Помоги проекту - поделись книгой:
В марте 1954 года Наум Исаакович Эйтингон вновь подтвердил версию почти четвертьвековой давности.
«Во время операции было выявлено, что Шелдон оказался предателем. Хотя он и открыл дверь калитки, однако в комнате, куда он привел участников налета, не оказалось ни архива, ни самого Троцкого. Когда же участники налета открыли стрельбу, то Шелдон заявил им, что если бы знал все это, то он, как американец, никогда не согласился бы участвовать в этом деле. Такое поведение послужило основанием для принятия на месте решения о его ликвидации. Он был убит мексиканцами»[200].
По мнению проводившего расследование покушения на Льва Троцкого начальника секретной службы национальной полиции полковника Леандро Санчеса Саласара, американца убил Луис Ареналь[201].
В беседе с бывшим разведчиком, дипломатом и писателем Юрием Папоровым Иосиф Григулевич, отвечая на вопрос о мотивах убийства «Амура», сказал:
«А что было с ним делать? Ведь его нужно было спрятать и потом нелегально вывезти из Мексики. Словом, хлопот не оберешься!
И потом, влезь в шкуру Сикейроса. Ведь он телеграфировал в Москву, что Боб Шелдон их предал, и потому стреляли они в пустую кровать.
Москва приказала: предателя расстрелять! Что мы и сделали»[202].
Лев Троцкий отказывался верить, что погибший охранник был агентом НКВД. «Если бы Шелдон был агентом ГПУ, — говорил он, — то он имел бы возможность убить меня ночью без всякого шума и скрыться, не приводя в движение двадцать человек, которые все подвергались большому риску… Поэтому я с самого начала заявил себе самому и своим друзьям, что я буду последним, который поверит в участие Шелдона в покушении». Привыкшая распоряжаться чужими жизнями, жертва не могла допустить, что Шелдон просто не мог совершить убийство из-за своих моральных принципов. Звучит цинично, но если бы «Амур» мог убить человека, не важно, чем бы он при этом руководствовался, то Павел Анатольевич Судоплатов приказал бы, а агент выполнил бы задание. Другое дело, что исполнитель должен был сам предложить Центру совершить такой поступок, как это сделал «Раймонд».
Автор бы не стал утверждать, что предательство «Амура» стало главной причиной невыполнения приказа Москвы. Уже упоминавшийся выше Юрий Николаевич Папоров называет и вторую причину срыва выполнения задания. Якобы боевики находились, говоря официальным языком, в состоянии алкогольного и наркотического опьянения[203]. Могло ли такое произойти? Теоретически да. Ведь «боевикам» предстояло сначала захватить охраняемую виллу, а потом расстрелять двух безоружных людей.
Вне зависимости от концентрации текилы в крови нападавших, задание Кремля они не выполнили. Виноват ли в произошедшем Павел Анатольевич Судоплатов? Нет, не виноват: находясь в Москве, он сделал все для ликвидации врага советской власти. «Обеспечил» боевиков всей необходимой информацией, документами и оружием. Другое дело — исполнители подвели.
Всю ответственность «за провал» операции взял на себя Наум Исаакович Эйтингон. В своем донесении, датированном 30 мая 1940 года, он, в частности, написал:
«Принимая на себя всю вину за этот кошмарный провал, я готов по вашему первому требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания»[204].
От расправы его спасло не это покаяние, а отсутствие другого исполнителя. После «чистки» в центральном аппарате внешней разведки осталось очень мало ветеранов уровня «Тома». Поэтому Иосифу Сталину пришлось дать «Тому» шанс исправить допущенные ошибки. А «провал» операции «списали» на многочисленные технические ошибки.
«Альпинист» с Лубянки
В качестве исполнителя смертного приговора Льву Троцкому было решено использовать запасной вариант — Рамона Меркадера, который сам вызвался убить «Старика». Он был готов его застрелить, заколоть или нанести удар тяжелым предметом по голове. До этого времени его использовали в качестве одного из источников информации в ближайшем окружении объекта атаки «боевиков».
Еще в сентябре 1939 года «Раймонд» отплыл из Франции в США чтобы встретиться с «возлюбленной». В том же месяце состоялось их свидание в Нью-Йорке. На нем он объяснил подруге, что не хочет участвовать во Второй мировой войне, а поэтому дезертировал из своей воинской части, нашел выгодную работу в Мексике и в настоящее время проживает по паспорту на имя канадского подданного Фрэнка Джексона. В конце октября 1939 года Сильвия Агелофф вместе со своим «бойфрендом» поселилась в Мексике. Он якобы устроился на работу в экспортно-импортную фирму, а она — секретарем у Льва Троцкого.
Действуя крайне осторожно «Раймонд» посетил дом Льва Троцкого только в апреле 1940 года. Лично же «Старику» он был представлен только 28 мая 1940 года, уже после нападения «боевиков». Услужливый, обаятельный молодой человек, жених одной из его секретарш, очень понравился жертве, и с тех пор будущий убийца стал регулярно бывать на вилле.
