Давайте напишем что-нибудь

Что касается конкретно меня, то я изо всех сил клянусь тебе, совесть моя читатель, что раньше я никогда эпизмом не занимался, – более того, сама мысль об эпизме была мне противна! Честно сказать, началось это со мной только недавно – каких-нибудь лет десять-пятнадцать назад… то есть, к стыду моему, еще при жизни. Как уж оно так получилось, сам не знаю, но одно могу сказать твердо: получилось у меня это совершенно против воли. Я и сам не заметил, как порок завладел мной: сидел я за письменным столом однажды и вдруг поймал себя на том, что вот уже битый час занимаюсь эпизмом. Но хуже всего было то, что я, оказывается, и накануне им занимался – не ведая, что творю… Понимаете мое состояние? Застукав себя за столь постыдным занятием, я, конечно, немедленно прекратил его и сказал себе: «Руки бы тебе оторвать, вахлак!» Но в ответ услышал знакомое: «Ой, да уж чья бы корова!..» – и тут же получил по шее. Поскольку противник был явно сильнее и коварнее, сопротивляться оказалось бесполезно – и с тех пор я, падая все ниже, то и дело ловил себя на преступном этом занятии. Вот и сейчас, уже после смерти… эх, да что говорить! Простишь ли, простишь ли ты меня, о читатель!..

Хотя, с другой стороны, чего это я так уж перед тобой унижаюсь да раскаиваюсь-то? Неизвестно еще, чем ты, милый мой, занимаешься, когда тебя никто не видит! Может быть, эпизм рядом с этим просто невинная детская забава, да и все! Между прочим, нет хуже однонаправленной коммуникации: когда ты, наивный автор, изливаешь свою душу кому попало – притом что этот кто попало может оказаться таким отщепенцем, которому и вообще не место в демократической структуре нашего общества. А поскольку так оно часто и бывает (оговорюсь, что этим я отнюдь не хочу замарать честь читателей, чья этика высока, как температура на экваторе!), позволю-ка я себе все-таки сказать даже с некоторым вызовом: «Да, мой читатель! Я занимаюсь эпизмом – прими это как должное». И скажу я так потому, что пришло Время: хватит распускать лирические слюни – пора действовать с эпическим размахом! Деткин-Вклеткин в опасности – раз, Хухры-Мухры в опасности – два, Случайный Охотник в опасности – три. А от тебя, читатель, все равно никакой помощи не дождешься!

Итак…

Прямо в этот момент в дверь автора и позвонили – причем аккуратными такими звонками: одним за другим и другим за третьим… то есть нет: сначала одним, потом другим, потом третьим, а то как-то при первом перечислении наоборот совсем получилось, что не соответствует суровой правде момента. Выйдя на аккуратные эти звонки, автор увидел нового персонажа, прежде еще не виданного и в страшном сне. У персонажа этого все было среднестатистическим: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. И голос, которым он звонко сказал:

– Здравствуй, Автор! Я Массовый Читатель.

– Ох, – тут же и затосковал автор, но как мог вежливо осведомился: – А Вы мне зачем?

– Я пришел по зову сердца, – чуть не обиделся Массовый Читатель, но, будучи поглаженным автором по голове, мигом оттаял, как небольшая поляна при скупом весеннем солнце.

«Так я и знал, что по зову сердца!» – про себя подумал автор и, поняв, что с эпизмом придется повременить, смиренно сказал:

– Добро пожаловать… тогда. А вот разрешите полюбопытствовать, Вас сердце Ваше куда конкретно позвало?

– Оно позвало меня в дорогу! – краснознаменно отрапортовал Массовый Читатель.

– Как письмо? – уточнил автор.

– Какое письмо? – строго спросил Массовый Читатель, а автор опять про себя подумал: «С ним шутки плохи!» – и исправился: – Забудьте о письме, причем немедленно!

– Не забуду мать родную! – не к месту под солнцем сказал Массовый Читатель и дружно засмеялся.

– Молодец Вы какой, – нашелся автор и хотел перевести разговор на солнечную сторону, но Массовый Читатель не дал.

– Мы с Вами разве на «вы»? – осведомился он.

Автор, перечною мятою освежив в своей памяти обстоятельства встречи, кротко ответил:

– Вы со мной на «ты», а я с Вами на «вы».

– Почему так случилось? – Массовый Читатель оказался дотошным.

– По кочану, – удачно, казалось бы, выкрутился автор, ан нет…

– Как это – по кочану? – последовал очередной вопрос.

– Значит, вот что… – сделал красивое вступление автор. – Не отправиться ли Вам в дорогу уже сейчас? Время не ждет.

Это «время не ждет» произвело на Массового Читателя невероятно сильное впечатление: он весь присобрался и оскалил зубы.

– Я готов! – сказал он, пустился в путь и почти исчез из виду… но, тем не менее, весь не исчез, а еще оставаясь частично видимым, обернулся и крикнул автору:

– Да, совсем забыл сказать: я тебя как автора не уважаю!

– Я Вас как читателя тоже не уважаю, – горячо отозвался автор.

