еще и не начиналось, а вредить не начатому делу – кто ж не понимает! – до крайности легко.

Ползая по Парижу, как инфекция, женщина-враг – с коробкой цветных мелков в зубах – испещряла стены французской столицы компрометирующими великую идею скабрезными надписями в стиле граффити. Надписи были в стихах: женщина-враг любила поэзию. Постоянным персонажем стихотворных композиций был собирательный образ «голые бабы», который придавал циклу поэтических творений женщины-врага структурную целостность.

Вот лишь несколько примеров того, что из творчества женщины-врага на правах пословиц прочно вошло в повседневную жизнь парижан:

Эй ты, окружности прораб, Переключись на голых баб! Чем ползать по земле, как краб, Приди в объятья голых баб! Тот, кто одной идеи раб, Теряет кучу голых баб!

Надо ли говорить, что стихотворения женщины-врага разлагающе действовали на парижан – разумеется, той их части, которая предварительно еще не была разложена чем-нибудь другим? Стихотворения эти даже называли «тлетворениями» – настолько тлетворным было их влияние. Интервьюируемые на улицах люди в слезах рассказывали о том, как целомудренны они были до знакомства с виршами женщины-врага и в какую бездну порока они погружены в настоящее время. Интервью с несовершеннолетним Паскалем Н. обошло пешком все французские газеты и журналы: подросток откровенно рассказывал о том, насколько он теперь испорчен.

«– Скажи, Паскаль, насколько ты теперь испорчен?

– Я теперь испорчен целиком и полностью. Голые бабы стали смыслом моей жизни.

– Замечал ли ты голых баб вокруг себя, скажем, десять лет назад?

(Подросток горько смеется.)

– Да я до самого последнего времени и представления не имел о том, что на свете существуют голые бабы! Но из стихов женщины-врага я узнал, как их много и как они привлекательны в своей порочности… И в настоящее время я так низок, что вместо прежнего принципа “чем больше надежных друзей, тем лучше” исповедую принцип “чем больше голых баб, тем лучше”.

– Ты действительно так считаешь, Паскаль?

– Увы…

– А что ты можешь сказать о своем отношении к идее построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек?

– Эта идея становится мне все более омерзительна, в то время как голые бабы для меня все более соблазнительны. Когда я сегодня сравниваю Абсолютно Правильную Окружность из спичек с голыми бабами, я просто не могу понять тех, кто предпочитает первую последним. Окружность из спичек совсем не возбуждает. А вот голые бабы… они такие голые и такие бабы, что просто дух захватывает! Если я вижу одну или нескольких голых баб, я вообще забываю слово “окружность”!»

Стало быть, женщина-враг могла торжествовать победу: даже те французы, для которых идея построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек что-то значила, распрощались с ней ради голых баб. Впрочем, нельзя сказать, что после этой победы от Личности уже вообще ничего не требовалось. От Личности еще много чего требовалось – правда, не по счету французской нации, а по счету Редингота и Марты. Точнее говоря, Редингота, Марты и иже с ними… Притом, что этих иже с ними было навалом – ижее уже просто некуда.

В настоящий момент Личность сидел на кухне и крутил ручку маленького транзистора, за хвосты ловя радиостанции мира. Сведения из стран, вовлеченных в проект построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек, были, с точки зрения Личности, неутешительными: почти везде отрезки Окружности худо-бедно достраивались – праздничные наряды (белый верх – темный низ) полицейского патруля денно и нощно контролировали уже готовые участки, чтобы какому-нибудь маньяку не пришло в голову разрушить великое сооружение человечества.

Маньяков же было хоть пруд ими пруди. Самого страшного поймали в Малайзии. В народе его звали Многорукий Оранг-Булунган, потому что принадлежал он к западно-калимантанской группе малайцев – оранг-булунганам, от представителей которой его отличало, однако, дикое множество рук, росших на нем где попало. Прочие оранг-булунганы имели нормально лишь по две руки, как и полагается цивилизованным людям.

Многорукий Оранг-Булунган крал – причем крал все, что плохо лежало. Однажды украл даже престарелую малайскую леди из какой-то больницы на Куахе, потому что та, на вопрос, хорошо ли она тут лежит, имела неосторожность ответить не подумав: «Плохо я тут лежу!» Случайно услышав об этом от одного торговца суходольным рисом на рынке перешейка Кра, Многорукий Оранг-Булунган с наглой ухмылкой заявил во всеуслышание: «Это как раз для меня!» – и глаза его алчно засверкали. Ночью он прокрался в больничную палату, украл оттуда престарелую малайскую леди своими многочисленными руками и присвоил ее. А когда знакомые Многорукого Оранг-Булунгана встречали его с престарелой малайской леди в многочисленных руках и, пристально вглядевшись в нее, говорили: «Это же не твоя престарелая малайская леди, сразу видно!» – он хитроумно отвечал: «Как же не моя, когда моя!» Такой ответ ставил знакомых Многорукого Оранг-Булунгана в тупик. Когда в этом тупике собралось достаточно много народу, Многорукий Оранг-Булунган, на минуту ссадив престарелую малайскую леди на землю, поджег тупик, и все его знакомые заживо там сгорели. У этой страшной истории была только одна хорошая сторона: престарелая малайская леди, ссаженная на землю, воспользовалась моментом – и уже через минуту ее можно было увидеть за километры и километры отсюда, на острове Пинанг, владелицей небольшой кофейной лавки под названием «Небольшая кофейная лавка престарелой малайской леди, бежавшей от Многорукого Оранг-Булунгана и открывшей небольшую кофейную лавку на острове Пинанг».

