Давайте напишем что-нибудь

собрались вокруг нее и с участием спросили:

– Что с Вами, Умная Эльза? Не собираетесь ли Вы сделать самое красивое в истории Японии харакири?

– Быть может… – загадочно ответила Умная Эльза и отправилась в свою соломенную хижину на окраине леса Тамаёто.

Тогда все-в-Японии, удивившись, пожали плечами и разошлись по своим общественным и личным делам.

А Умная Эльза, войдя в соломенную хижину на окраине леса Тамаёто, сразу же начала приготовления к харакири.

Первое, что ей следовало продумать, был список приглашенных. Он получился настолько длинным, что, добравшись до конца, Умная Эльза не смогла потом найти начала: список по мере чтения сворачивался в рулон… Дни проходили в напрасных поисках начала списка – и постепенно это стало раздражать Умную Эльзу, не любившую проволочек. Когда начало было все-таки найдено, Умная Эльза потеряла конец – и за поиски пришлось взяться сызнова. Ей стало понятно: ничего не остается, как только разрезать список на полоски – так, чтобы на каждой из полосок стояло только по одному имени. Однако в результате все имена перепутались, и Умная Эльза полностью потеряла контроль над ситуацией. Однако не успела она приуныть, как налетевший невесть откуда японский тайфун по имени Василиса-Прекрасная подхватил полоски и унес их в океан. Умная Эльза трехэтажно выругалась, выбрав для этого один из высокогорных диалектов, и решила вообще не составлять никаких списков, а не мудрствуя лукаво писать имена приглашенных на открытках – в той последовательности, в какой имена эти станут приходить ей в голову. Открытки же она между делом и бездельем надумала купить в близлежащем провинциальном городке.

В близлежащем провинциальном городке, разумеется, уже знали, что Умная Эльза вознамерилась сделать самое красивое в истории Японии харакири, и потому отнеслись к ее проблемам с пониманием. Где бы она ни появлялась, ей шли навстречу – прямо как бараны. Умная Эльза никак не могла обойти толпы идущих ей навстречу и время от времени пыталась образумить их вежливыми словами:

– Да что ж вы все навстречу да навстречу прете-то – других направлений движения вам нет?

Однако идущие навстречу только улыбались приятными улыбками, продолжая идти в ту же сторону. В конце концов Умная Эльза устала их огибать, села на обочине и принялась дожидаться, когда они пройдут-таки мимо, но те все шли, шли и шли ей навстречу нескончаемым людским потоком… Тогда Умная Эльза решила растолкать идущих локтями. Это ей удалось – к счастью для нее и к несчастью для идущих навстречу, потому что, работая локтями, Умная Эльза создавала хаос – и часть идущих ей навстречу была затоптана толпой, а у этой части были дома дети, которые остались сиротами и через несколько лет превратились в бандитов, наводящих ужас и пистолеты на мирное население японских провинций.

В магазине открыток Умную Эльзу обслуживали полтора месяца: выяснилось, что подобрать открытки для приглашения на процедуру харакири – задача не из легких. Сначала Умная Эльза хотела просто купить любые, но все-в-Японии, на минутку зайдя в магазин открыток, посмотрели на нее, как на полную дуру – и она смутилась. А разновидностей открыток с приглашениями на процедуру харакири оказалось так много, что Умная Эльза никогда бы ничего не выбрала без помощи опытного консультанта. Правда, уже первый вопрос, заданный опытным консультантом, поставил ее в тупик:

– В каких Вы отношениях с теми, кого приглашаете на процедуру?

Ответить на этот вопрос честно Умная Эльза не решилась, поскольку с теми, кого она приглашала на процедуру, ее связывали, прежде всего, деловые отношения, до которых Умная Эльза была охоча. Она покрылась румянцем стыда и срама и пробормотала невнятное:

– Ла-ла-ла, папа, куку.

По счастливому стечению обстоятельств, на местном диалекте это означало: «С теми, кого я приглашаю на процедуру, отношения у меня исключительно приятные и ничем не обремененные».