Для того чтобы остаться с Львом Троцким наедине, 17 августа 1940 года Фрэнк Джексон обратился к нему с необычной просьбой — ознакомиться с написанной им статьей. «Старик» не смог отказать ему в этой просьбе.
«Раймонд», одетый, несмотря на жару, в плащ, 20 августа в 17 часов 30 минут переступил порог кабинета жертвы. Существует несколько версий разыгравшейся затем трагедии.
На суде Рамон Меркадер дал следующие показания:
«Я положил свой плащ на стол таким образом, чтобы иметь возможность вынуть оттуда ледоруб, который находился в кармане. Я решил не упускать замечательный случай, который представился мне. В тот момент, когда Троцкий начал читать статью, послужившую мне предлогом, вытащил ледоруб из плаща, сжал его в руке и, закрыв глаза, нанес им страшный удар по голове…
Троцкий издал такой крик, который я никогда не забуду в жизни. Это было очень долгое “А-а-а…”, бесконечно долгое, и мне кажется, что этот крик до сих пор пронзает мой мозг. Троцкий порывисто вскочил, бросился на меня и укусил мне руку. Посмотрите: еще можно увидеть следы его зубов. Я его оттолкнул, он упал на пол. Затем поднялся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты…»[205].
Павлу Анатольевичу Судоплатову Рамон Меркадер рассказывал о произошедшем по-другому:
«Рамон не закрыл глаза, перед тем как ударить Троцкого по голове небольшим острым ледорубом, который был спрятан у него под плащом. Троцкий сидел и читал статью Меркадера, написанную в его защиту. Когда Меркадер готовился к удару, Троцкий, поглощенный чтением статьи, слег повернул голову, и это изменило направление удара, ослабив его силу. Вот почему Троцкий не был убит сразу и закричал, призывая на помощь. Рамон растерялся и не смог заколоть Троцкого, хотя имел при себе нож.
— Представьте, ведь я прошел партизанскую войну и заколок ножом часового на мосту во время гражданской войны в Испании, но крик Троцкого меня буквально парализовал, — объяснил Рамон. Когда в комнату вбежала жена Троцкого с охранниками, Меркадера сбили с ног, и он не смог воспользоваться пистолетом…
— Меня сбил с ног рукояткой пистолета один из охранников Троцкого. Потом мой адвокат использовал этот эпизод как доказательство того, что я не был профессиональным убийцей»[206].
Любопытные подробности убийства Льва Троцкого поведал в 1995 году адвокат убийцы Эдуардо Сенисерос, рассказавший о событиях того дня со слов своего бывшего подзащитного:
«Когда Меркадер вошел вслед за Троцким в его кабинет, то запер дверь изнутри. Этого было достаточно, чтобы Троцкий понял, что на него сейчас нападут. Он потянулся к ящику письменного стола, в котором лежал пистолет. Всегда утверждалось, что удар был нанесен сзади. Но медэкспертиза показала, что это не так. Троцкий заслонился от удара руками и тем чуть-чуть ослабил удар. Наверное, поэтому он и прожил еще несколько часов. Так что удар Меркадер нанес, стоя лицом к лицу с Троцким. Он мог бы убить его, как только вошел, но он хотел, чтобы Троцкий понял, что должно произойти.
— Значит, Троцкий догадался, что его собираются убивать?
— Однозначно. И Рамон дал ему это понять сознательно. Хотя он убил бы его в любом случае. Правда, он и сам не допускал возможности, что останется после покушения живым. Он готовился умереть и поэтому загодя не позаботился ни о какой защите. Потом он даже вытащил свой пистолет, чтобы спровоцировать огонь охраны, но сам в нее не стрелял, потому что не хотел других смертей.
— Почему он выбрал такое необычное орудие убийства — ледоруб?
— Какая-то ничтожная вероятность того, что после покушения он останется жив, все же допускалась. И тогда единственным путем для бегства оставалась высокая каменная стена. Для того, чтобы перебраться через нее, и нужен был ледоруб»[207].
Как бы там ни было, но удар ледоруба не убил жертву сразу. Вбежавшие охранники скрутили убийцу и стали его избивать, но находящийся в сознании Лев Троцкий остановил их словами: «Оставьте, не убивайте его. Пусть он все расскажет». Находящегося в полном сознании пострадавшего тут же отвезли в больницу и положили на операционный стол. Операцию проводили 5 хирургов. Несмотря на всех их усилия, в половину восьмого вечера он потерял сознание и ровно через сутки, 21 августа в 19:25 вечера, скончался.