– А вот это уже хамство, – крикнул Массовый Читатель, и в который уже раз, оказался прав.

Автор стыдливо опустил глаза до уровня плеч и спохватился:

– Постойте!

Массовый Читатель постоял смирно.

– Вы… – впал в комплекс вины автор, – Вы заблудитесь на страницах настоящего художественного произведения. – Потом собрался с силами и спросил, как таксист: – Вам куда?

– Мне на Северный полюс, – смилостивился пассажир. – Туда, где наших бьют.

– Ваших… это кого же? – встревожился автор.

– Деткина, Мухры и Охотника.

Увы, худшие подозрения автора сбывались… Исправлять что бы то ни было казалось уже поздно, но автор попытался попытаться:

– Видите ли… они… они не вполне, как бы это сказать, «ваши». Они другие совсем.

– Другие? – расхохотался Массовый Читатель. – Ты говори, да не заговаривайся! Они ведь за идею, так? Значит, наши!

– Ах, да за какую идею! – рассмеялся автор. – Идея идее рознь…

Массовый Читатель посмотрел на него издалека – словно из будущего:

– Ты знаешь что… Идея у нас одна. Ты или вези на полюс, или пошел на хер.

– То есть… как это? – совсем просто не понял автор.

– А вот так! – прибегнул к расхожему объяснению Массовый Читатель.

Автор задумался и сказал – причем вслух, как привык:

– Если я уйду, тут вряд ли что состоится. В настоящем художественном произведении, я имею в виду… дальше!

– Все состоится в лучшем виде, – заверил его Массовый Читатель, – не дрейфь! Не будет тебя – придут другие. Наши дети будут жить лучше нас.

– У меня нет детей, – признался автор.

– Зато у меня есть, и они будут жить лучше тебя.

– Не сомневаюсь… – Автор вздохнул и мановением руки отправил Массового Читателя на Северный полюс, сказав при этом в сердце своем: «Тебя там только и дожидались!» …а впрочем, всецело положившись на Деткин-Вклеткина.

…Деткин-Вклеткин, откинув голову за спину, осторожно перегрызал веревку, которой были связаны его руки. Эскимос Хухры-Мухры, злою волею разодетой в пух и прах Бабы с большой буквы закованный в тяжелые оковы, негромко, но истово молился национальным богам. Случайный Охотник не мог и этого – из-за присутствия во рту кляпа.

Национальные боги не снизошли к эскимосу Хухры-Мухры, но Деткин-Вклеткин доперегрыз веревку и – освобожденный, как Прометей, – начал перегрызать тяжелые оковы Хухры-Мухры. Их он, разумеется, тоже перегрыз: тяжелые оковы пали на ледовитый пол юрты с таким грохотом, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, спавший в юрте по соседству с темницей, сонно перевернулся с одного бока на другой:

– Небось, побег устраивают, дураки!

После этого, приобняв разодетую даже в постели Бабу с большой буквы, он опять засопел в три ноздри – в числе прочего имевшиеся на его широком лице, о чем как-то не хотелось сообщать раньше.

Спокойствие Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, объяснялось проще не придумаешь: накануне вечером он приручил, выдрессировал и нанял на работу пять голодных белых медведей, несших теперь дозор у входа в темницу – помещение склада, где содержались Деткин-Вклеткин, эскимос Хухры-Мухры и Случайный Охотник. Что должно было произойти в том случае, если заговорщики задумали бы совершить побег, гадать не приходилось: пять голодных белых медведей только того и ждали, время от времени злобно скрипя зубами о зубы же.

– Держать было надо тяжкие оковы свои! – сделал Деткин-Вклеткин замечание эскимосу Хухры-Мухры.

– У меня недержание оков, – оправдался Хухры-Мухры.

Сообща вынув кляп изо рта Случайного Охотника, они попросили его сказать что-нибудь, дабы проверить, в каком состоянии речевой аппарат. Речевой аппарат функционировал более чем нормально: Случайный Охотник без запинки прочитал «Илиаду», которую он со школьной скамьи подсудимого знал наизусть. С удовольствием вкусив эпопеи Великого Слепого, Деткин-Вклеткин впервые за много месяцев почувствовал себя сытым, а утонченный эскимос Хухры-Мухры, никогда в жизни не слышавший о битве за Илион, от остроты впечатления разрыдался до истерики – да так громко, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, даже чертыхнулся во сне:

– Небось, классиков читают, дураки!

И опять засопел в три ноздри.

Чтобы успокоить Хухры-Мухры, Случайный Охотник напрягся и – тоже наизусть – прочел вслух «Птичка Божия не знает». Птичка возымела на впечатлительного эскимоса в высшей степени положительное действие: тот успокоился сначала полностью, а потом – полностью и окончательно, как социализм. Деткин-же-Вклеткин понял, что переел и что опять будет мучиться желудком, но мужественно сказал, пряча отрыжку за спину:

– Попировали – и будет. Пора выбираться отсюда.

– Сначала надо застрелить Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и зарубить Бабу его… с большой буквы, – сказал Случайный Охотник, вынимая из-за спины спрятанные там заблаговременно ружье и ледоруб Хухры-Мухры.

– Вот уж с радостью… – ухмыльнулся Хухры-Мухры и, приняв ледоруб, наточил его о всегда бывшее при нем точило. – Здорово острый стал… – сказал он, чуть поразмыслив. – Таким Бабу с большой буквы легко зарубать!

– Зарубать никого не будем, – пресек его мечтания Деткин-Вклеткин. – Нам руки нужны. Спички выкладывать.

– Руки оставим, – практично заметил Хухры-Мухры, с ностальгическим удовольствием в-прошлом-художника уже было представив себе Бабу с большой буквы эдакой Венерой Милосской.

Деткин-Вклеткин содрогнулся и сказал:

– Ужас!

– Эти два бугая все равно не станут спички выкладывать, – равнодушно заметил Случайный Охотник. – Они же вредители… отрицательные персонажи, как Вы до сих пор не поймете?

– Да все я понял давным-давно! – вздохнул Деткин-Вклеткин. – Но беда моя в том, что доверчив я…

– А напрасно! – покачал головой Хухры-Мухры, направляясь к выходу.

Злобный рык пяти белых медведей остановил его у порога.

– Что это за звуки? – не без интереса спросил Деткин-Вклеткин.

– Злобный рык нескольких белых медведей! – смазывая ружье кремом для сухой и нормальной стали, произнес будничным голосом Случайный Охотник, знаток окрестностей.

Хухры-Мухры, почесывая ухо ледорубом, вяло заметил:

– Пяти медведей, мой мальчик. А нас трое.

– По одной целой шестидесяти шести сотых медведя на душу населения и шесть в периоде, – подытожил любивший профессиональность в счете Деткин-Вклеткин.

Тут-то и обозначилось на северном ледовитом полу юрты среднестатическое существо без пола, возраста и национальных признаков.

– По одной целой двадцати пяти сотых медведя на душу населения, – с радостью пересчитал результат Деткин-Вклеткин и спросил: – С кем имею честь?

Существо вздрогнуло от непредсказуемого вопроса про честь и неожиданно для себя впопад сказало:

– Массовый Читатель.

Деткин-Вклеткин подошел к Массовому Читателю, потрогал голыми руками плотную поверхность внутренне чуждого ему тела и проговорил:

– Здравствуйте Вам… с кистью.

– Это как это? – сразу и навсегда оторопел Массовый Читатель.

– Ну, вот… – в никуда констатировал Деткин-Вклеткин. – Два раза слово «это» в одном предложении из трех слов! – Он воспитательным взором посмотрел на Массового Читателя и распорядился: – Читать больше надо. Чтобы разнообразить лексический запас.

– Да я и так уже… – совсем потерял лицо Массовый Читатель, – читаю все, что попадается под руки!

Отыскав лицо Массового Читателя, укатившееся за любовно построенный Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, штабель из спичечных коробков, Деткин-Вклеткин не то спросил, не то не спросил его:

– Шаловливые ручонки (?/!)

– Так ты и есть Деткин-Вклеткин! – вдруг узнал говорящего Массовый Читатель, укрепляя лицо на прежнем месте.

При слове «ты», в последнее время не принятом здесь, на ледяных просторах Северного Ледовитого океана, из рук эскимоса Хухры-Мухры выпал ледоруб, а из рук Случайного Охотника – ружье. Из рук же Деткин-Вклеткина ничего не выпало, потому как в руках у него и не было ничего… зато выпало кое-что изо рта, а именно следующее высказывание:

– Вы быстро сходитесь с людьми…

– Нормально схожусь, – деловито и ледовито, прямо как Карл Иванович, внутренний эмигрант, подтвердил Массовый Читатель. – С тобой вот сошелся уже. Сейчас с двумя другими сойдусь. Привет, Мухры… ты ведь Мухры?

– Я Хухры Мухры, – дистанцировался эскимос, явно испытывая состояние культурного шока.

– Чё, я тебя не знаю, что ли! – развязно подмигнув, хохотнул Массовый Читатель и оставил его в покое. – А ты, значит, Охотник?

– Случайный Охотник, – голосом учителя столичной гимназии уточнил тот. – И попрошу без… панибратства. – Было видно, что последняя фраза далась ему с сизифовым трудом… то есть практически не далась.

– Ой, потешные вы все! – резюмировал Массовый Читатель. – Прямо как живые!

– Что Вы имеете в виду под «как живые»? – не без гнева спросил Деткин-Вклеткин.

– Что имею, то и введу, – сострил Массовый Читатель, и от этой его остроты рафинированного Деткин-Вклеткина немедленно стошнило «Птичкой Божией».

– Вы… как бы… где росли? – вытерев рот полотняной салфеткой с инициалами, вовремя поданной ему Случайным Охотником, брезгливо спросил Массового Читателя Деткин-Вклеткин.

– Я рос на Дону, – с национальной гордостью великоросса начал Массовый Читатель, – в семье тружеников…

– Тружеников села? – не без подозрительности вмешался эскимос Хухры-Мухры.