Удовлетворившись ответом, опытный консультант предложил ей не слишком строгие по форме и совершенно фривольные по смыслу открытки двадцати видов, из которых Умная Эльза на первый раз должна была выбрать девятнадцать – причем только те, которые ей нравятся больше других. На каждой из открыток была изображена одна и та же сцена: «Речная нимфа, соблазняющая Зевса своим интеллектом и намеренная в случае успеха вступить с ним в дискуссию о движущих силах истории». Однако сцену эту буйная фантазия японских художников-полиграфистов представляла на каждой из открыток совершенно по-разному. На одной речная нимфа была нагой, а Зевс – застегнутым на все пуговицы, на другой нагим был Зевс, а речной нимфы вообще не было, на третьей не было ни Зевса, ни речной нимфы, а только сам процесс соблазнения; имелась и открытка, на которой вообще ничего не было, кроме весьма и весьма прозрачных намеков на подлинные причины интереса речной нимфы к Зевсу… Наконец Умная Эльза наткнулась на открытку, где Зевс был изображен в виде компактного фаллоса, небрежно размазанного по огромной тарелке с горным пейзажем. Умная Эльза немедленно отбросила от себя эту последнюю открытку с чувством глубокого отвращения, причем все-в-Японии (опять на минутку зайдя в магазин открыток) снова посмотрели на нее, как на полную дуру.

Опытный консультант тяжело вздохнул, словно обманутый в самых чистых своих намерениях, и задал следующий вопрос:

– В каких отношениях те, кого Вы приглашаете на процедуру, с Вами?

Тонкость этой формулировки в соотнесении с первой настолько выбила Умную Эльзу из колеи, в которой она все время разговора находилась, что опытному консультанту пришлось потратить немало сил на то, чтобы впихнуть ее в ту же самую колею по новой. Однако теперь в колее этой Умная Эльза чувствовала себя неуютно, словно не в своей, – может быть, потому, что по ее колее беспечно прогуливались туда-сюда несколько средних лет японцев на лыжах – и японцы эти громко обменивались между собой последними новостями из западных провинций.

Опытный консультант не стал повторять вопроса, чтобы в колею Умной Эльзы не набежало еще больше средних лет японцев на лыжах, – многие из них, кстати, уже стояли наготове непосредственно перед колеей. Вместо этого опытный консультант без особых церемоний предложил Умной Эльзе выбрать из девятнадцати открыток восемнадцать, нравящихся ей больше других. На сей раз Умная Эльза обнаружила в пачке открытку, на которой Зевс – в исподнем речной нимфы – читал «Метаморфозы» Овидия: открытка показалась ей перегруженной образами, и она отвергла ее.

Следующий вопрос опытного консультанта был гораздо более практичным, но от этого, увы, ничуть не более легким:

– На заре ли Вы собираетесь выполнять харакири?

Об этом Умная Эльза на тот момент еще не успела подумать, но, тем не менее, изо всех сил замотала головой – дескать, нет, не на заре, поскольку зори она, будучи совой (извините, что я так поздно ввожу эту столь важную деталь), ненавидела с подростковых ногтей.

Надо ли говорить, что после ответа на этот вопрос ей было предложено выбрать семнадцать открыток из восемнадцати, и что она справилась с этим заданием столь же блистательно, как и с первыми двумя…

Если благосклонный читатель думает, что я так и буду сопровождать опытного консультанта в каждом очередном его движении, то он, благосклонный, то есть, читатель, сильно ошибается. На это у нас нет времени: мы, если благосклонный читатель не забыл, летим вперед, не разбирая дороги. А потому я только по-быстрому проинформирую о том, что, когда Умной Эльзе пришлось отсортировать одну открытку из двух последних, она растерялась. Перед ней лежали два подлинных шедевра японских художников-полиграфистов. Один из них представлял собой изображение Зевса в виде речной нимфы, а речной нимфы – в виде Зевса, в силу чего оставалось полной загадкой, где Зевс, где нимфа, что очень устраивало Умную Эльзу. Второй шедевр запечатлел Зевса в образе задумчивого бурундука на склоне горы, символизировавшей речную нимфу… Поколебавшись, как маятник, Умная Эльза остановилась все-таки на второй, с бурундуком.

– Тысяч пять экземпляров, – тихо попросила она и упала замертво – как от усталости, так и полагая отношения с опытным консультантом законченными.

Но не тут-то было. Опытный консультант – тут же сделав Умной Эльзе искусственное дыхание – живо заставил ее очнуться. Очнувшись и заметив кое-какие неполадки с дыханием, Умная Эльза поинтересовалась, останется ли ее дыхание таким же искусственным и в дальнейшем. В ответ на это опытный консультант с грустью кивнул и сообщил, что естественного дыхания она отныне лишилась навсегда. В ужасе от его сообщения Умная Эльза, едва справлявшаяся с искусственным своим дыханием, только и смогла сказать:

– У Вас есть еще вопросы?