Даже на примере одной этой истории со всей непреложностью видно, что Многорукий Оранг-Булунган был не кто иной, как вор. Так что горе всему, что плохо лежало в Малайзии. Кстати, здесь, в Малайзии, многое лежало так себе… Между прочим, и спички в составе Окружности так себе лежали.

Получилось это следующим образом. Когда строительство было в самом разгаре, руководители проекта с малайской стороны все время говорили рабочим:

– Кладите спички лучше – чего вы спички-то так плохо кладете?

Но рабочие ничего не отвечали, а только распевали свои малайские песни и били в барабаны. А некоторые даже нахально говорили:

– Нам ваши спички по барабану.

Конечно, трудно было ожидать, что при таких обстоятельствах спички в конце концов будут лежать хорошо. Зато легко было ожидать, что спички будут лежать плохо. Так они в конце концов и стали лежать. Этого-то Многорукому Оранг-Булунгану только и было нужно. Едва заметив, что спички плохо лежат, он принялся всеми своими руками красть их – и украл бы чертову прорву, не будь малайская полиция такой бдительной. Запасшись несколькими сотнями наручников, праздничный наряд полиции (белый верх – темный низ) пришел на место преступления и застал там Многорукого Оранг-Булунгана, вовсю крадущего спички.

– Ты спички-то не кради – ты чего спички-то крадешь? – спросил его праздничный наряд полиции (белый верх – темный низ).

Но Многорукий Оранг-Булунган ничего не отвечал, а только крал и крал, как сумасшедший.

Тогда на него надели принесенные с собой наручники и заточили в тюрьму, где кормили одним рисовым хлебом и поили одним рисовым отваром. От этого у Многорукого Оранг-Булунгана случился запор, и в течение восьми лет не было стула.

Так был наказан Многорукий Оранг-Булунган. Из тюрьмы он вышел настолько другим человеком, что никто из малайцев его больше не узнавал. В нем изменилось все – от цвета глаз до количества рук. Правда, однажды какой-то малайский старожил очень сильно прищурился и, глядя на Многорукого Оранг-Булунгана, громко сказал:

– Не Многорукий ли это Оранг-Булунган передо мною?

Но все вокруг только громко рассмеялись:

– Да ты в своем ли уме, дед? Не видишь разве, что это совсем другой человек!

Даже когда Многорукий Оранг-Булунган опять пришел к тому месту, где он в прошлый раз крал спички, праздничный наряд полиции (белый верх – темный низ) не обратил на него никакого внимания, настолько Многорукий Оранг-Булунган изменился. Впрочем, спичкам на сей раз ничто не грозило, поскольку за то время, пока Многорукий Оранг-Булунган сидел в тюрьме, отрезок Окружности переложили заново – и теперь спички лежали просто на удивление хорошо. Тяжело вздохнув, Многорукий Оранг-Булунган понял, что для воровства в Малайзии больше нет исторической почвы, и нанялся почтальоном в одно почтовое отделение. Там он стал передовиком производства в сортировочном цехе, ибо никто из двуруких не мог сортировать почту с такой скоростью, как Многорукий Оранг-Булунган.

Слушая по малайскому радио эту правдивую историю, Личность чертыхался и пихал острым носком ботинка тупого Служителя Культа Личности. Тот корчился, но не издавал ни звука, ибо понимал причины гнева Личности: Абсолютно Правильная Окружность из спичек становилась грубой реальностью, которую – в довершение всего нехорошего! – еще и пристально охраняли.

Прочие маньяки, время от времени посягавшие на Окружность в других странах, были менее колоритными – и истории их поимки и обезвреживания обычно не заслуживали внимания радиожурналистов. В радиосводках лаконично сообщалось, что там-то и там-то на месте преступления был задержан очередной вредитель. Судьба каждого из вредителей была ясна международной общественности: в соответствии с заключенным между странами-участницами проекта договором вредителя направляли в одну из многочисленных тюрем Малайзии, где кормили одним рисовым хлебом и поили одним рисовым отваром до тех пор, пока у него не случался атонический или спастический запор. После любого из таких запоров вредители выходили из тюрьмы совершенно другими людьми и, как правило, заканчивали свои дни в том или ином отделении связи сортировщиками почты.

