Давайте напишем что-нибудь

– Вообще – тружеников… тружеников всего, – на минуту растерялся Массовый Читатель, но тут же и нашелся: – Моя мать была сучильщицей пряжи, а отец – прокатчиком стана! Правда, дед мой, лудильщик луда, происходит из сельской местности… но теперь это микрорайон Сызрани!

– Так я и знал… – вздохнул Хухры-Мухры и звучно, хоть и неточно, процитировал: – Блажен, кто сызрани был молод!

– Не будем юродствовать, – Деткин-Вклеткин возвратно-поступательным движением руки мягко пресек разыгравшегося интеллектом эскимоса. Потом отвел Хухры-Мухры в сторону и там отчитал его: – Вы эти свои центростремительные замашки бросьте: то, что Вы родились непосредственно над пупом земли, Северным полюсом, а не на Дону, не дает Вам никаких преимуществ. Вернитесь теперь и извинитесь перед Массовым Читателем.

Весь красный от распиравшей его совести, эскимос вернулся и извинился.

– За что он извинился? – спросил Массовый Читатель Случайного Охотника. Тот пожал плечами. Тогда, поскребя голову скребком, забытым на ледовитом полу Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, Массовый Читатель покачал этой своей поскребанной головою и сказал с похабным смешком: – Умрешь тут от вас от всех просто… умрешь и не встанешь!

А Деткин-Вклеткин, в неравном поединке поборов новый приступ внезапного отвращения к Массовому Читателю, вдруг спросил его вежливым фальцетом:

– Вы, собственно, с какой целью к нам… пожаловали?

– Я пришел дать вам волю, – охотно пояснил Читатель.

– Именно так оно и выглядит… – опять вздохнул Деткин-Вклеткин. – А можно вот еще поинтересоваться: почему Вы именно нас выбрали… волю давать?

– Так Вы ж в темнице, во-первых! И умираете за идею, во-вторых… Идея же – она сильна единством масс!

– Во-о-от в чем дело… – в который уже раз все понял Деткин-Вклеткин.

– Мы тут сейчас организуем Ледовое Побоище – Александра Невского помнишь? – запотирал руки Массовый Читатель. – Значит, так. Выстраиваемся свинья свиньей и – вперед и с песней! – Он оглядел унылых сотоварищей. – Что не нравится в предложении?

– Очень уж… боево, – прикрыв рот белоснежным носовым платком, зевнул Случайный Охотник. – Тут у нас вообще-то другие традиции.

– А чё? – на минуту потерял и тут же нашел невдалеке от себя самообладание Массовый Читатель. – Сначала медведéй под лед спустим, потом с классовым врагом разделаемся, Карлом да бабой его, и – спички выкладывать!

– Поможете со спичками? – оживился вдруг Деткин-Вклеткин.

– А как же, етишкин кот! – непонятно к кому обратился Массовый Читатель. – Иначе зачем бы я сюда перся?

– Мы так поняли… дать нам волю и – и удалиться! – размечтался было Хухры-Мухры, но Деткин-Вклеткин послал ему такой пронзительный взгляд, что Хухры-Мухры зазнобило.

Ледового же Побоища, значит, было не избежать. Кстати, автор настоящего художественного произведения – как бы он ни относился к Массовому Читателю – этому только рад: что-то вроде Ледового Побоища и замышлялось с самого начала – к чему бы иначе весь разговор об эпизме? Правда, эпизмом предполагалось, конечно, заниматься подольше, не к концу, то есть, главы начинать… ну да это уж ладно!

– Только, чур, я Александр Невский! – разгорячился Массовый Читатель.

– Вы больше на Донского похожи… – не сдержался Хухры-Мухры, но тут же зажал себе рот ледорубом.

Построить Деткин-Вклеткина, Хухры-Мухры и Случайного Охотника так, как предполагал Массовый Читатель, то есть свинья свиньей, удалось не сразу.

– Хрюкайте! – стал понукать их Массовый Читатель.

– Да Вы что – совсем уже придурок, что ли? – из положения на четвереньках с интересом спросил Массового Читателя Хухры-Мухры.