– Масса! – с удовольствием признался опытный консультант и пояснил: – Мы же еще конверты должны выбрать! И марки! И текст приглашения вместе составить! И отправить приглашения! И дождаться гостей! И усадить их на удобные места! И сделать, наконец, это долбаное харакири… чтоб им всем пусто было!

Не поняв его гнева, Умная Эльза все же не удержалась на ногах спросить:

– И Вы все время предполагаете быть со мной?

– А как же! – поднимая ее с пола и заботливо отряхивая разноцветной метелкой, сказал опытный консультант. – Это входит в стоимость услуг.

Подивившись такой высокой культуре обслуживания в провинции, Умная Эльза искусственно вздохнула и предложила:

– Может быть, нам тогда имеет смысл пожениться? Вы ведь, небось, не женаты совсем? – Умная Эльза даже не заметила, что ироничностью формулировки обижает опытного консультанта.

– Я сто раз женат! – разгорячился тот. – Только все мои жены уже умерли. И как раз сейчас я свободен. Давайте жениться.

– А от чего они умерли? – без интереса спросила Умная Эльза.

– Так от харакири же! – дивясь ее непонятливости, рассмеялся опытный консультант.

– Вы их всех, значит, консультировали и, консультируя, женились на них? – догадалась наконец Умная Эльза.

– Именно! – откликнулся опытный консультант, составляя смету. – Это входит в стоимость услуг.

…Умная Эльза и опытный консультант поселились в небольшой беседке на берегу пруда. В пруду водились знаменитые ядовитые рыбки, которых опытный консультант ловил и ел, как это принято в Японии, а Умной Эльзе рыбок есть не давал, щадя ее. Уже через несколько месяцев у Умной Эльзы начали появляться первые признаки истощения. Время от времени она жаловалась, что голодна. Опытный консультант сокрушенно качал головой, понимая, что лично он Умной Эльзе ничем помочь не может.

– Дай мне одну рыбку! – слабым голосом то и дело просила она мужа.

Глядя на Умную Эльзу влюбленными глазами, опытный консультант печально улыбался в ответ на такие просьбы и, трепля супругу по щеке, объяснял:

– К сожалению, вы, европейцы, не обладаете внутренним органическим противоядием, необходимым для того, чтобы есть таких рыбок.

– Тогда поймай мне другую рыбку! – капризничала умирающая на глазах супруга.

– Да где ж я ее поймаю-то? – спрашивал опытный консультант, обводя глазами далеко не бескрайние просторы Японии.

– В таком случае купи мне какие-нибудь чипсы по пути с работы, – упрашивала его Умная Эльза.

– Куплю, если не забуду, – обещал опытный консультант, но все время забывал.

Между тем срок, назначенный для выполнения харакири, неумолимо, как старость, приближался. Гости давно получили приглашения, прибывшие в конвертах цвета хаки и с марками, выпущенными ко Дню защиты детей от зверей, положительно ответили на них и даже начали съезжаться. Палаточный городок возле пруда рос не по дням, а по часам. Все ловили ядовитых рыбок и ели их – стараясь, чтобы Умная Эльза этого не видела. Впрочем, ей было уже не до рыбок…

Дрожащими пальцами она сшила себе платье с элегантным вырезом в районе брюшной полости, белое и из гладкой ткани (по мнению опытного консультанта, именно на таком платье пятна крови бывают заметнее всего), и теперь целыми днями медленно натачивала кривую японскую саблю – одну из тех, которые супруг, как правило, покупал ей по пути с работы вместо обещанных чипсов. Вечерами Умная Эльза заучивала наизусть короткую, но содержательную речь: речь следовало произнести перед тем, как кривая сабля выпустит ее кишки на волю.

Стало быть, приготовления подходили к концу. Не хватало сущей мелочи – художественной детали, которая превратила бы данное харакири в подлинно незабываемую процедуру.