Что касается Меркадера, то после убийства Троцкого он был немедленно арестован и помещен в тюрьму «Лекумберри». В момент ареста при нем было обнаружено письмо на французском языке, датированное 20 августа 1940 года. В нем Меркадер, назвавший себя бельгийским подданным Жаком Морнаром, сообщал сведения о своих родителях-бельгийцах, о своей учебе в Бельгии и Франции, о возникшем у него интересе к политической деятельности троцкистов, о знакомстве с некоторыми представителями этого движения. В письме Морнар подробно изложил мотивы, толкнувшие его на убийство, — разочарование в троцкизме как политическом движении и намерение Троцкого послать его в Советский Союз для совершения там диверсионных и террористических актов, в том числе и против Сталина. Однако письмо было настолько глупо составлено, что ни у кого не возникло сомнения в том, что оно подложное.
Финал утиной охоты
Иосиф Сталин высоко оценил заслуги всех участников убийства Льва Троцкого и поддержал Лаврентия Берию, обратившегося к нему со следующим предложением:
«Сов. секретно
6 июня 1941 г.
ЦК ВКП(б) СНК СССР
Тов. Сталину И. В.
Группой работников НКВД в 1940 году было выполнено специальное задание.
НКВД СССР просит наградить орденами Союза ССР шесть товарищей, участвовавших в выполнении этого задания.
Прошу вашего разрешения.
Народный комиссар внутренних дел (Л. Берия)»
Резолюция Сталина была краткой: «За (без публикации)».
В результате закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР за подписью Михаила Ивановича Калинина и А. Горкина были награждены:
орденом Ленина — Меркадер Каридад Рамоновна и Эйтингон Наум Исаакович;
орденом Красного Знамени — Василевский Лев Петрович (резидент советской внешней разведки в Париже) и Судоплатов Павел Анатольевич;
орденом Красной Звезды — Григулевич Иосиф Ромуальдович и Пастельняк Павел Пантелеймонович (старший офицер нью-йоркской резидентуры советской внешней разведки).
Не было в списке награжденных участников операции «Утка» лишь Рамона Меркадера, который в это время находился в мексиканской тюрьме и ждал приговора суда.
Накануне Великой Отечественной войны, 16 июня 1941 года, курировавший работу против антисоветской эмиграции заместитель начальника отдела 1-го управления (внешняя разведка) НКГБ СССР Иван Иванович Агаянц вынес постановление о завершении операции в отношении руководства троцкистского Интернационала. Это было символично. Иосиф Сталин и Лаврентий Берия ставили перед разведкой задачу к началу войны закончить операцию «Утка»[208].
Спасти любой ценой
Москва не забыла непосредственного исполнителя смертного приговора «Старику». В годы Великой Отечественной войны, когда Павел Анатольевич Судоплатов руководил деятельностью Четвертого управления НКВД-НКГБ (диверсии в тылу противника), его коллега — начальник Первого управления (внешняя разведка) Павел Михайлович Фитин координировал деятельность своих подчиненных по вызволению из мексиканской тюрьмы Рамона Меркадера. В оперативной переписке этот человек фигурировал под именем «Гном». Существовало несколько сценариев организации побега заключенного из «Госпиталя» (так в переписке резидентуры с Центром именовалась тюрьма).
Первый из них предусматривал использование двух советских агентов, внедренных в охрану тюрьмы. Псевдоним одного из них был «Доктор», а другого — «Пациент». Еще несколько агентов Москвы находились поблизости от тюрьмы и в Мехико. После побега осужденного они должны были переправить его за пределы мексиканской столицы. Предполагалось, что Рамона Меркадера освободят по пути из тюрьмы в здание суда. Группа «боевиков» устроит засаду, отобьет пленника и увезет его из столицы Мексики. План не был реализован.
Другие сценарии носили менее агрессивный характер и предполагали подкуп различных должностных лиц. Например, агент «Коршун» должен был дать взятку начальнику тюрьмы. Второй вариант предусматривал помощь со стороны сотрудника мексиканского министерства юстиции[209]. По разным причинам ни один из этих планов так и не был реализован.
На свободу Рамон Меркадер вышел 6 мая 1960 года. Вместе с женой — мексиканкой Ракель Мендос — был переправлен на Кубу, а оттуда на теплоходе — в Чехословакию, затем в Советский Союз. В Москве он получил советское гражданство и документы на имя Р. И. Лопеса. А 31 мая 1961 года Президиум Верховного Совета СССР издал закрытый Указ:
«За выполнение специального задания и проявленный при этом героизм и мужество присвоить тов. Лопесу Рамону Ивановичу звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”»[210].
По злой иронии судьбы, его руководители Павел Анатольевич Судоплатов и Наум Исаакович Эйтингон в это время находились в заключении.
Глава 8. Руководя германским направлением внешней разведки
«С 10 мая 1939 года — заместитель начальника 5-го отдела (внешняя разведка) ГУГБ НКВД СССР.
С 25 февраля 1941 года — заместитель начальника Первого (разведывательного) управления НКГБ СССР».
