Комната шепотов

– Вы все время врете. Вы кусок дерьма.

Самозванец улыбнулся и отрицательно покачал головой:

– Ты говоришь так из-за расстройства. Это пройдет, когда ты вылечишься.

– Если бы вы были моим отцом, то наказали бы меня за такие слова.

– Послушай, сынок, если бы ты потерял ноги, я бы не стал тебя наказывать за то, что ты не можешь ходить. И я ни в коем случае не стану наказывать тебя из-за твоего расстройства.

«Шевроле-сильверадо», «рейнджровер» и «хонда-аккорд» торжественной процессией проехали по Доменной Печи. Для маленького городка здесь было слишком много сувенирных магазинов, торговых рядов и ресторанов. Все они имели причудливый вид и располагались вдоль широкой главной улицы с кирпичными тротуарами и старинными фонарями. Городок процветал не только благодаря двум с лишним сотням богатых гостей, которые останавливались в вечно переполненном пятизвездочном отеле, – сюда часто приезжали на денек люди из разных мест, даже из таких далеких, как Нэшвилл, Луисвилл и Лексингтон. По обеим сторонам улицы росли голубые ели с отвисшими голубовато-зелеными ветками, круглый год украшенные гирляндами крохотных лампочек, отчего Коммерческая палата нарекла Доменную Печь Городом-где-всегда-Рождество.

Расти здесь было одно удовольствие, особенно если твои мама и папа владели «Гаванью Хиггинсов», чем-то средним между закусочной и кафе-мороженым. Но теперь город стал для Харли чужим. Ему не позволяли гулять по улицам. Старые дома, лавки и деревья, не освещенные в этот час, выглядели такими же, как прежде, – но теперь то, что раньше привлекало его и даже казалось волшебным, выглядело зловеще.

За пределами городка Лейквью-роуд сворачивала на запад. В двух милях впереди высился величественный отель.

– Скажите еще раз, почему вы называете это место школой-пережиданием.

– Я говорил это уже сотню раз, но могу и повторить, если ты от этого успокоишься. Мы называем ее школой-пережиданием, потому что твое расстройство лечится прежде всего временем. Ничего не поделаешь, нужно переждать, пока проклятая болезнь не пройдет сама.

– Пока мне не исполнится шестнадцать?

– Верно.

– А до этого времени я буду в тюрьме?

– Послушай, Харли, мальчик мой, не мучай меня такими разговорами. Ты знаешь, что это не тюрьма. Ты получаешь все, что хочешь, а кроме того, тебя хорошо кормят, ты дышишь свежим воздухом и получаешь прекрасный уход.

Харли хотелось выть. Выть, выть и выть, пока не кончатся силы. Он знал, что он не сумасшедший. Но ведь настоящие сумасшедшие именно так и вопят в своих психушках. Он не стал выть и сказал:

– Я читал книгу о расстройствах личности.

– Молодец. Познай себя, как говорится.

– Мне может понадобиться другая книжка об этом.

– Значит, она у тебя будет, сынок. Мы купили тебе все книги, которые ты просил. Ты же знаешь, мы только рады – читай все, что пожелаешь. Нам с мамой все равно, что ты читаешь, даже если книга непристойная. Что угодно, лишь бы ты мог интересно проводить время. Надо только оставаться в школе и проводить там время, и все.

– Что это за расстройство личности, которое само проходит в шестнадцать лет?

– Такое, как у тебя, сынок.

– И как оно называется?

Самозванец рассмеялся точно так же, как Бойд Хиггинс:

– Господи помилуй, мальчик, я всю жизнь делал сэндвичи и мороженое. Моя голова не приспособлена для запоминания медицинских терминов в тридцать букв.

– А почему ровно в шестнадцать?

– Насколько я понимаю, мозг продолжает расти и после шестнадцати, но в это золотое время он созревает полностью. Когда он созреет полностью, ты будешь готов.

– Готов.

– Готов, как никогда.

– Готов к чему?

– Готов к тому, чтобы выйти из этого состояния.

– Вы хотите сказать, за одну ночь?

– Если я правильно соображаю, то да.

Они миновали въезд в отель и продолжили путь.

– Еще два года, считая от сегодняшнего дня.