Впрочем найти подобную деталь было отнюдь не задачей Умной Эльзы. Найти такую подобную деталь было задачей вашего покойного слуги, автора настоящего художественного произведения. И он, разумеется, – с присущим ему вкусом, о котором не спорят! – вскорости нашел эту деталь. Вскорости, но, конечно, не без труда: как-никак история харакири знает великое множество по-настоящему красивых кишечнополостных операций, вошедших в мировую сокровищницу харакири.

Умело и разнообразно выполняли харакири далекие японские предки. Балансируя на вершине горы, стоя в седле резвого скакуна, удобно расположившись в центре главной площади столицы или усевшись на коврик непосредственно пред светлыми (В Японии – темными. – Коммент. автора )очами императора…

Увы, вписать новый жанр в этот перечень красиво выполненных харакири становится все сложнее: жанровая структура харакири давно окаменела – вроде структуры сонета, куда не втолкнешь теперь ни единой строчки сверх обязательных четырнадцати! Старайся, не старайся, а современных разборчивых ценителей харакири ничем не удивишь. Придешь в гости к товарищу, выпустишь кишки на пороге его дома – так он только сметет их щеткой для сметания кишок в совочек для сбора кишок, посмотрит на тебя с брезгливостью, да и скажет свое скучное: «Пошляк ты…» А тебе и возразить ему нечего, потому как ты, вообще говоря, загнулся – как в прямом, так и в переносном смысле. Даже на любимую девушку, которая обязательно предпочитает тебе кого-нибудь другого, кишками своими впечатления уже не произвести. В японском метро то и дело слышишь, как одна подружка рассказывает другой: «Мой-то тут на днях пришел ко мне с цветущей веткой сакуры, в костюме от Кензо, и давай у меня глазах себе брюхо вспарывать. Вспорол – и лежит, дурак дураком…»

Незыблемо прочное место заняли древние традиции самураев в нашей повседневной, богатой горестями и радостями, жизни. Позвонишь жене в обеденный перерыв с работы, спросишь: «Как дела?» – а она только часто дышит да булькает в трубку. Ты ей: «Я не вовремя, дорогая?» – она в ответ ласковым голосом: «Да не очень, дорогой. Я тут для тебя как раз харакири заканчиваю». А напомнишь: «Да вчера уже харакири было…» – так она тебе: «Вчера неудачное получилось. Зато сегодня по всем правилам!» И к концу рабочего дня ты опять вдовец. Эх, быт, быт!..

Пишут же о харакири теперь и вообще все кому не лень. Книжные прилавки пестрят заголовками типа «Искусство харакири», «Полный курс национального харакири», «Харакири для дошкольников и младших школьников»… – иногда создается впечатление, что современникам больше и заняться нечем, как животы себе в каждой подворотне вскрывать. Опять же в Интернете… сплошные харакири-on-line. На какой сайт ни заявишься – бумс тебе кишки на экран: сиди, любуйся. Не говоря уж о телефонных услугах: пара долларов в минуту – и слушай харакири живьем, пока не надоест… с утра до ночи: «В последнюю минуту моей жизни я с тобой, любимый… Ты, наверное, удивлен: что это за помехи в трубке? А это у меня кишка вокруг телефонного провода нечаянно намоталась» – и так до бесконечности. В меню телефонов мобильных и то тема «Харакири» введена: выбирай тривиальные клипы да посылай друзьям и знакомым!

Впрочем, рано, рано объявлять харакири изжившим себя видом искусства. Колоссальные нереализованные возможности таятся в нем еще и сегодня. Как в хайку и танках: казалось бы, куда уж старомоднее… Ан – нет: по-настоящему творческие натуры и тут найдут способ проявить свою фантазию: ничего, что традиции – вековые, а мы сами с усами! И не то чтобы старые формы ломать, – не ломать вовсе, а творчески преобразовывать. То есть, оставаясь в рамках прежних форм, давать им новую жизнь.

Так и харакири – к чему традицию нарушать? Можно, конечно, горло себе перерезать на глазах у сочувствующей публики и назвать это «харакири»… или, скажем, глаз за глазом повыковыривать и ухо за ухом поотпилить: дескать, я так вот понимаю харакири! Но это игра не по правилам. А если по правилам, то речь у нас не о горле и не о глазах с ушами идти должна – речь у нас о кишках идти должна.

Так что кишками и ограничимся.