Неудивительно, что при таком раскладе от Личности требовались незамедлительные действия – причем не в пределах Франции, чье население благодаря усилиям женщины-врага было совершенно деморализовано стихами о голых бабах, но в пределах – увы! – всего восточного полушария. Впрочем, план действий давно уже созрел в преступном мозгу Личности. Когда пришла пора снимать плоды, Личность позвал Служителя Культа Личности в городской парк на побережье Сены и, снимая с себя плоды, напомнил ему о давно уже напечатанном объявлении в провинциальной французской газете:

«ВСЕ, КОМУ ДОРОГА СУДЬБА ПРАВИЛЬНОЙ ОКРУЖНОСТИ ИЗ СПИЧЕК, ВСТРЕЧАЮТСЯ В ПАРИЖЕ».

Поедая противные на вкус плоды и время от времени смачно сплевывая, Служитель Культа Личности, наконец, сильно хлопнул себя по лбу (от чего лоб провалился настолько глубоко в череп, что его еле достали) и сказал:

– Ну, конечно, – было объявление!

– Так вот, – значительно продолжал Личность в усы. – По объявлению этому в Париж скоро прибудет основная масса идеологов и строителей Окружности. Тут-то им и конец.

– Это с чего же им конец? – незаметно выбрасывая последний плод в Сену, не понял Служитель Культа Личности.

Личность рассмеялся, потирая жирные руки о жирные ноги:

– Ясное дело, с чего! Отсюда они отправятся прямиком к Ядрене Фене.

– Сможет ли Ядреня Феня принять так много идеологов и строителей Окружности? – озаботился Служитель Культа Личности.

– Ядреня-то Феня? – с победоносной улыбкой переспросил Личность. – А вот мы сейчас у нее и поинтересуемся.

Личность взялся за небольшой рог – один из двух, которые произрастали у него на висках, – и затрубил в него как положено.

На звук рога из Сены вышла небольшая Ядреня Феня, покрытая чешуей речных рыб. Очистившись от чешуи, она сказала:

– Ну, здравствуйте.

– Здравствуй, коли не шутишь! – сказал Личность.

– Шучу! – обиженно сказала Ядреня Феня и начала снова исчезать в темных водах реки.

– Постой! – крикнул Личность. – Я не хотел тебя обидеть.

– А выглядело так, будто хотел! – укорила Ядреня Феня и нехотя вернулась на берег.

– Ядреня Феня, – без обиняков спросил ее Личность. – Ты сколько там у себя сможешь принять?

– Да сколько хошь, – буркнула Ядреня Феня. – No limits.

– Порядка нескольких тысяч – сможешь?

– Да говорю же: no limits! Непонятно, что ли?

– А условия там какие? – сдуру спросил Служитель Культа Личности.

– Условия? – Ядреня Феня хмыкнула. – Хорошие условия… спартанские. Живым не всякий раз вернешься.

– Что нам и требуется! – опять запотирала жирные руки о жирные ноги Личность.

– Я пойду тогда, – сказала вдруг Ядреня Феня. – А то мне пора.

– Может… в кафе зайдем – тут поблизости, кофеечку выпьем? – ни к селу ни к городу сказал Служитель Культа Личности.

Личность взглянул на вассала глазами вареного рака и, отведя его в сторону, поинтересовался:

– Ты сбрендил, что ли, Служитель Моего Культа? Раньше за тобой такого не замечалось.

– Понравилась она мне, – потупившись, признался Служитель Культа Личности. – Ядреная такая… А что плохого в том, чтобы кофеечку выпить?

– Сначала кофеечек, потом телефончик, потом номерочек… а там, глядишь, и пропала Ядреня Феня!

– Что Вы имеете в виду, Личность? – спросил Служитель.

– А то, что…

– Я не против, – издалека сказала Ядреня Феня. – Если кафе действительно поблизости.

– Действительно поблизости! – засуетился Служитель.

В кафе все смотрели только на Ядреню Феню: ее хорошо знали. Кое-кто бывал у нее – счастливчики, которым удалось вернуться, другие посылали к ней своих друзей и знакомых, третьи были просто наслышаны о ней.

– Смотри-ка, – сказала одна полнокровная мадам своему малокровному месье, – кто сидит за столиком у стойки!

– Кто? – с ужасом спросил он, разглядывая небольшую плотно сбитую с толку особу в несвежей футболке «Adidas».

– «Кто»! – передразнила мадам. – Вот сходишь к ней разок – узнаешь кто!

– Я не пойду! – предупредил малокровный месье. – Она… она больно уж ядреная!

– В том-то и привлекательность ее, – уже мягче отозвалась мадам. – Только боюсь, что тебе все равно скоро к ней придется… устала я.

Посетители один за другим покидали кафе.

– Ишь, засобирались! – удовлетворенно отметила Ядреня Феня.

– А Вы популярны! – с вообще не скрываемым восторгом прошептал Служитель Культа Личности.

– Еще бы! – ухмыльнулась Ядреня Феня. – Раньше я была просто номер один.