– От вчерашнего – от твоего дня рождения. Когда ты вылечишься, мы вздохнем с облегчением. К нам вернется тот Харли, которого мы знали.

Подумав, Харли спросил:

– А я стану тем Харли, которого вы знали?

– Почему же нет? Расстройство пройдет.

Они ехали молча, в темноте, направляясь на запад вдоль берега озера. Наконец Харли сказал:

– Па, тебе не кажется идиотским или хотя бы странным, что у всех детей в городе, которым нет шестнадцати, одна и та же болезнь и она пройдет за одну ночь, когда им исполнится шестнадцать? А до того времени их нужно держать взаперти, подальше от людей и нельзя ничему учить? Они должны сами придумывать, чем заняться? По-моему, все это не просто шиза, это вообще ни в какие ворота не лезет.

Бойд Хиггинс – если он был Бойдом Хиггинсом – нахмурился, уставился на дорогу и молчал на протяжении полумили. Потом тряхнул головой и улыбнулся:

– Тебе не нужно учиться, Харли. Ты узнаешь все, когда тебе исполнится шестнадцать.

– Узнаю все? Как это – все?

– Все, что тебе нужно знать, и ничего из того, что не нужно. Подожди, и увидишь сам. Когда тебе исполнится шестнадцать, ты будешь полностью готов.

Отъехав четыре мили от гостиницы, «шевроле» сбросил скорость, развернулся и направился назад, к городу. За ним последовала «хонда». Самозванец притормозил и свернул к высоким воротам в каменной стене, уходящей в темноту. Опустив водительское окно, он нажал кнопку на пульте вызова и назвал свое имя. Ворота откатились в сторону.

– Пожалуйста, не делай этого, – взмолился Харли.

– Все будет хорошо, сынок. Они заботятся о тебе.

– Я словно схожу с ума.

– Нет, сынок, не сходишь.

– Может, и схожу.

– Не сходишь. И не сойдешь.

Они проехали по длинной подъездной дорожке к месту, которое не было школой. Никогда не было.

Харли сказал этому человеку, что не боится его, и это было правдой. Но кое-чего он все же боялся.

Он боялся, что проведет в этом месте еще два года.

Он боялся своего шестнадцатилетия и того, что случится потом.

Еще он боялся того, что этот Бойд Хиггинс может оказаться не самозванцем, а его отцом, который почему-то изменился и перестал быть тем, кем был прежде.

Подъездная дорожка вела к дому. Под портиком с колоннами, в янтарном свете, который лился с кессонного потолка, ждали два служителя: женщина, называвшая себя Норин, и мужчина, называвший себя Харви.

Мужчина и мальчик вышли из «рейнджровера» одновременно. Мужчина обошел машину спереди и обнял Харли, потому что Бойд Хиггинс всегда обнимался. Он поцеловал Харли в лоб, потом в щеку, потому что Бойд Хиггинс всегда целовался.

– Я люблю тебя всем сердцем, сынок, – сказал он, потому что Бойд Хиггинс всегда был щедр на слова, говоря о своей любви к жене и ребенку.

Харли посмотрел на него и увидел голубовато-зеленые глаза, которые всегда смотрели на него с любовью, сколько он себя помнил. И сейчас в них проглядывала искренность – искренность и любовь, – но также и другое, вроде того, что он наблюдал в солнечный день, когда катался на лодке по озеру и вглядывался в воду и там, на границе света, видел нечто скрученное, с поплавками, казавшееся таинственным, как и все в этом мире тайн, но тем не менее познаваемое в своем истинном виде. Однако тень в глубинах этих глаз не была такой же ясной и правильной, как очертания придонных рыб в озере, а представляла собой комок страдания, словно этот человек, прощаясь, чувствовал боль, пусть и мимолетную, оттого что все идет не так. Но потом глаза сделались неглубокими, словно под воздействием какой-то силы, демонической и непознаваемой, мужчина стал нечувствительным к горю мальчика. Он улыбнулся, сел в «рейнджровер» и уехал, а Харли, опустошенный и устрашенный, теперь твердо знал: его сюда привез не робот и не человек-стручок, а всего лишь то, что осталось от хорошего человека по имени Бойд Хиггинс.