Подарили мне тут на днях книгу – там специалист один известный, харакиролог, утверждает: подлинные открытия возможны в наше время только на грани смежных областей… а что? Мысль, между прочим, заслуживает пристального, как орлиный взгляд, внимания. Сама книга, кстати, называется «Бонсай, оригами и харакири» – забавное такое название. И, скажу по секрету, новые горизонты просто один за другим открываются – особенно при совмещении искусства харакири с искусством оригами. В данной области, оказывается, практически ничего еще не сделано: твори не хочу! Выпустить себе кишки теперь, дескать, любой сможет, но вот чтобы определенным образом их подать – в этом-то как раз и есть искусство! Тут главное – дуба не дать сразу после вспарывания брюха: дыхание задержать и – ножничками по кишкам чик-чик-чик, а потом уголки загнуть, расправить все на полу да вывернуть: вот и оригами… кишки в форме розы или в форме лодки, или в форме фонарика! Сувенир, так сказать, на долгую память: обиход, например, украсить или еще что…

Опять же – молодежи традиции передавать. «Смотри, детка, какое красивое харакири твой дедушка после себя оставил! А ты подумал, что оставишь после себя?» Да и количество примеров – хотя бы в учебниках японского языка – глядишь, увеличится, и рядом с надоевшим всем Он сделал харакири появятся другие, поинтереснее: На полу лежит современное харакири; Стены гостиницы украшены новыми харакири и др.

Или вот… представьте себе описание интерьера в какой-нибудь пьесе будущего:

АКТ 1

Сцена 1

Теплый летний вечер в окрестностях Хоккайдо. Комната в небольшом загородном доме. Обстановка проста и изысканна: стол, кресло, четыре стула из времен Тикуёко. В косых лучах заходящего солнца старое бабушкино харакири посреди стола, отливая перламутром, выглядит особенно величаво и торжественно.

Икитома (улыбается). Взгляни, Ямамото, какое красивое сегодня наше харакири! Так бы и съела его…

Ямамото. Это потому, что я утром протер его тампоном, смоченным эмульсией, которую купил вчера. Называется «Харакири-ультра». Она лучше, чем «Харакири-плюс».

Икитома (бледнея от еле сдерживаемого гнева). До чего же ты приземленный тип, Ямамото! Так бы и убила тебя… (Рыдает.)

Есть, стало быть, есть, дорогой читатель, скрытые потенции в этом древнем виде искусства, в этом вечно живом харакири! Поспешим же к Умной Эльзе, уже закончившей последние приготовления: самое грандиозное в истории Японии харакири ждет нас. «В чем же его грандиозность?» – конечно, спросишь ты меня, дорогой читатель, и я отвечу: «Да в том, что вырежет-то Умная Эльза из области своей обнаженной брюшины – причем вырежет хоть и в миниатюре, но со всеми подробностями! – украшающую Национальный Парк композицию “Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную”. Только это еще не всё! В состав композиции она органично поместит фигуры незадачливого американца и трехлетнего Накамури, своим не по годам зрелым ответом пригвождающего незадачливого американца к щедрой на обещания японской земле».

Таким будет мой ответ тебе, дорогой читатель! Не чувствуешь ли ты и сам теперь, как красит нежным светом данная художественная деталь не только уже практически выполняемое Умной Эльзой харакири, но и самую структуру художественного целого, торжественно разворачивающегося перед изумленным твоим взором?

Итак…

От пупа наевшись ядовитых рыбок, гости со всех концов Японии замерли в напряженном ожидании начала процедуры. На специально построенный для этого помост опытный консультант выволок Умную Эльзу, не способную от истощения даже передвигать ноги. В одной руке она едва держала кривую японскую саблю, наточенную до изнеможения, в другой – небольшие изящные ножницы для оригами. Заботливо усадив супругу на помост в ритуальную позу, опытный консультант вытер с лица обильные слезы, высморкался и дрожащим от волнения голосом произнес:

– К сожалению, Умная Эльза сейчас настолько ослабела от голода, что ей едва ли стоит тратить силы на короткую приветственную речь, которую она заблаговременно приготовила для вас, дорогие гости. Задачи ее и без того сложны. О том, насколько они сложны, вы узнаете чуть позднее – в тот момент, когда содержимое Умной Эльзы упадет перед вами на этот скромный помост. Будьте же внимательны: вы присутствуете при выполнении самого грандиозного в истории страны харакири. – С этими словами опытный специалист схватил с помоста большой барабан и забил его насмерть. Потом обернулся к Умной Эльзе с последним наставлением: «Семь раз отмерь, один – отрежь!» – и спрыгнул с помоста на землю, сломав в результате неудачного прыжка обе ноги.