После успешного завершения операции «Утка» Павла Анатольевича Судоплатова ждало не менее важное и ответственное задание — руководство германским направлением в работе советской внешней разведки. А оно накануне Великой Отечественной войны стало одним из самых важных. Достаточно сказать, что две трети всех сообщений политической разведки для руководства страны в 1940–1941 годах о военных приготовлениях Германии против СССР были составлены на основе сведений берлинской резидентуры[211].
На главном направлении
Если рассматривать распределение обязанностей между Судоплатовым и его непосредственным начальником Павлом Михайловичем Фитиным, то первый занимался ежедневными текущими делами (переписка с другими организациями, контроль распределения работы среди сотрудников немецкого отделения и т. п.), а второй курировал другие географические направления деятельности внешней разведки и докладывал руководству страны о ситуации в Германии. Такой вывод можно сделать не только на основе воспоминаний сотрудников 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР — в определенной степени они носят субъективный характер, но и на основе анализа ряда документов из архива отечественной внешней разведки. Например, 26 сентября 1940 года Павел Анатольевич Судоплатов подписал письмо, адресованное начальнику Разведуправления Генштаба Красной Армии генерал-лейтенанту Филиппу Ивановичу Голикову посвященное описанию военных приготовлений Германии на территории Словакии. В нем он сообщил об усиленном дорожном строительстве в восточных районах Словакии, а также о новых аэродромах[212]. Другой документ с его визой — справка 5 отдела ГУГБ НКВД «О перемещении немецких войск к советской границе» от 5 января 1941 года[213], адресованная «соседям» — военной разведке. Ему приходилось не только сообщать военным полученные по линии внешней разведки сведения, но и давать «указания источнику дополнительно проверять и дополнять отдельные сведения»[214]. В другом документе — в «Сообщении Разведуправления Генштаба Красной Армии заместителю начальника 1 Управления НКГБ СССР Судоплатову о достоверности разведывательных данных» — военные просили уточнить количество дивизий и данные о строительстве укреплений и аэродромов в конкретных районах Польши[215]. Это обычная практика в работе разведки, когда получатель (потребитель, заказчик) информации требует что-то дать подробнее, уточнить или перепроверить.
А еще Павел Анатольевич Судоплатов визировал документы, которые нарком внутренних дел Лаврентий Берия готовил для руководителей страны. Среди них можно назвать «Сводку о политических планах в области внешней политики Германии, составленную нашим агентом, имеющим связи в отделе печати германского МИДа»[216]. Ее прочли два человека: Иосиф Сталин и председатель СНК СССР Вячеслав Михайлович Молотов.
О «специализации» Павла Анатольевича Судоплатова на Германии свидетельствует и такой факт. За подписью начальника 1-го Отдела Главного транспортного управления НКВД СССР старшего майора госбезопасности Синегубова 25 октября 1940 года было подготовлено и разослано руководству НКВД СССР спецсообщение — «Информационно-разведывательная сводка по Германии». В нем сообщалось о строительстве укреплений на границе с Западной Украиной, а также о концентрации «понтонных частей»[217]. Документ предназначался для четырех человек: наркому внутренних дел Лаврентию Берии, его первому заместителю Богдану Кобулову, начальнику ГУГБ НКВД СССР Всеволоду Меркулову и Павлу Судоплатову. А вот непосредственного начальника последнего — Павла Фитина — в списке рассылки нет.
Другой документ — «Справка НКГБ СССР» от 25 марта 1941 года. В ней в очередной раз сообщается о концентрации немецких войск на территории Восточной Пруссии. Интересна реакция начальников различного ранга на этот документ и их распоряжения. Первым со справкой ознакомился нарком госбезопасности Всеволод Меркулов и оставил свою резолюцию: «Дать задание срочно тщательно проверить. Использовать в сообщении в ЦК и СНК…». Затем документ попал к начальнику Первого управления НКГБ Павлу Фитину. Прочтя его, он переадресовал документ своему заместителю Павлу Судоплатову, который и раздал необходимые указания сотрудникам центрального аппарата внешней разведки. В резолюции он написал: «т. Журавлеву (начальник 1-го (немецкого) отдела Павел Матвеевич Журавлев. —
А вот телеграмма НКГБ УССР «О передвижении немецких войск» от 2 апреля 1941 года, адресованная начальнику Первого управления НКГБ СССР Павлу Фитину, попала к Павлу Судоплатову. Последний переслал ее начальнику 1-го отдела Павлу Матвеевичу Журавлеву вот с такой резолюцией: «т. Журавлеву. Дайте указания наркомам — приказать, чтобы такого рода сообщения присылать только шифром. Судоплатов. 4/IV-41». Также на документе есть отметка: «Послано т. Тимошенко № 890/м от 4/IV г.»[219]. Напомним, что в 1940–1941 годах Семен Константинович Тимошенко[220] занимал пост наркома Обороны СССР.