– Не могу не присоединиться к вопросу! – отозвался из того же положения Деткин-Вклеткин: как ни дорога ему была Абсолютно Правильная Окружность из спичек, терпеть самодурства он все-таки не мог по природе своей.

– Ладно, интеллигенция… – махнул рукой Массовый Читатель. – Вы тогда только атакуйте неприятеля, а я уж сам за вас похрюкаю.

И он принялся упоенно хрюкать.

– Сумасшедший дом просто, – покачал головой Случайный Охотник.

Замысел стратега предполагал, что втроем, свинья свиньей, они – сам стратег при этом должен наблюдать битву со стороны – ломанутся с разбегу сквозь полог юрты и, под хрюканье стратега, погонят пять белых медведей по льду Северного Ледовитого океана. В ходе погони лед, дескать, не выдержит тяжелой амуниции пяти белых медведей и треснет – так пять белых медведей окажутся под водой, которая и поглотит их на веки вечные.

Разбег начали из дальнего угла склада.

По пути к выходу из юрты Случайный Охотник, имевший какой-никакой опыт борьбы за свою шкуру в суровых условиях Крайнего Севера, обратился к Деткин-Вклеткину с осторожным вопросом:

– Вот я все думаю… с чего бы это льду проломиться под тяжестью пяти белых медведей, когда тут вечная, опять же напоминаю, мерзлота?

– Да, вроде бы, не с чего, – согласился Деткин-Вклеткин, труся к пологу.

– А потом… какая же у медведей амуниция-то, когда они голые все?

– Ну, положим, не голые, – вмешался Хухры-Мухры, – а покрытые шерстью, скрывающей их безобразную наготу.

– Все равно амуниции у них нету никакой! – настаивал Случайный Охотник. – Сожрут они нас, пять белых медведей, да и всё!

Безмятежно трусивший к пологу Деткин-Вклеткин на секунду остановился и за секунду эту успел сказать столько, сколько не вместит в себя структура никакого художественного целого. Суть высказывания сводилась к тому, что у него, Деткин-Вклеткина, было много чего припасено с собой: пять больших полосатых мячей, пять металлических обручей, облитых бензином и только что подожженных имевшимся у него в кармане грибом-трутом, пять элегантных помостов в виде тумб, оклеенных пестрой бумагой, небольшой, но крепкий батут для сальто-мортале в воздухе, кое-какие смешные костюмы (например, царь-царевич-король-королевич-сапожник…), пять длинных хлыстов со щелчком и прочая чепуха, но главное – пять ведерок отменной свежей рыбы, до которой белые медведи так охочи. Еще Деткин-Вклеткин сказал, что это тут, по полу склада Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, они бегут свинья свиньей, а там, за пологом юрты, к ним снова вернется человеческое достоинство: они распрямятся, быстро оденут пять белых медведей в смешные костюмы и передрессируют их из послушных исполнителей злобной воли Карла Иванович внутреннего эмигранта, в настоящих творцов, умеющих подбрасывать и ловить полосатые мячи, прыгать через горящие обручи, элегантно восседать на тумбе, хлопая в ладоши, а также совершать прыжки на батуте и даже скакать на коне.

– Коня-то мы где возьмем? – недовольный обширностью цирковой программы спросил Случайный Охотник, у которого ружье чесалось подстрелить медведей – и дело с концом.

Деткин-Вклеткин улыбнулся в ответ:

– Конем буду я.

– Это как? – обалдел Случайный Охотник.

– Просто: себя в коня преобразив! – напомнил ему Деткин-Вклеткин.

– А-а-а! – дошло до Случайного Охотника. – Ну конечно! – Тут он замедлил трусцу и шепотом спросил Деткин-Вклеткина: – А поймет ли нас Массовый Читатель?

Деткин-Вклеткин пожал плечами:

– Надеюсь, что поймет. Но наверняка ведь этого все равно никогда нельзя знать заранее!

– И то правда, – сказал Случайный Охотник и успокоился.

Массовый Читатель, он же князь Александр Невский, а также Дмитрий Донской (язык бы мне оторвать!) и не подумал ломиться через полог юрты вместе со дружиною: он продолжал нахрюкивать изнутри, даже не высовывая пятака в опасное общество пятерых белых медведей, а потому и не видя ничего из того, что происходило за пологом юрты, но с удовольствием рисуя в своем неприхотливом воображении одну кровавую бойню за другой кровавой бойней.