Умная Эльза оглядела присутствующих.

– Передайте Японскому Богу… – начала было она, чуть приподнимая руку с болтающейся в ней кривой саблей, но тут улыбка озарила бледное ее лицо, и она закончила, искусственно вздохнув: – А впрочем, ничего не передавайте. Он поймет все сам.

В этот исторический момент силы окончательно оставили Умную Эльзу, и она выронила из совсем ослабевшей руки кривую саблю – причем выронила неудачно: упав с помоста, сабля вонзилась строго в живот безногого ее супруга, который от неожиданности сразу умер не своей смертью. Все присутствующие тут же забыли о нем, причем безо всякого сожаления.

ГЛАВА 23

Величественные контуры художественного целого перестают просматриваться вообще

«На всякое хотение есть терпение», – мудро замечу я с того света в ответ на бестактный вопрос доведенных до последней степени отчаяния читателей, за перипетиями грозных событий все еще не забывших такое скверное слово, как «Париж» («Paris»). Увы, далеко не всегда приходится в жизни, особенно в нашей, творческой, делать то, что хочется. Это вам, дорогие мои, любая мать скажет, а мать, как известно, всегда права.

Да и чего уж так туда, в Париж, рваться, когда теперь там Массовый Читатель – и, стало быть, особенно не разгуляешься? Если встреча с ним неизбежна (а она неизбежна), то не отложить ли ее куда-нибудь… например, на первое воскресенье третьего летнего месяца? Хороший срок… далекий, как Багамские острова. Меня бы, например, вполне устроил!

Вы, конечно, можете возразить – так вы всегда и делаете! – что писатель по долгу службы и зову сердца (ненужное зачеркнуть – чтоб следа не осталось) обязан любить своих героев, сколь бы ни – совсем уже мягко говоря – омерзительны они ему были. Ибо герои его суть дети его. Я знаю это и люблю детей моих – в чем кровью всех убитых в двадцати двух главах персонажей и подписываюсь на гладком мраморе их надгробий. Более того: младшеньких – то есть тех, которые рождены моей богатой, как падишах, фантазией уже практически после смерти, – я, разумеется, люблю особенно сильно… Например, Массового Читателя люблю просто до смерти – причем до его смерти, ибо сам-то я уже, понятное дело, давно не тут, образно выражаясь. Но это вовсе не значит, что мне не дороги прочие дети мои, которых хоть и пруд пруди… а какой палец ни отрежь – всё больно, гласит народная пословица. Что это значит? А вот что, бесценные мои: не надо думать, будто, отрезая указательный палец, человек испытывает больше страданий, чем отрезая мизинец! Мизинец есть, конечно, наименьший из пальцев, но дело тут отнюдь и отнюдь не в величине ампутируемого органа. Есть в составе человеческого организма кое-что и поменьше мизинца, – взять хоть, зуб, глаз или, если хотите, ноготь. Не хотите ноготь – не надо: обойдемся зубом и глазом. Даже и зубом просто одним обойдемся… а впрочем, Бог с ним, с зубом.

Если тут кому-нибудь непонятно, к чему я все это, то готов пояснить: лично мне будет одинаково больно, если прямо на моих глазах какой-нибудь маньяк газонокосилкой изрубит на кусочки Массового Читателя, с одной стороны (например, справа от меня), или Редингота – с другой (скажем, слева). И нечего улыбаться, хорошие мои: совсем не смешно это. Я вам так скажу: мне что смерть Массового Читателя, что смерть Редингота – один хрен редьки не слаще. Но не надо спрашивать меня о том, почему в таком случае страницы данного произведения столь обильно (любвеобильно) залиты кровью: не моя в том вина. Это не я убиваю ни в чем не повинных персонажей – это суровая логика художественного целого их убивает. А против суровой логики художественного целого, как против лома, нет приема – литературного приема, я имею в виду. И более того: не доказательство ли моих страданий – моя же безвременная смерть? Так что оставь упреки, любезный читатель: я переживаю ничуть не меньше твоего!

И что с того, что мне Массовый Читатель (выше уподобленный мизинцу) неприятен? Неприятен – а любим! Любим до спазмов, до колик, до икоты и до перхоти! Ну, уродлив он морально… так что ж теперь делать-то? Ну, сослал я его… в ссылку, но и это ничего не значит: можно ведь и на расстоянии любить, причем безумно! Опять же спросите ту самую мать, которая всегда права, – уверен, и мать вам то же скажет. Даже мать-кукушка, подкидывающая детей своих до потолка в чужие гнезда. Скажите ей, что она их не любит, – она вам глаза-то бесстыжие выклюет! А потом объяснит свое поведение в разумных выражениях, как Булат Окуджава: так природа захотела.

Что касается меня, то мне остается только повторить вслед за матерью-кукушкой и Булатом Окуджавой: так природа (природа художественно целого, я имею в виду) захотела. Как бы там ни было, Массовый Читатель, сосланный в Париж, находится сейчас под крылом у Редингота или у Марты – в любом случае он в безопасности. А вот что касается Сын Бернара, Ближнего и Кузькиной матери, то они – в опасности: в открытом (круглосуточно, как киоск) море. К ним и поспешим, дорогие мои!

– Чего едим? – осведомилась голодная Кузькина мать, вместе с Сын Бернаром опускаясь прямо посреди моря на доску, где безмятежно закусывал Ближний.

– Да вот… дары моря, – Ближний обвел водную гладь руками, после чего схватился теми же руками (других у него не было) за доску, чтобы новая волна чувств к Сын Бернару опять не унесла его. На сей раз, к счастью, все обошлось.

– Вы чувства-то в узде бы держали, – посоветовал Сын Бернар на будущее. – Строже надо быть.

Ближний проглотил комок обиды и снова взялся за еду, серди-то бормоча: «Себе дороже!»

На поверхности акватории даров моря и впрямь было в изобилии. Среди прочих обращали на себя внимание такие деликатесы, как копченые угри периода пубертата и сардины в собственном томатном соку, а также свеженаметанная икра осетровых рыб с линией наметки по канту, салат из молодых водорослей (недорослей), закуска из морских коньков (горбунков)…

– Угощайтесь, – добавил пресыщенный Ближний, теперь уже нехотя кидая в рот по одной икринке одной из осетровых рыб. Сама рыба плавала поблизости – на случай не наметать ли еще чего. – Уйди, постылая! – отмахнулся Ближний, поворачиваясь к ней спинкой минтая.

– А мяса нету? – спросил было Сын Бернар, но смутился, неожиданно встретив на себе (то есть там, где меньше всего ожидал встретить!) хорошо отваренного омара Хайяма. – Чего тебе? – нагрубил омару Хайяму Сын Бернар, и омар Хайям, наградив его щедрыми рубаями, спрыгнул в нейтральные воды.

– Мясо криля, – прорекламировал Ближний в ту же минуту, – где-то оно здесь, помнится, плавало.

– Кто такой Криль? – заинтересовалась Кузькина мать.

– Джазовый музыкант один, – сказал Ближний. – Такой же, как Ласт, только вкуснее.

Когда все поели, Сын Бернар предложил от загаженного места отплыть и там, на просторе, поговорить о жизни.

– Тогда без меня, – сказал Ближний. – Мне о жизни говорить зачем? Я мертвый.

– Ничего, о нашей жизни поговорите, не треснете! – разозлилась Кузькина мать, не терпевшая эгоистов.

Отплыли на простор.

Говорить о жизни начала Кузькина мать, высказавшаяся загадочно:

– Я вот все думаю последнее время: на кой мне это дело сдалось?

– Жизнь-то? – делово подхватил Сын Бернар, любивший жизнь за то, что в ней были Редингот и Марта, и уже готовый дать точный ответ Кузькиной матери.

– Да, в общем, не жизнь, – еще сильнее запутывая дело, принялась уточнять та, – а вот это вот все…

– Мы сейчас о чем? – строго спросил Сын Бернар.

– Да как бы сказать… – Кузькина мать, видимо, объелась и засыпáла: такое, во всяком случае, было у Сын Бернара впечатление. Но объяснения, тем не менее, последовали: – В общем, короче, так… я не понимаю: мы тут пировали, теперь в воде сидим на доске – двое живых и один мертвый, хоть и милый, – тут Кузькина мать поцеловала Ближнего, – небо над нами голубое, чайки в нем, теплый ветер дует…

– Вы только стихами не заговорите, – предупредил Сын Бернар. – Не люблю я этого.