Часть четвертая

Доменная Печь

1

В понедельник, сидя в самолете, летевшем из Миннеаполиса, Лютер Тиллмен читал одну из толстых тетрадей на спирали с прозой Коры Гандерсан. Он полагал, что это последняя ее вещь, – в тетради оставалось около ста чистых страниц.

Как и прежде, он был очарован. Но две страницы в середине перекликались с тетрадью, которую они с Робом Стассеном нашли на кухонном столе Коры, – навязчивое повторение словосочетаний, постепенно складывавшихся во фразу о пауке, который откладывает яйца в ее мозгу.

Однако эти повторы выглядели иначе. Требовалось раскрыть смысл строк, написанных четким почерком. Но самолет уже приближался к Луисвиллу, и Лютер отложил анализ на потом.

Он взял напрокат «шевроле» и через два часа доехал до Морнинг-Дава, штат Кентукки, в девяти милях от Доменной Печи. Там Лютер снял номер в гостинице «Морнинг-Дав инн», которая оказалась самым заурядным семейным мотелем. В Доменной Печи имелись мотели получше, но в этом случае фамилия Лютера, скорее всего, привлекла бы внимание Бута Хендриксона и Министерства юстиции США.

Отправляясь в Доменную Печь, Лютер надел серые брюки, серую рубашку и черную спортивную куртку, надеясь, что такой вид подойдет для ресторана в отеле.

Выплавка железа требовала большого количества воды, и около 1830 года в городе наступило процветание. Однако промышленность умерла с началом нового века. Большая доменная печь давно исчезла. Перед Лютером предстал очаровательный городок, где на четыре квартала растянулась колоннада голубых елей с изящными ветками. Таких иголок Лютер не видел ни на одном хвойном дереве в Миннесоте.

В течение полутора часов, до того как торговые ряды и магазины начали закрываться, он бродил по ним, разговаривал с продавцами и владельцами – все без исключения были приветливы. Если его спрашивали, он представлялся Мартином Мозесом из Атланты, партнером в фирме, организующей мероприятия.

В шесть вечера он отправился за несколько миль от города в знаменитый отель, где его встретил парковщик в черном мундире с золотыми эполетами, золотыми пуговицами и золотыми рукавами и в фуражке с золотой тесьмой над козырьком. Взятая в аренду машина вызвала такой же энтузиазм, как если бы Лютер приехал на «роллс-ройсе».

Трехэтажное сооружение в стиле Райта[29] казалось огромным: длинные прямые линии, слегка наклонные крыши, сильно выступающие карнизы, свободно висящие террасы, сложенные из камня стены с бежевой штукатуркой. Стекла в витражных окнах были почти целиком прозрачными, с цветной каймой по краям. В ранних сумерках окна светились теплым, почти мистическим светом, словно там, внутри, смертные постояльцы могли общаться с богами и полубогами древних цивилизаций, спустившимися из своих пантеонов.

Интерьер превосходил все ожидания – от простых, но выразительных декоративных деталей на отделанном шелком вишнево-золотом потолке из кедра до слегка светящегося пола из светлого кварца с черным гранитом по краям. На официантах в ресторане были смокинги особого покроя. Отражаясь в бокалах баккара, свечи отбрасывали танцующие призмы на серебряные столовые приборы. Алые амариллисы, собранные в плотные букеты, стояли в чашевидных стеклянных вазах и, казалось, чувственно подрагивали в пульсирующих лучах свечей. Еда была превосходной и без малейших изъянов, обслуживание – безупречным, официант – дружелюбным. Когда Лютер выразил желание расплатиться наличными, у него не появилось ни малейшего повода предположить, что в нынешний век золотых и платиновых карт его могут счесть неотесанным деревенщиной.

Парковщик не был занят и поболтал с Лютером, прежде чем подать ему арендованную машину. Говорил он правильным языком и хорошо знал историю города. Девять миль спустя, вернувшись в безрадостную «Морнинг-Дав инн», Лютер повесил спортивную куртку в шкаф и зашел в туалет. Отвернув кран, чтобы помыть руки, он глянул на себя в зеркало и сказал: «Что это за чертовщина?»