Между тем крови за пологом юрты не было и в помине. Пользуясь тактикой кнута и пряника (в данном случае – хлыста и рыбы), дрессировщики уже через несколько минут добились потрясающих результатов: глупые белые медведи, одетые в пестрые костюмы, не только с удовольствием сидели на тумбах в ожидании рыбы, но играли в волейбол, гандбол и футбол, крутили вокруг талий горящие обручи, словно это были холодные хула-хупы, скакали на коне и даже рассказывали человеческими голосами сказки дядюшки Примуса. А приблизительно через час уже могли считать до двух миллионов шестисот тысяч девятисот пятидесяти трех и вполне прилично выкладывать счетные палочки, которые тоже были заблаговременно припасены Деткин-Вклеткиным для дрессировки, в небольшую, но почти правильную окружность.

– Что и требовалось доказать, – лаконично подвел итог Деткин-Вклеткин, отправляя медведей в юрту за спичечными коробками. По пути в юрту медведи на три голоса распевали грузинскую народную песню «Сулико» на приличествующем этой песне языке.

Массовый Читатель решил, что это за ним… Он бросился на пол и прикинулся мертвым, потому что знал: медведи не едят мертвечину. Обнюхав его, белые медведи охотно поверили, что он мертвый, ибо от Массового Читателя исходил запах тлена, и, нагрузившись спичечными коробками, покинули юрту. Массовый же читатель обеими руками схватился за сердце и еле удержал его в груди (сердце у него, как у многих из нас, располагалось именно в груди, слева). После этого он осторожно приподнял полог юрты и высунул пятак в ледяное безмолвие.

В ледяном безмолвии кипела работа: привычные к снегу белые медведи уверенно вели по ледовитой поверхности безупречную траекторию Абсолютно Правильной Окружности из спичек, изредка аплодируя себе и неизменно получая от дрессировщиков рыбу из, казалось, бездонных ведерок. Впрочем, видно все это было уже плохо, потому что за то время, пока Массовый Читатель оклемывался, медведи дошли почти до горизонта, куда и тянулась тоненькая спичечная линия.

– Подождите же меня! – взревел Массовый Читатель и, распевая на бегу «Вперед, заре навстречу!», ринулся непосредственно к горизонту.

У горизонта к нему отнеслись не очень хорошо – прямо сказать, враждебно. Его не приняли в компанию дрессировщиков – и он был вынужден довольствоваться компанией медведей, которые с самого начала невзлюбили Массового Читателя – во-первых, как чужака, во-вторых, как конкурента, в-третьих, как животное тупое, неразвитое и не приспособленное к жизни в условиях Крайнего Севера. Оно и понятно: мелкие зубы его все время громко и часто стучали от холода, задние лапы то и дело расползались на льду… да и спички он клал не в линию, а в «елочку», поскольку передние лапы у него тряслись.

– Вот ублюдок-то, прости Господи! – сокрушались белые медведи, жалея о том, что не сожрали его тогда, когда он был еще мертвым – там, в юрте, на складе.

Видя унижения, которым подвергается Массовый Читатель, сердобольный автор, разумеется, не стерпел и мановением руки спровадил его в Париж – может быть, для того, чтобы там Массовый Читатель взял уроки жизни у Марты и Редингота, а может быть, для того, чтобы парижский воздух закружил ему голову: парижскому воздуху это, как все мы хорошо помним, просто раз плюнуть!

А в рядах тех, кто прокладывал Абсолютно Правильную Окружность из спичек по территории Северного Ледовитого океана, воцарилось полное и абсолютное единство. Люди и медведи трудились без выходных: бойкий ритм трудовых будней настолько совпал с биологическими ритмами полярных животных, что Деткин-Вклеткин, Хухры-Мухры и Случайный Охотник лучшего и желать не могли. Отныне судьба Абсолютно Правильной Окружности из спичек – по крайней мере, на этом, отдельно взятом и наиболее ответственном в масштабах целого участке ледяной суши, – была в надежных руках и лапах. Кстати, как Хухры-Мухры, так и Случайному Охотнику их новая профессия пришлась сильно по душе. А чтобы ничем не отличаться от других известных дрессировщиков, они взяли себе звучный псевдоним – братья Дуровы, после чего цирковая общественность с радостью приняла их в свои ряды на заочное отделение. Деткин-Вклеткин не взял себе вышеуказанного псевдонима, следующим образом объяснив свой поступок соратникам:

– Вам, Дуровым, меня не понять.