Прошло полтора месяца, и реакция Павла Анатольевича Судоплатова на сообщения с такой тематикой изменилась. В «Записке НКГБ СССР относительно порядка сбора информации о концентрации германских войск в приграничной с СССР полосе», адресованной «наркомам госбезопасности Белорусской, Литовской, Карело-Финской и Молдавской ССР, начальникам УНГБ по Ленинградской и Одесской областей», он указал на необходимость подробной информации о каждом факте переброски войск противника. В частности, Москву интересовали маршруты движения частей, их нумерация (полк, дивизия) и в состав каких корпусов и армий входили обнаруженные войска[221].
В роли дипломата
В качестве высокопоставленного сотрудника советской внешней разведки Судоплатов поддерживал связь с несколькими ценными агентами. Среди них особое место занимал полномочный и чрезвычайный посол Болгарии в СССР Иван Федорович Стаменов (оперативный псевдоним — «Наследник»).
Высокопоставленный дипломат начал сотрудничать с представителями советской внешней разведки в середине тридцатых годов прошлого века, когда занимал пост первого секретаря посольства Болгарии в Италии. Он регулярно встречался с Павлом Матвеевичем Журавлевым (оперативный псевдоним — «Макар») и через последнего регулярно информировал Москву о политике Софии накануне Второй мировой войны. В связи с отъездом в СССР «Макара» связь с ценным агентом прервалась на два года. Ее удалось восстановить только в 1940 году, когда дипломат был назначен послом в СССР.
В тот же год агент был передан на связь главному герою нашей книги. С этого времени у Лубянки появился доступ к документальной информации о реальных намерениях и о переписке правящих кругов Болгарии с немецким руководством. Когда в ноябре 1940 года в Берлине проходили переговоры между Адольфом Гитлером и руководителем советского внешнеполитического ведомства Вячеславом Молотовым, то Москва располагала тогда всей информацией о планах главы Третьего Рейха в отношении Болгарии и о намерениях Софии. Осведомленность Москвы базировалась на документах и шифропереписке, а также на сообщениях «Наследника», поскольку он получал инструкции от главы правительства и от царской семьи, в которую он был вхож.
При этом нужно учитывать, что отношения София — Москва — Берлин осенью 1940 года были очень сложными и противоречивыми.
Официальная позиция Советского Союза заключалась в том, что СССР, с одной стороны, стремился подписать пакт о взаимопомощи с Болгарией, с другой же — этот пакт не предполагал выхода Болгарии из сферы особых отношений с Германией и Италией. Речь практически шла о том, что Москва ни в коем случае не собирается конфликтовать с Болгарией и противодействовать ее вступлению в какие-либо договорные союзнические отношения с Германией.
На первый взгляд может показаться, что это половинчатая и беспринципная позиция. Однако для СССР это было чрезвычайно важным, ибо речь шла о выработке компромиссных договоренностей с немцами и их союзниками, чтобы оттянуть начало войны между Советским Союзом и Германией. В том, что она будет, Иосиф Сталин не сомневался. Вопрос был лишь в дате ее начала и в том, кто первым нападет.
Попытки договориться с Болгарией успехом не увенчались. По мнению Павла Анатольевича Судоплатова, основная причина такова:
«…болгарские правящие круги были напуганы нашим предложением в отношении пакта о взаимопомощи. Левая оппозиция и рабочее движение в это время в Болгарии были довольно мощными. Поэтому правящие круги боялись, что улучшение отношений с СССР будет способствовать укреплению позиции Болгарской компартии. Это толкало не только царя Бориса, но и его окружение на союз с англичанами и немцами»[222].
Установление важного контакта с послом Болгарии в Москве осенью 1940 года стало, однако, прологом еще одного драматического эпизода в действиях разведки и дипломатии на балканском направлении в преддверии неумолимо надвигавшейся германо-советской войны, в котором непосредственное участие принял герой нашей книги.
Спустя много лет Павел Анатольевич так вспоминал события конца октября — начала ноября 1940 года.
«Накануне поездки Молотова в Берлин меня неожиданно вызвал Берия, в кабинете которого я застал П. Федотова, начальника контрразведки, и приказал нам срочно явиться к заместителю наркома иностранных дел Вышинскому. Суть поручения состояла в том, чтобы, контактируя с Вышинским, вступить в неформальные доверительные отношения с послом Югославии в СССР Миланом Гавриловичем. Последний по своей инициативе вышел на Вышинского и проинформировал его об обострении обстановки на Балканах и борьбе внутри югославского руководства. Гаврилович рассказал о недовольстве, которое зреет в югославском правительстве в связи с тем, что германские войска войдут в Болгарию, оккупируют Фракию (историческую область на востоке Балканского полуострова, между Эгейским, Черным и Мраморным морями; в состав Болгарии входит ее северная часть. — Прим. авт.), что резко обострит болгаро-югославские отношения»[223].