Он сел в кресло, уперся взглядом в телевизор, который не удосужился включить, и погрузился в размышления о городе и отеле с тем же названием. Он смотрел на них не как турист, а как полицейский, изучающий место преступления.

Здесь не было ни высоковольтных линий электропередач, ни телефонных столбов. Все это убрали под землю – необычное решение для маленького городка. Конечно, желание сохранить нетронутыми живописные виды, привлекающие туристов, могло заставить местных жителей пойти на дополнительные затраты.

Улицы выглядели безукоризненно. Если турист ронял обертку от жевательной резинки, то, вероятно, ее подбирал кто-то, идущий за ним. Тротуары выглядели такими чистыми, точно их убирали пылесосом. В водостоках были только иголки вечнозеленых растений, и то в небольшом количестве.

Владельцы замысловатых домов, казалось, подрядили для ухода за городом предприимчивых эльфов. Цемент между кирпичами и камнями обычно крошился под воздействием времени и погоды, но в Доменной Печи дела обстояли по-другому. Лютер не видел здесь ни одного граффити, ни одного грязного окна, рамы или треснутого стекла. В магазинах и торговых рядах товары выставлялись с такой заботой о порядке, что каждому хозяину или работнику впору было ставить диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство».

Люди, с которыми он сталкивался, казались такими нормальными (на манер телевизионных персонажей пятидесятых годов: актеры из сериалов «Приключения Оззи и Харриет» или «Оставьте это Бобру»), что по нынешним временам это само по себе было ненормальностью. Аккуратно причесанные, одетые со вкусом, никаких кричащих нарядов. Вежливые, воспитанные.

Какими бы категорическими ни были требования нанимателя, каждый из нас время от времени натыкается на продавщицу, занятую своими делами или проявляющую нетерпение, владельца магазина со слегка снобистским поведением, мрачного клерка, официанта с неприятным характером, но в Доменной Печи вы не встретили бы никого из них. Здесь все были эффективными, внимательными, хорошо знающими свой товар и, казалось, довольными своей работой.

Дружелюбность обитателей Доменной Печи была настолько всеобщей и безукоризненной, что интуиция полицейского подсказывала Лютеру: что-то скрывают не отдельные жители города, а все поголовно.

Но это нелепица. Паранойя.

Шестьсот жителей? Шестьсот жителей что-то скрывают? Невозможно. И вообще, что это за тайна? Все до одного принимают какой-то наркотик счастья?

Еще одна странность. Все были исключительно вежливы, но он не заметил ни одного проявления веселья или радости, ничьих горящих глаз. Не счастье, а состояние тихого удовлетворения. В смутные времена и это, наверное, было кое-чем, но всеобщая распространенность этого чувства тем не менее показалась Лютеру необычной.

Он прошелся по боковым улочкам, где дома были так же тщательно ухожены, как и заведения на Лейквью-роуд. Весь город походил на декорации, построенные для фильма. Если открыть дверь одного из них, вероятно, обнаружится, что за ней ничего нет – ни стен, ни мебели.

«Подожди, не спеши», – одернул он себя.

Но… еще одна странность. Он видел туристов, разговаривающих по смартфонам, отправляющих эсэмэски, играющих, – но ни одного владельца магазина или работника, который занимался бы этим на службе или в свободное время, никого из тех, кто, судя по их виду, проживал в Доменной Печи. В обществе, одержимом всевозможными гаджетами, непрерывным общением в социальных сетях, об инопланетности этих людей говорил в первую очередь отказ от смартфонов.

С самого начала и вплоть до этой минуты Лютер не ждал, что ему понадобится пистолет. Однако, рассчитывая на традиционную снисходительность по отношению к полицейским начальникам, появляющимся с оружием за пределами собственной юрисдикции, он сунул в чемодан «чемпион» сорок пятого калибра производства Спрингфилдского арсенала, со сверхточной регулировкой. А еще наплечные ремни. И два полных магазина.

Теперь он достал пистолет, который считал ненужным, вставил магазин, снова сел в кресло, на этот раз с тетрадью Коры в руке, и открыл ее там, где встречались повторяющиеся фрагменты, обнаруженные им под конец полета. Изучая написанное, он время от времени поглядывал на пистолет, лежавший на столе, рядом со стулом, и радовался, что прихватил его.