Что же касается Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и разодетой в пух и прах Бабы с большой буквы, то они так и продолжали спать в обнимку. И в этом тоже не было ничего удивительного: будучи, в сущности, животными, однако животными не полярными, они подчинились своей настоящей натуре и впали в долгую зимнюю спячку, грозившую естественным образом перейти в вечный покой, ибо зима на Северном полюсе долгая…

Если кто-то так до сих пор и не понял, чем мы занимались на последних страницах, то мне ничего не остается, как сообщить: это и был эпизм. Не знаю, многие ли из нас получили от него удовольствие, но оно и неважно: дело в том, что эпизм, забыл сказать, и вообще существует отнюдь не для того, чтобы услаждать нас, – он необходим просто для поддержания тонуса. В противном случае напряженность в структуре художественного произведения грозила бы разрешиться чрезмерно быстрой развязкой, до которой нам с вами, слава Богу, еще пилить и пилить…

ГЛАВА 22

Художественная деталь красит литературное целое

В то время как вы, дорогие мои, уже давно и откровенно (я бы даже сказал: бесстыдно) хотите в Париж, куда столь же бесстыдно хотят все на свете, я туда отнюдь не спешу – причем ради вашего же блага. Вас ведь едва ли устроит перспектива увидеть Париж и умереть… да и хватит нам с вами того, что мертвого писателя в моем лице мы уже имеем!

Кстати, распределение ролей между читающим и пишущим трудно назвать справедливым: обратите внимание, что писатели всегда мертвы, в то время как читатели всегда живы. Мне просто из любопытства хотелось бы разок взглянуть хоть на одного мертвого читателя… подозреваю, как меня бы могло воодушевить подобное зрелище. Лежит себе совсем тихий читатель в небольшом гробу, а на груди у него – зачитанная до дыр книга: есть ли на свете такой равнодушный писатель, которому смерть читателя не ласкала бы глаз – хотя бы и один глаз? Да любой мало-мальски уважающий себя автор, не будь он, конечно, мертвым, отдал бы жизнь за то, чтобы увидеть своего читателя на смертном одре! Каким вечным покоем Левитана веет от этой картины! Какой отрадой наполняет сердце мысль о том, что уже не слышать писателю суровой, но справедливой критики читателя, не видеть его честных и наивных глаз, не участвовать в горячих и плодотворных дискуссиях о том, кто для кого, в конце концов, существует – писатель для читателя или совсем наоборот!

А с другой стороны, вполне ведь возможно допустить, что, если писателя делает великим писателем смерть, она же способна и читателя сделать великим читателем. При жизни, дескать, покойный был никому не известным читателем средней руки – слава великого читателя пришла к нему лишь посмертно. Только далекие потомки сумели оценить его гениальность, обратившись к книжной полке безвременно усопшего, где на почетном месте найдено было любимое его творение – книга Антонины Рябой «Консервируем овощи на зиму». Вчитываясь в бесхитростное повествование, невольно понимаешь, каким отменным вкусом надо обладать, чтобы выбрать эту книгу в качестве настольной. Простые, но идущие из самой глубины сердца строки о таких понятных и близких каждому вещах, как огурцы, помидоры, кабачки, капуста, чеснок, заставляют задуматься: кто мы, откуда пришли и куда идем… Великий читатель смог увидеть в них то, что ускользало от взгляда других: взволнованный рассказ простого смертного о том, чем люди живы. Документальной правдивостью веет от каждого пассажа:

На дно трехлитровой банки положить 10 вишневых, дубовых и черносмородиновых листьев, 45 кусочков хрена, 23 зубчика чеснока, 23 зонтика укропа с семенами. Затем заполнить банку огурцами длиной 1012 см, а сверху положить еще слой пряностей. Залить огурцы некипяченой водой доверху с солью (на 1 л воды 1 ст. л. соли), закрыть полиэтиленовой крышкой и поставить в холодное место…

Или:

Для консервирования, соления более всего подходят бугристые огурцы, желательно не больше 12 см, без пустот в середине и сформировавшихся семян. Корнишоны – огурчики длиной до 5 см – консервируют целыми, у более длинных с обоих концов делают срезы. Если огурцы покупные или пролежали 12 дня, то перед консервированием их надо замочить в холодной воде на 36 часов. Укладывать огурцы в посуду следует вертикально, но не набивать ее до самого верха: впитав часть рассола под крышкой, огурцы окажутся им не прикрыты и раскиснут. Зелень для засолки: душистый перец горошком, гвоздика, листья хрена, укроп, листья и черешки сельдерея, эстрагон в стадии цветения, майоран, листья черной смородины, вишни, дуба. Если банки не стерилизуются, то после закатывания банки переворачиваем, укрываем одеялом и выдерживаем до полного остывания. Секрет: если при засолке добавить чайную ложку хлористого кальция, то соленые и маринованные огурчики приобретут аппетитный хруст…

Или:

Салатные огурцы обычно не используют для консервирования: они получаются мягкими, пустотелыми. И все же, если урожай салатных огурцов больше, чем вы сможете съесть в свежем виде, попробуйте их засолить. Но для этого вам придется засолить сначала обычные огурцы. Через 56 дней эти огурцы съедаете или закрываете на зиму, а рассол, в котором идет молочнокислое брожение, используете вторично. Добавляете еще 10 г соли на литр рассола, кусочек корня хрена и помещаете в него салатные огурцы. Когда огурцы заквасятся (а происходит это на четвертый-пятый день), они ничуть не уступают обычным: такие же твердые и ядреные…

Не правда ли, поразительная чистота стиля?

Впрочем, кому я это все говорю! Вы же, дорогие мои читатели, едва ли способны по-братски разделить со мной мой восторг: вы пока живы, а значит и не велики! Однако потерпите еще немного: перспективы хорошие, поскольку ничто не вечно под луной. Как знать, может быть, будете и вы великими… потом. А покуда вы не великие, потуда придется обходиться теми, какие есть. С таковыми и отправлюсь-ка я опять в Японию.

Что значит – «были уже в Японии»? Ну, были… а толку-то что? Японскую культуру, доложу я вам, с одного взгляда не постигнуть. Наша же с вами задача – постигнуть ее полностью и окончательно, чтобы потом уже никогда больше к Японии не возвращаться – выбросить Японию из памяти навеки, а то место на карте, где она изображена, замазать черным маркером прямо по океану и сверху еще приписать: «Здесь никакой Японии нет и никогда не было!» Но это мы с вами все позже проделаем, если не забудем, а пока – в путь!

…Умная Эльза вчитывалась в корявые иероглифы Японского Бога и недоумевала. Недоумевать она не любила: от этого занятия ее коробило. Сначала все-в-Японии в подобные несчастливые минуты спрашивали Умную Эльзу, дивясь тому, как туловище и члены этой красивой девушки более или менее юных лет начинают искажаться при внимательном взгляде на них:

– Что это с Вами?

– Меня коробит, – охотно поясняла Умная Эльза. – Так бывает, когда я недоумеваю.

И тогда, успокоенные, все-в-Японии опять возвращались к японским своим будням.

Впрочем, это было давно. Теперь все-в-Японии уже так хорошо знали Умную Эльзу, что и не смотрели в ее сторону – настолько она стала привычной. Всем-в-Японии казалось, что Умная Эльза была здесь всегда – так же, как Фудзияма. Ее даже время от времени путали с Фудзиямой и, наткнувшись при переходе улицы на Умную Эльзу (та зачастую лежала посреди дороги), всматривались в искаженные ее очертания и говорили:

– Так это Вы, Умная Эльза! А казалось, это Фудзияма…

Но мы с вами отвлеклись от главного. Главным же сейчас было письмо Японского Бога – и от письма этого Умная Эльза, как сказано, недоумевала. А недоумевать она, как тоже сказано, не любила: от этого занятия ее коробило. Сначала все-в-Японии в подобные несчастливые минуты спрашивали Умную Эльзу, дивясь тому, как туловище и члены этой красивой девушки средних лет начинают искажаться при внимательном взгляде на них:

– Что это с Вами?

– Меня коробит, – охотно поясняла Умная Эльза. – Так бывает, когда я недоумеваю.

И тогда, успокоенные, все-в-Японии опять возвращались к японским своим будням.

Впрочем, это было давно. Теперь все-в-Японии уже так хорошо знали Умную Эльзу, что и не смотрели в ее сторону – настолько она стала привычной. Всем-в-Японии казалось, что Умная Эльза была здесь всегда – так же, как Фудзияма. Ее даже время от времени путали с Фудзиямой и, наткнувшись при переходе улицы на Умную Эльзу (та зачастую лежала посреди дороги), всматривались в искаженные ее очертания и говорили:

– Так это Вы, Умная Эльза! А казалось, это Фудзияма…

Но мы с Вами опять – причем второй уже раз! – отвлеклись от письма Японского Бога – причем отвлеклись на то же самое. Впрочем, нас с Вами легко понять – гораздо труднее понять Умную Эльзу, которая недоумевала, несмотря на то, что от этого занятия ее коробило. Сначала все-в-Японии в подобные несчастливые минуты спрашивали Умную Эльзу, дивясь тому, как туловище и члены этой красивой девушки преклонных лет начинают искажаться при внимательном взгляде на них:

– Что это с Вами?

– Меня коробит, – охотно поясняла Умная Эльза. – Так бывает, когда я недоумеваю.

И тогда, успокоенные, все-в-Японии опять возвращались к японским своим будням.

Впрочем, это было давно. Теперь все-в-Японии уже так хорошо знали Умную Эльзу, что и не смотрели в ее сторону – настолько она стала привычной. Всем-в-Японии казалось, что Умная Эльза была здесь всегда – так же, как Фудзияма. Ее даже время от времени путали с Фудзиямой и, наткнувшись при переходе улицы на Умную Эльзу (та зачастую лежала посреди дороги), всматривались в искаженные ее очертания и говорили:

– Так это Вы, Умная Эльза! А казалось, это Фудзияма…

Вот теперь, дорогие мои читатели, я уже убедительно попрошу вас больше не отвлекаться, ибо в данный момент нас с вами интересует не что иное как письмо Японского Бога, от которого Умная Эльза недоумевала, а когда она недоумевала – тут осторожнее: тут петля Мёбиуса! – ее коробило, и на вопрос всех-в-Японии о том, что с нею происходит, она объясняла это недоумением, все успокаивались, а позже привыкли к ней точно так же, как к Фудзияме, и даже иногда принимали ее за Фудзияму, но не надолго, письмо же Японского Бога гласило:

«Дорогая Умная Эльза, пишу в полете на спине Марты…

Очень глупо выразился, извините: получается, что я как бы лечу на спине Марты и пишу Вам это письмо, в то время как мы с Мартой летим рядом, каждый сам по себе, и я просто пишу Вам на ее спине.

Перечитал и понял, что только еще больше запутал Вас, потому как предложение приобрело ненужную двусмысленность, которую я поспешу снять. Я отнюдь не пишу непосредственно на спине Марты, ибо в этом случае Вы сейчас держали бы в руках спину Марты, покрытую письменами, что представляло бы собой картину нелепую, если не отвратительную… хотя, конечно, сама по себе спина Марты не лишена известной (мне и, надеюсь, Вам) прелести, – но только если эта спина представляет собой часть целого, то есть Марты как таковой, а не существует в пространстве сама по себе, но я не об этом. Я только и исключительно о том, что пишу не на самой спине Марты, а на почтовой бумаге, лежащей на спине Марты.

Вторая неточность, на которую я тоже хотел бы обратить Ваше внимание, следующего характера: если бы мы, Марта и я, действительно летели рядом, как я неуклюже выразился выше, то писать на спине Марты было бы для меня невозможно: для этого нам обоим пришлось бы лететь боком, а это, вне всякого сомнения, затруднительно.

В реальности же дело обстоит так, что мы с Мартой в данный момент летим по небу. При этом Марта летит чуть-чуть впереди меня, а я – о чем Вы, наверное, уже догадались, – немножко сзади, в силу чего у меня и появляется возможность писать, разместив почтовую бумагу на спине Марты. А сообщаю об этом я для того, чтобы Вы не недоумевали, почему иероглифы, выходящие из-под моего пера, так корявы…

(Тут Умная Эльза, слава Богу, прекратила недоумевать – и ее, стало быть, перестало коробить.)

…После того, как я объяснил Вам все это, мне осталось сказать очень немного: следите за траекторией, чтоб Вас!

Целую.

Японский Бог».

Второй раз в жизни поцелованная Японским Богом, Умная Эльза сначала не могла найти себе места. Она бродила по Японии, как потерянная каким-то ротозеем, и убеждалась, что все места заняты: только она облюбовывала себе какое-нибудь место, как с места этого слышалось: «Занято!» Наконец ей удалось найти себе место: местом этим оказалась узкая расщелина между двумя утесами, где Умная Эльза и затаилась, чтобы поразмыслить над формой и содержанием письма Японского Бога. Убедив себя в том, что форма и содержание в данном письме едины, она облегченно вздохнула и надолго задумалась.

И задуматься ей, между прочим, было над чем. То, что у любивших асимметрию японцев в конце концов получилось из спичек, даже при всем желании всех людей доброй воли (Этот повтор я и сам вижу. – Коммент. автора ) никак нельзя было назвать траекторией. На бескрайнем пространстве Национального Парка трудолюбивые, аки муравьи, японцы выложили распростершуюся на сотни и сотни километров монументальную композицию из спичек под емким, как кастрюля от Tefal, названием «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную». Композицию следовало наблюдать с окрестных гор: только так она становилась обозримой. Стилистика композиции была традиционной, а потому крайне условной: напрасно было бы искать среди изображений ту самую мать родную, в честь которой композиция получила свое емкое, как кастрюля от Tefal, название: родной матери среди изображений не было и в помине. Посетители Национального Парка с удовольствием пересказывали друг другу давно уже навязшую у всех в зубах и периодически с отвращением выплевываемую поучительную историю про одного незадачливого американского туриста, который, поняв идею композиции слишком прямо, спросил у оказавшегося рядом трехлетнего Накамури, какое из изображений конкретно ему следует рассматривать в качестве «The Native Mother». Вздрогнув от неожиданности, трехлетний Накамури уронил в пропасть атрибуты самурая, случайно сражавшегося поблизости, и, смиренно опустив глаза ниже губ, обратился к незадачливому американцу со следующим комментарием:

– Разве одинокая цапля, отражаясь в ровной поверхности водного источника тихим безоблачным днем узнаёт себя в этом отражении?

Захваченный врасплох, незадачливый американец некстати спросил:

– А причем тут одинокая цапля, трехлетний Накамури?

В ответ трехлетний Накамури только улыбнулся просветленной улыбкой и молча отошел от незадачливого американца на расстояние ввести фу.

Снова и снова вспоминая эту историю, Умная Эльза рисовала в своем распущенном воображении будущую встречу с Японским Богом и постоянно задавала себе один и тот же вопрос: а устроит ли и Японского Бога, который однажды вернется, чтобы проверить правильность траектории, объяснение, данное трехлетним Накамури незадачливому американцу? В который раз отвечая на этот вопрос отрицательно, Умная Эльза, наконец, рассмеялась счастливым смехом, потому что внезапно нашла выход. Она сделает немыслимо красивое харакири – харакири, какого еще не знала Япония! Это харакири и будет тем аргументом, который окончательно убедит Японского Бога в правоте трехлетнего Накамури, а стало быть, и в том, что выполненная японцами композиция из спичек, несмотря на свою головокружительную сложность, вполне может считаться безупречным фрагментом Абсолютно Правильной Окружности, ибо, в конце концов, Абсолютно Правильная Окружность из спичек есть понятие духовное, а отнюдь не геометрическое.

Выползая из расщелины, Умная Эльза чувствовала себя лучше всех на свете. Она весело прыгала в разные стороны, несмотря на очевидный недостаток места в расщелине, – и потому выбралась на поверхность вся в крови и паутине, причем потревоженные ею пауки злобно рычали ей

вслед. Все-В-Японии