С заместителем руководителя советского внешнеполитического ведомства Андреем Януарьевичем Вышинским начальник Второго (контрразведывательного) управления НКГБ СССР Павел Васильевич Федотов и заместитель начальника Первого управления НКГБ СССР Павел Анатольевич Судоплатов встретились поздно ночью в его кабинете. Высокопоставленный чиновник кратко пересказал им свою беседу с югославским дипломатом и сообщил, что с санкции самого Лаврентии Берии на них возлагается предварительное обсуждение вопросов, вносимых Миланом Гавриловичем на рассмотрение наркома иностранных дел и правительства. На вопрос гостей о дате проведения такой встречи хозяин кабинета ответил резко и лаконично: «Вчера», — и пояснил чуть мягче, что югослав просил принять его в ближайшие дни, когда он будет иметь новые сведения о дальнейшем развитии событий на Балканах.
Почему этим поручили заняться руководителю внешней разведки и контрразведки, а не профессиональным дипломатам? По утверждению Павла Анатольевича Судоплатова:
«…по нашим данным, он (югославский дипломат. — Прим. авт.) имел особые отношения с англичанами. Мы рассматривали его как “двойника”, негласного английского посредника в международных консультациях по проблеме Балкан, зная, что Гаврилович очень часто ездил за консультациями к английскому послу в Москве С. Криппсу. Прослушивая английское посольство, мы имели довольно точные данные о теме его общения с англичанами. Прослушивание нами апартаментов югославского посольства подтверждало, что Гаврилович, во-первых, заинтересован в налаживании доверительных связей с нами, во-вторых, он поднимал вопрос о необходимости изменений в югославском руководстве, поскольку внутренние противоречия обостряются и по этой причине югославские военные круги не могут не быть заинтересованными в установлении особых отношений с “советскими военными инстанциями”»[224].
Москва планировала использовать югославского посла для незаметной для немцев координации действий Советского Союза и Англии на Балканах. Однако, несмотря на прекрасное информационное обеспечение нашего правительства и дипломатии, Советскому Союзу не удалось в силу неблагоприятного для нас соотношения сил переломить развитие событий на Балканах в свою пользу, не удалось связать Адольфа Гитлера длительной военной кампанией в Югославии и Греции. В этом нет вины Павла Анатольевича Судоплатова. Он полностью справился с поставленной перед ним задачей, как и его коллега по НКГБ — Павел Васильевич Федотов.
С Миланом Гавриловичем они встречались в качестве советников аппарата Наркомата иностранных дел. Первая встреча, где произошло их официальное представление друг другу, состоялась в кабинете Андрея Вышинского и носила протокольный характер. На втором рандеву, в ресторане «Арагви», югославский дипломат внезапно выступил с неожиданным предложением о доверительном сотрудничестве с советскими представителями. При этом чекисты изначально знали, что иностранный дипломат уже сотрудничает с Лондоном.
Во встречах с Миланом Гавриловичем Павел Анатольевич Судоплатов всегда участвовал вместе с Павлом Васильевичем Федотовым. Сам герой нашей книги объяснял участие контрразведчика необходимостью протоколирования записи бесед (они оба записывали содержание разговоров, а потом сравнивали их). По мнению автора данной книги, основная причина — боязнь попытки вербовки югославским дипломатом своего советского «коллеги». Да и в стенографирование беседы «сотрудниками» НКИДа не было особой нужды. Специальная техника позволяла фиксировать все слова, произнесенные участниками беседы. Недаром же для встреч был выбран ресторан «Арагви», где все столики были оборудованы микрофонами.
В процессе беседы выяснилось, что югославский посол не только работает на англичан, но и ведет самостоятельную игру, не поставив об этом в известность свое руководство в Белграде. Причем своего агента раскрыли сами британцы. Через неделю после встречи Милана Гавриловича с Андреем Вышинским к последнему явился британский посол Стаффорд Криппс и почти слово в слово пересказал содержание предложений своего югославского коллеги. В Москве сначала решили, что Лондон полностью контролирует своего агента. А спустя несколько дней, в результате оперативно-розыскных мероприятий (слухового контроля и перехвата шифротелеграмм) выяснилось, что за ним нет стопроцентного контроля. Каждая из сторон играла свою игру, активно используя других игроков для достижения своих целей.
Свои сложности возникли и у самой Москвы. О переговорах с югославским послом Вячеславу Молотову и Иосифу Сталину докладывал не только Андрей Вышинский, но и Лаврентий Берия. Это заставляло нервничать каждого из докладчиков. Первый боялся что-то упустить и не сообщить своему непосредственному начальнику в НКИД Вячеславу Молотову (Андрей Вышинский одновременно занимал пост заместителя председателя СНК СССР), а второй — ограничить круг обсуждаемых вопросов. В конечном итоге Павел Анатольевич Судоплатов был вынужден предложить иностранному дипломату «перейти на оперативной режим каждодневной связи с Вышинским». А руководству наркомата иностранных дел было приказано принимать югославских дипломатов и членов официальной делегации вне всякой очереди.