2

Харли Хиггинс не ложился в кровать до 5:20 утра понедельника. Охваченный тревогой и страхом, он не мог заснуть, хотя очень устал. Его родители не были мертвы, но пребывали в каком-то неизвестном состоянии, действуя по указаниям кого-то или чего-то. Если не существовало способа вывести их из этого состояния, значит отец и мать были потеряны для Харли навсегда и он вполне мог считать себя сиротой.

Через два года его сделают таким же, как они, и, возможно, вернут домой, но он уже не будет настоящим Харли, а жизнь их сделается лишь тенью той, которую они могли бы вести. Они не станут ходячими мертвецами, потому что не будут гнить и разлагаться и все такое, но и жить толком тоже не будут. Судя по тому, что видел Харли, они не будут знать, что изменились, а это самое страшное.

Его тюремщики, видимо, понимали, что он не спит, так как в 6:30 появилась Норин со «специальным маленьким завтраком»: миндальная булочка, рулетик с корицей и пеканом, стакан холодного как лед молока. Норин утверждала, что молоко поможет ему уснуть, – вероятно, подсыпала туда снотворного. Харли было все равно. К булочкам он не проявил интереса, но молоко выпил.

Ему снился город, где, похоже, не было ни одной живой души: брошенные бизнес-центры и жилые дома, пустые широкие улицы, машины без пассажиров и водителей, оставленные на улицах, тишина накрывшей все смерти. Но отражения тех людей, которые, казалось, исчезли, все еще оставались в окнах магазинов, в отполированном стальном фасаде дома модных товаров, на поверхности паркового пруда. Об их присутствии говорили зеркала, однако людей, чьи отражения он видел, нигде не было. Харли смотрел из зеркала в холле отеля, но оставался невидимым для самого себя, когда, стоя перед отражением, пытался разглядеть собственное тело. И тут он понял, что его жизнь протекает только в зеркале, что он больше не может прикоснуться к миру, а мир – к нему, что его существование ограничено тонким пространством между стеклом и серебристой амальгамой. Тогда он закричал, объятый отчаянием, но крик вышел беззвучным, таким же бессмысленным, как надежды мертвецов и желания нерожденных.

Через десять часов после того, как он выпил молоко, в понедельник днем, в 4:30, Харли проснулся, сел, сбросил с себя одеяло и поднялся с кровати. Он знал, что должен попытаться бежать снова, попытаться независимо от того, сколько раз потерпит неудачу – пока не погибнет или пока его не запрут.

3

Джейн Хок приехала в Боулинг-Грин, штат Кентукки, в понедельник днем, в 4:54, и чувствовала себя слишком усталой, чтобы придавать значение болям буквально во всем теле. Она нашла продуктовый магазин, где купила два сэндвича «рубен»[30], маринованные огурцы и контейнер с картофельным салатом.

Мотель оказался дорогим, четырехзвездочным, и не зря: здесь имелся полный набор кабельных каналов, вселенная смыслов и бессмысленностей. Усевшись перед телевизором, чтобы поесть, Джейн не хотела смотреть ничего, кроме канала «Гейм-шоу нетворк»: там крутили «Семейную вражду» со Стивом Харви, повторный показ трех передач подряд. Ведущий гримасничал и шутил, семьи ссорились, и ей казалось, что еще не умерла та беззаботная, самоироничная, аполитичная Америка, настоящая, прежняя, жившая полной жизнью, – сейчас все это быстро исчезало.

Приняв душ, она тщательно вымыла и прополоскала парик в раковине, пользуясь шампунем и кондиционером, надела его, высушила феном и причесала, а потом сняла и досушила собственные короткие волосы, которые кое-как постригла сама. После этого она вытащила из глаз контактные линзы с зеленой радужкой, прополоскала в специальном растворе и уложила в коробочку. Наконец она вытянулась на кровати с кольтом сорок пятого калибра под подушкой, на которой лежала бы голова Ника, если бы этот мир был лучше и Ник остался в живых.

Джейн лежала, уставясь в потолок, которого не видела, темнота вливалась в ее голубые глаза, и она просила только об одном: пусть темнота, которая ближе к ночи заполнит ее целиком, не приносит с собой сновидений.

4