В переговорах также участвовали сотрудники советской военной разведки. Рассказ об их роли в событиях на Балканах накануне Великой Отечественной войны находится за рамками нашей книги, поэтому мы не будем рассказывать об этом. Отметим лишь, что повышенное внимание к югославам со стороны советских спецслужб не могло остаться незамеченным. Англичане узнали о тайных переговорах и организовали «утечку» в американские газеты. Разразился громкий международный скандал. Павел Судоплатов и Павел Федотов получили сначала крупный нагоняй от своего начальника — наркома госбезопасности Всеволода Меркулова, затем от Лаврентия Берии, а потом еще и от Андрея Вышинского[225]. Хотя для проштрафившихся чекистов все закончилось лишь вызовом «на ковер» к начальникам и словесными угрозами, перемешанными с матом.
Если говорить о результатах серии встреч Павла Судоплатова с Миланом Гавриловичем, то один из них — отсрочка нападения Германии на СССР на один месяц благодаря военному перевороту в Югославии. Возможно, что в ноябре — декабре 1941 года, когда под Москвой ударили сильные морозы, немцы поняли, что они опоздали на месяц.
Глава 9. Из разведчиков в партизаны и диверсанты
«5 июля 1941 года — начальник Особой группы при наркоме внутренних дел СССР.
3 октября — начальник 2-го Отдела НКВД СССР.
18 января 1942 год — начальник 4-го Управления НКВД СССР»
Среди мифов, связанных с партизанским движением на оккупированной противником территории СССР, деятельность руководимой Павлом Анатольевичем Судоплатовым Особой группы — Второго отдела — Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР и подчиненных ему структур занимает особое место.
При советской власти об организующей и руководящей общей роли Лубянки, и главного героя нашей книги в частности, говорить и писать было не принято, хотя 90 % партизанских отрядов было сформировано с участием чекистов. Например, к моменту создания 18 января 1942 года Четвертого управления НКВД СССР на его учете состояло 1798 партизанских отрядов (70796 бойцов и командиров) и 1153 разведывательно-диверсионных групп (7143 разведчиков и подрывников). Много это или мало? По официальным данным, к концу 1941 года сумели закрепиться на оккупированной территории и развернуть войну с врагом около 3500 партизанских отрядов и групп, насчитывающих 90 тысяч человек[226]. При этом нужно учитывать, что часть подразделений «народных мстителей» создали попавшие в окружение бойцы и офицеры Красной Армии (в первую очередь пограничники). Появление таких военизированных формирований — заслуга их командиров, а не руководителей местных органов партийной и советской власти. Не следует забывать, что до середины 1942 года НКВД СССР осуществлял финансирование развертывания партизанской войны, пока эта функция не была передана созданному Центральному штабу партизанского движения.
В конце девяностых годов прошлого века многие журналисты и «историки» впали в другую крайность — главного героя нашей книги и группу его ближайших подчиненных «объявили» главными стратегами и организаторами партизанского движения на территории Советского Союза и в странах Восточной Европы. При этом они забывают, что несколько десятков сотрудников Второго отдела — Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР, находясь в Москве, не могли заниматься решением всех задач, возникавших в ходе организации и руководства партизанским движением в тылу врага.
По современным официальным данным:
«…всего по линии зафронтовой работы органами госбезопасности было подготовлено и заброшено во вражеский тыл 2222 оперативных группы, из них 244 — Четвертым управлением, а остальные — 4-ми Отделами территориальных органов. 20 опергрупп действовали по заданию военной контрразведки»[227].
А ведь каждую из этих групп нужно было подготовить, обеспечить ее переброску через линию фронта, а потом обеспечить ее эффективную деятельность. Это не только получение от нее рапортов о количестве пущенных под откос вражеских эшелонов и уничтоженной военной техники противника, но и снабжение ее всем необходимым. А большинство спецгрупп выполняли не только диверсионные, но и разведывательные задачи. С диверсиями относительно просто — Центр указал участок железной дороги или шоссе, где нужно парализовать движение, и партизаны с Лубянки начали действовать, выполняя задание Москвы. С разведывательными задачами сложнее. Нужна постоянная радиосвязь с Центром. С помощью нее руководство спецгрупп получало задания и сообщало добытую информацию. А данные быстро устаревали, поэтому их нужно было оперативно передать потребителю — обычно представителю командования Красной Армии или в Центральный штаб партизанского движения.
Другая причина того, что сотрудники центрального аппарата Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР не могли координировать деятельность всех опергрупп, — географическая. Учебные базы располагались не только в Москве, но и в отдельных областях России, а также на еще не занятых врагом (летом-осенью 1941 года) или уже освобожденных Красной Армией территориях Украины и Белоруссии. Да и подобрать кадры в регионах было проще. Можно было мобилизовать бойцов Красной Армии, территориальных органов госбезопасности, выпускников школ, бывших партизан и т. п.
Армия «партизан с Лубянки»
В годы Великой Отечественной войны в подчинении у Павла Анатольевича Судоплатова находилось несколько десятков тысяч профессиональных диверсантов, прошедших суровую школу в тылу противника.
Точную численность армии «партизан с Лубянки» мы никогда не узнаем. И дело не только в секретности этих сведений, но и в отсутствии общепризнанной большинством историков и специалистов методики подсчета. Например, «в годы Великой Отечественной войны в тыл врага органами госбезопасности было подготовлено и заброшено 2222 опергруппы, в число которых вошло около 15 тысяч оперативных работников, и 23 из них стали Героями Советского Союза»[228]. Можно ли с уверенностью сказать, что в это число включен легендарный советский разведчик Николай Иванович Кузнецов, который из-за плохой анкеты так и не смог стать кадровым сотрудником НКВД СССР?
А как быть с бойцами ОМСБОНа? В годы войны в этом подразделении служило свыше десяти тысяч человек. Вот только за линией фронта сражались не все из них. Почему так произошло — об этом будет рассказано в одной из следующих глав. Да и сам ОМСБОН подчинялся не только Павлу Анатольевичу Судоплатову. Поэтому будем учитывать только бойцов и командиров спецотрядов, действовавших по заданию Второго отдела — Четвертого управления НКВД-НКГБ. Хотя и в этом случае не все так просто.
В официальном отчете о деятельности этого подразделения в период с 1941 по 1945 год есть два важных абзаца. Первый звучит так:
«За четыре года отрядом подготовлено по специальной программе для выполнения заданий в тылу противника и на фронте 212 спецотрядов и групп общей численностью 7316 человек»[229].
Слово «обучено» еще не означает, что все они действовали воевали в тылу врага по линии Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР.
Для этого достаточно процитировать другой абзац из отчета:
«С февраля 1942 года и до конца Отечественной войны отрядом подготовлено и отправлено для диверсионно-разведывательной работы в тыл немецко-фашистских захватчиков 108 спецотрядов и групп общей численностью 2537 человек и единичных исполнителей более 50 человек — всего более 2580 человек»[230].
К сожалению, в данном документе ничего не сказано о судьбе остальных 104 спецотрядов. Часть из них, но не все, не были выведены за линию фронта, а использовались в ходе битвы за Москву в качестве минно-заградительных подразделений. Говоря другими словами, минировали подступы к столице и сам центр города. Еще несколько подразделений планировалось вывести за линию фронта, но в последний момент армейское командование решило их использовать в качестве стрелковых частей для захвата отдельных населенных пунктов. Несколько спецотрядов были переданы в оперативное подчинение армейскому командованию и военной контрразведке.
А как быть с теми, кто присоединился к спецотрядам уже непосредственно в тылу врага? Их учитывать или нет? С одной стороны, их нет в списке военнослужащих ОМСБОНа или сотрудников НКВД-НКГБ. А с другой, они сражались на равных с прибывшими из-за линии фронта. Чем одни хуже других?
Поэтому каждый называет свою цифру. Например, бывший начальник УФСБ по Новгородской области генерал-майор Вячеслав Алексеевич Осин в своем докладе «Роль и место контрразведки в военной структуре органов госбезопасности», сделанном им в апреле 2000 года на прошедшей в Великом Новгороде научно-практической конференции «Контрразведка вчера и сегодня», сообщил:
«В начале войны для разведывательно-диверсионной работы была создана Особая группа при наркоме внутренних дел, личный состав которой насчитывал 25 тысяч человек…»[231].
Интересно, а где такое количество народа можно было разместить в Москве? И чем должны были заниматься эти люди? Оборонять столицу, участвуя в уличных боях? Руководить партизанским движением? Так штат всего центрального аппарата НКВД был значительно меньше.
Если докладчик под термином «Особая группа» подразумевал всю структуру аппарата Второго отдела — Четвертого управления (с учетом республиканских и областных подразделений), то цифра явно завышена. Если считать численность всего штатного состава аппарата Второго отдела — Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР и подчиненных ему республиканских и областных управлений и отделов, то едва ли наберется больше тысячи человек. Например, штат Четвертого отдела Ленинградского управления НКВД-НКГБ не превышал 40 человек, как и штат соседнего с ним Четвертого управления Карельской ССР.
Допустим, цифра 25 тысяч человек включает себя и численность спецгрупп, действовавших в тылу противника по заданию подчиненных Павла Анатольевича Судоплатова. Хотя в этом случае цифра явно занижена. Количество бойцов в подразделении в среднем составляло от трех до тридцати человек. Среднее арифметическое — пятнадцать «партизан с Лубянки». Умножим эту цифру на 2222 и получим свыше 30 тысяч человек. Это без учета истребительных батальонов, которые тоже входили в структуру Второго отдела — Четвертого управления и были даже очень боеспособными подразделениями.
Поделиться книгой: