Комната шепотов

Обед для Харли доставили в шесть часов. Еду и напитки для заключенных доставляли прямо в комнату. У каждого была спальня с двуспальной кроватью, зона отдыха и туалет с душем. Но любое помещение может стать тюрьмой, если не свободен тот, кто живет в нем.

Десять месяцев его держали взаперти в этом идиотском месте, где тюремщики называли себя психотерапевтами. Необычность происходящего, одиночество и страх временами причиняли ему мучения. Лучше уж ночные кошмары – от них, по крайней мере, можно избавиться, проснувшись.

Харли не знал, сколько еще времени сможет держать себя в руках. Что-то внутри его разваливалось на части. Расходилось по швам. Отключалось. Его мозг всегда был полон ярких мыслей. Но в последнее время ему казалось, что часть огней в центре гасла, и он иногда переставал соображать как следует, не видел ничего в этой темноте. Когда это случалось, окружающие звуки – людские голоса, музыка, птичьи трели – превращались в бессмысленный шум вроде грохота тележки, несущейся по изогнутым рельсам русских горок. Тогда нужно было лечь, закрыть глаза, взять себя в руки и ждать, когда паника пройдет. Она всегда проходила, но это вовсе не значило, что так будет и впредь.

Некоторые дети чувствовали себя еще хуже. Двое младших – семилетняя Салли Ингрем и восьмилетняя Нора Райнхарт – жили в одной комнате, потому что боялись оставаться одни ночью, а нередко и при свете дня. Десятилетний Джимми Коул всегда был хрупким ребенком. С прошлого Рождества он все чаще уходил в себя и теперь мог в течение нескольких дней не произносить ни слова.

Харли поел у окна, сквозь которое были видны озеро вдалеке, залитое лунным светом, и прилегающая территория, имевшая зловеще-волшебный вид из-за подсветки. Ни зарешеченных окон, ни запертых дверей. Обитателям школы разрешалось ходить по огороженному участку площадью пять акров, окруженных каменной стеной высотой в девять футов – на нее можно было забраться там, где сплели свою сеть многолетние лозы. В некоторых местах деревья стояли рядом со стеной, прочные ветви нависали над ней, давая шанс на побег. На северном конце участка были чугунные кованые ворота для тех, кто прибывал сюда по воде. Вскарабкаться по ним было легче, чем по стене.

Все это манило Харли обещанием близкого избавления, но обещание оказалось ложным. Он был не единственным, кто смог бежать, но не сумел остаться на свободе. Тюремщики вели с ними какую-то психологическую игру, искушая их.

Ему хотелось бы видеть в них отвратительных, злобных змей, пожирающих птичьи яйца. Но они не были такими. Они походили на его отца и мать, обычных людей, которых изменили: теперь они были теми же, что прежде, и одновременно не теми. Они вели ту же жизнь, что и раньше, но когда им приказывали что-то сделать – даже если речь шла о чем-то ужасном, например о том, чтобы пожертвовать своими детьми, – подчинялись без возражений. И хуже того, верили, что поступают правильно. Никто не обижал детей, доверенных их попечению, ни словом, ни делом, и они всегда были дружелюбны, даже добры – на свой странный манер.

Лучше бы они окончательно превратились в зомби. Тогда Харли мог бы их убить. Иногда ему хотелось их убить, но он знал, что, когда надо будет вонзить в тело нож, он не сделает этого.

Здешние тюремщики не были отвратительными, злобными змеями. Змеями были те, кто изменил их. У Харли имелись свои соображения на этот счет, которые, правда, казались ему глупыми. Он видел бессчетное множество фильмов и телешоу об инопланетянах, похищающих тела, об инопланетянах, контролирующих человеческий разум, о злобных мыслящих машинах, о роботах-убийцах из будущего, о том, как в человека вселяется дьявол. Возможно, здесь происходило нечто подобное. Но если реальное будущее походило на научно-фантастический фильм, оно грозило быть невыразимо скучным. Жизнь гораздо сложнее кино, должна быть сложнее, если люди хотят получать от нее хоть какое-то удовольствие.

И еще: если будущее творилось по образцу научно-фантастического сценария, между кино и реальной жизнью должно было существовать одно пугающее отличие. В реальной жизни ни один супергерой не может спасти мир от злобных инопланетян. Целые армии бессильны против таких врагов. Если эти жестокие змеи не были людьми, это означало, что человечество обречено. А Харли в день шестнадцатилетия станет одним из них.

Он должен предпринять еще одну попытку. В ближайшем будущем.

Он понял, что за ними следят камеры, может быть сотни камер, установленные на виду и скрытые от глаз. Записи с камер, вероятно, анализировались в реальном времени программой, которая отличает осмысленное движение от проявленных природных сил, а также опознает характерное тепло, выделяемое человеком. Если перебраться через стену, система оповестит персонал.

Оказаться за стеной не означает бежать: персонал сразу отправится в погоню, и, кроме того, все обитатели Доменной Печи в возрасте от шестнадцати лет и старше заменены на самозванцев или превращены в безмозглых рабочих пчел. При первых двух попытках побега Харли обращался к людям, которых знал, думая, что они помогут ему. Но они задерживали и не отпускали Харли, пока его не забирал кто-нибудь из школы.

Совершая третий побег, он обратился за помощью к туристам. Они решили, что парень дурачит их, потом приняли его за душевнобольного, что и подтвердили сотрудники школы, приехавшие за психически нездоровым юным пациентом.

Нужно убежать как можно дальше от города и рассказать обо всем убедительнее, чем в тот раз.

Он учился на своих неудачах. Прошлой ночью, переплыв на лодке через озеро, выйдя на Лейквью-роуд и обнаружив засаду, он понял главное: у них, вероятно, есть сотни камер и детекторов движения, но в придачу к этому – находящийся при Харли навигатор, с помощью которого они найдут его где угодно.

После того как «отец» вновь привез его сюда, Харли зашел в закуток с зеркалами на трех стенах, служивший гардеробной, разделся и осмотрел себя в поисках крохотного шрама, который свидетельствовал бы об имплантированном навигаторе. Может быть, за зеркалом прятались камеры. Может быть, змеи, контролирующие всех, были извращенцами и получали удовольствие, глядя на него. Харли это не волновало. Ему нужно было знать, вставлен ли в его тело навигатор, сообщающий о местонахождении. Ни одного шрама он не обнаружил и наконец в изнеможении упал на кровать.

А теперь, пообедав, он подумал о своих ботинках. Когда он понял, что с отцом и матерью творится что-то неладное, его опоили снотворным и перевезли сюда в бессознательном состоянии. Проснувшись, он нашел свою одежду, привезенную из дома, вот только обуви они не захватили. Ему дали новые кроссовки.

Прошлой ночью он добрался до мелководья, потом дошел до берега по щиколотку в воде и брел по лугу, топча сгнившие прошлогодние плоды ноголистов. Его кроссовки запачкались, но не развалились. Однако теперь в гардеробную поставили новую пару.

Новую. Может, в старых был локатор, который вышел из строя?

Теперь на нем были новые кроссовки.

В ванной имелась специальная загородка для унитаза – Харли раньше не видел ничего подобного. Они называли это ватерклозетом. Если они считали, что унитаз нужно прятать и давать ему всякие благозвучные названия, то, возможно, не оснастили его камерой. По крайней мере, найти камеру в этом тесном пространстве ему не удалось.

Харли зашел туда, закрыл дверь, опустил крышку на унитазе, сел и снял кроссовки. Дотошно обследовав левый, он ничего не нашел.

В закругленном заднике подошвы правого он обнаружил вмятинку диаметром около полудюйма. Казалось, из резины вытащили внутренности и вставили что-то в образовавшуюся полость, а потом приклеили сверху резиновый колпачок.

Вместе с обедом принесли мясной нож с достаточно острым концом: можно было выковырять колпачок и найти локатор внутри полости.

Была одна проблема: вдруг эту штуковину нельзя вытащить, не повредив? Тогда они поймут, что Харли ее обнаружил.

Пока они не знают, что ему известно о слежке, у него есть преимущество.

Проспав бо́льшую часть дня, он не мог уснуть до двух часов ночи. А значит, у него было достаточно времени, чтобы продумать план побега в ночь на среду.

5

Уходящая зима никак не хотела сдаваться наступающей весне. Погода менялась с каждым днем, вторник был холоднее понедельника, корсарские облака взяли небо на абордаж.

В длинном каштановом парике, с зелеными глазами, в очках с роговой оправой и простыми стеклами, без обручального кольца, на котором были выгравированы нежные слова преданного Ника, способные выдать ее, Джейн ехала по Доменной Печи. Вторник, начало двенадцатого утра. Очаровательный городок с ухоженными вечнозелеными деревьями, возвышающимися над великолепными образцами американской викторианской архитектуры.

В конце города она повернула на запад, к отелю. Озеро цвета олова спокойно простиралось под мрачным серым небом. Всего две электрические лодки под голубыми балдахинами бороздили его воды, оставляя за собой кильватерную волну, которая растворялась, не успев появиться.

Джейн проехала мимо отеля. В двух милях дальше находилось поместье, принадлежавшее обществу с ограниченной ответственностью «Апикулус», с массивными воротами, неприступными, как у замка. Она миновала их, не снижая скорости, проехала еще милю и оказалась на пустой обзорной площадке с парковкой на несколько машин. Здесь она заперла свой «форд-эскейп», в багажнике которого лежали ее чемоданы, сумочка и большая сумка.

С биноклем в руке она пересекла дорогу и ступила в сосновый лес, подлесок которого образовывали высокий канареечник, еще не расцветшая ожика и папоротник-костенец. Земля поднималась к хребту, тянущемуся с востока на запад. Джейн дошла до хребта и направилась по нему на восток, пока сосны не сменились пыреем, спустилась по южному склону и опять двинулась в восточном направлении, так, чтобы ее не видели с Лейквью-роуд.

Дойдя до громадного здания, она вернулась на гребень хребта и легла в траву, откуда взлетела туча белокрылок, отправившихся искать менее беспокойное место. Настроив бинокль, она принялась осматривать сооружение, стоявшее внизу, к северу от дороги.

Думая о тайном убежище обладателя десятков миллиардов, Джейн представляла себе не только высокие стены и непреодолимые ворота, но и сторожевую будку, где круглые сутки сидит по меньшей мере один человек. Сторожевой будки она не увидела, как и пик на вершине стены – тех самых, которые служат украшением и в то же время препятствуют проникновению на участок.

Для территории в пять акров подъездная дорожка была слишком короткой. Но здесь играли роль не эстетические соображения: длинная дорожка давала охране больше возможностей, чтобы остановить агрессивного незваного гостя, который взорвал ворота либо протаранил их бронированным грузовиком.

Возможно, Д. Д. Майкл отказался от сторожевой будки, пик и других очевидных мер, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Он мог компенсировать эти упущения при помощи усиленного электронного наблюдения, бронированных дверей, пуленепробиваемых стекол, нескольких бункеров и так далее.

Сейчас человек сметал опавшие листья с подъездной дорожки, там, где она поворачивала к входному портику. Он не был одет как садовник и не носил черно-белую ливрею, которую можно видеть на слугах владельцев больших особняков. Вся одежда его была белой, словно у зубного гигиениста или санитара в больнице.

Наведя на окна бинокль, Джейн стала осматривать их, одно за другим, и обнаружила то, что меньше всего ожидала увидеть: на втором этаже, у двух высоких створных окон близ юго-восточного угла дома, стоял ребенок. Мальчик лет девяти-десяти.

Д. Д. Майкл никогда не имел ни жены, ни детей, ни братьев, ни сестер, ни племянниц, ни племянников. И тем не менее она видела мальчика, смотрящего из окна, светловолосого и бледного, за глянцевитым стеклом; черты лица на таком расстоянии было трудно разобрать. Он казался мрачным, хотя Джейн, возможно, приписывала ему то, что отвечало ее настроению. Какими бы ни были чувства ребенка, его неподвижность была неестественной для такого маленького создания. Джейн наблюдала за ним минуты три-четыре, и за это время он шевельнулся только дважды: в первый раз – положил ладонь на раму окна, словно колибри или бабочка, подлетев слишком близко, вывела его из транса, а во второй раз – опустил ладонь и встал, как прежде, с руками по швам.

Мальчик казался призраком, а не живым существом, призраком ребенка в комнате, где он когда-то умер, и Джейн подумала, лежа в пырее, о Майлзе из «Поворота винта»[31]. Ее захлестнула волна холода, хотя в воздухе ничто не изменилось, потому что мальчик напомнил ей еще и Трэвиса, который был моложе, но тоже один и за пределами ее досягаемости.

Даже отсюда, с возвышенного места, откуда открывался хороший обзор, не были видны первые шестьдесят футов участка за домом. Дальше шли террасированные лужайки, спускающиеся к северной стене и воротам, выходящим к озеру. Дорожка, выложенная каменными плитами, шла под элитными деревьями нескольких видов, не отбрасывавшими тени под серым небом. Кое-где ветви нависали над стенами – такого не допустил бы ни один советник по безопасности. Вода стекала по раковинам фонтана, расположенным одна над другой, белоснежный бельведер, покрытый инеем орнамента, походил на затейливый свадебный торт.

На петляющей дорожке из-под завесы ивовых веток показались две маленькие девочки. Джейн подкрутила регулятор бинокля до упора, но и после этого видела девочек недостаточно хорошо и не смогла определить их возраст, хотя они, безусловно, были младше мальчика. Одна старше другой, идут рука об руку. Нечто неуловимое в осанке и походке наводило на мысль о подавленном состоянии, об опасности, которая грозила им. Правда, возможно, Джейн сочинила это, думая о Трэвисе и представляя, что над девочками нависла та же угроза.

Она снова посмотрела на окно в передней части дома. Мальчик по-прежнему глядел вдаль, стоя совершенно неподвижно, будто это не он недавно поднимал руку к стеклу.

Ветер пронес листья по дорожке.

Девочки за домом уселись на чугунную скамейку со множеством завитков, выкрашенную в белый цвет. Они приникли друг к дружке, словно убитые горем сестры, испытывавшие потребность в сочувствии. За ними на дорожке появилась женщина, за которой они недавно шли. Как и мужчина, подметавший листья, она была с головы до ног одета в белое. Женщина остановилась на некотором расстоянии от девочек и уставилась на них.

Издавая громкое карканье и низкое горловое верещание, с востока прилетели вороны, следуя точно над двухполосной асфальтовой дорогой, словно были ее порождением. Затем они свернули на крышу дома и уселись на самом высоком месте.

Повторный осмотр окна не дал ничего – бледный ребенок все так же стоял, словно часовой на посту.

Неожиданно рядом с ним появился еще один мальчик лет четырнадцати-пятнадцати и обнял его за плечи. Младший стоял неподвижно, пока пару минут спустя новенький не увел его вглубь комнаты, где оба скрылись из вида.

Джейн опустила бинокль, сошла с гребня и села в траве, откуда поднялась новая туча насекомых с крыльями, словно присыпанными белым порошком. Сезон пчел еще не начался, и кузнечики еще не стрекотали по-весеннему.

Если дом на Лейквью-роуд и был когда-то тайным убежищем Дэвида Джеймса Майкла, то теперь он, похоже, использовался для других целей.

Прежде Джейн полагала, что Рэндал Ларкин, привязанный к стулу на заброшенной фабрике, был слишком напуган, чтобы скрыть от нее что-нибудь. И еще она верила, что Д. Д. Майкл владел этой собственностью через иностранный траст – получалось, что юрист не полностью ее дезинформировал. Но отсутствие вооруженной охраны говорило о том, что миллиардера здесь нет, а присутствие детей – о том, что дом используется в других целях.

Неизвестно, предполагал ли Ларкин, что Джейн убьет его, или всего лишь хотел вставить одно ложное утверждение среди тех правдивых, которые он сделал перед отлетом на Карибы, к новой жизни. Так или иначе, он замышлял недоброе.

Вряд ли он отправил ее в такую даль лишь для того, чтобы она потратила время. Вероятно, этот дом являлся своего рода капканом и безопаснее всего было уйти прочь.

Она отчаянно хотела найти Д. Д. Майкла, побыть с ним наедине, сломать его, записать его признание… но его здесь не было. Оставаться в Доменной Печи не имело смысла.

Вот только… И Бертольд Шеннек, создавший микроскопические механизмы управления, и Д. Д. были связаны с городом, а значит, информация о назначении этого дома могла бы помочь ей повесить миллиардера.

Джейн поднялась, отряхнула джинсы и пошла, обдумывая проблему, по южному склону, чтобы через сосновый лес вернуться к своему «форду». За ее спиной с крыши дома взлетели вороны. Если бы клочки прошлой ночи каким-то образом зацепились за деревья и только теперь сорвались с них, они не были бы чернее этих птиц, которые, пронзительно каркая, пролетели над гребнем и с воплями унеслись на юго-запад, словно пророки, предвещающие неминуемую катастрофу.

6

Стейша О’Делл, миловидная женщина, работавшая администратором и координатором мероприятий в приозерном отеле, смотрела на него светло-зелеными глазами цвета мускатной дыни. Она встретила Лютера – представившегося как Мартин Мозес, устроитель мероприятий из Атланты, – у стойки регистрации. Тот сообщил, что делает запрос от имени хедж-фонда, название которого не имеет права разглашать, и Стейша любезно показала все, что мог предложить отель, поняв, что стоимость не имеет значения. Хедж-фонд не останавливался ни перед какими затратами, чтобы пятьдесят руководителей высшего звена как следует провели пятидневный отпуск, предназначенный для укрепления дружеских связей. Мартин Мозес не вручил Стейше визитки, и она из вежливости не стала напоминать ему об этом: не стоит питать сомнений относительно образованного, культурного, весьма убедительного человека только из-за его черной кожи.

– Они говорят, что хотели бы «кентуккийско-теннессийских впечатлений», – сказал он, – словно Нэшвилл и Луисвилл сшиты из одного куска ткани. Давайте простим им этот провинциализм.

Стейша улыбнулась в ответ на его улыбку:

– Кое-что общее у Кентукки и Теннесси есть: легендарные лошади. Мы держим конюшни и сможем найти спокойного скакуна даже для тех, кто никогда не садился в седло. Всем нравятся наши прогулки по самым красивым местам штата в сопровождении опытных наездников.

– Да, я заходил на ваш сайт. Это уникальная услуга. Обычно пожелание номер один – это площадка для гольфа, так было и на сей раз. Но вчера клиенты сообщили, что их отдых не будет вращаться вокруг гольфа. Им хочется приключений. Если бы я знал, то позвонил бы вам две недели назад, когда планировал маршрут.

Стейша провела его по отелю: стандартный номер; ресторан с великолепным видом на озеро; кофейня с поразительным интерьером в стиле ар-деко; спортивный зал, где стояли все мыслимые тренажеры для силовых упражнений; конференц-залы и банкетный зал; громадный бассейн под открытым небом; еще более великолепный бассейн под крышей; конюшни, не менее изящные, чем сам отель; пристань с разнообразными лодками; теннисный корт. Из уважения к постояльцам, которые в это время пользовались мужскими и женскими спа-салонами, Стейша не могла показать их, но в красивую папку с брошюрой (которую ее помощница приготовила для гостя под конец экскурсии) был вложен диск с видео, где подробно рассказывалось обо всех спа-услугах.

Во время экскурсии Лютер спросил у Стейши, есть ли у них список конференций и корпоративных выездов, проводившихся в отеле в последние три года, а также письма от участников, подтверждавших, что они удовлетворены приемом. Такой список он тоже нашел в выданной ему папке.

Он вручил ей – словно визитка выглядела бы слишком неприлично для Мартина Мозеса из фирмы «Приватные церемонии», устраивающей элитные мероприятия, – кремовую кувертную карточку с тисненой рамочкой, без имени, где стоял лишь десятизначный номер телефона в Атланте, выведенный изящным каллиграфическим почерком.

Перед отъездом из Миннесоты он кое-что разузнал о «Приватных церемониях», выяснил, что Мартин Мозес – совладелец компании, и попросил Ребекку, наделенную разнообразными талантами, написать на шести пустых карточках номер телефона.

– Меня, конечно, не будет в офисе до следующего понедельника, – сказал он Стейше. – Такие командировки выматывают, как вы можете догадаться, и, чтобы не сойти с ума в дороге, я просто отказываюсь принимать сотни звонков на мой сотовый.

– Сотовые – дьявольское изобретение, – согласилась Стейша О’Делл.

– Но я непременно свяжусь с вами в начале следующей недели. И если я не найду Шангри-Ла[32], которой пока не открыл, то, думаю, мы договоримся о приемлемой дате, когда у вас будут пятьдесят свободных номеров. Этот отель, этот городок – они вроде прекрасного яйца Фаберже с драгоценными камнями. Рай в миниатюре.

7

Сидя за штурвалом лодки с электромотором, снабженной балдахином, Джейн Хок молча объезжала тихое озеро, воды которого, серебрясь под тусклым небом, со слабым журчанием расступались перед лодкой. Никто больше не катался здесь в этот день, слишком холодный, чтобы отправиться на рыбалку или наслаждаться великолепными видами берегов.

Лодку можно было взять не только в отеле, но и в городе, что и сделала Джейн. Сотрудник прокатной конторы показал ей несложную систему управления и сообщил интересные факты об истории озера. Он был приятным, даже веселым и помог Джейн сесть в лодку, но что-то в нем вызывало беспокойство. Не узнал ли он ее, несмотря на парик, контактные линзы и очки? Но когда Джейн отъехала от причала, он не стал доставать сотовый или спешить за помощью, а вместо этого постоял с минуту и помахал ей на прощание, словно искренне хотел, чтобы гостье все понравилось. Проехав около мили, она решила, что эти странности – всего лишь признак рабочего рвения, которое большинство людей сочли бы утомительным, особенно в такой неторопливый день, а также вежливости на грани галантности, редко встречавшейся теперь в Америке, где люди становились все более неотесанными.

Проделав примерно две трети пути до западного берега, она увидела обнесенный стеной дом; ворота, выходящие к озеру, вели прямо на пристань. Джейн не сбросила скорость и проплыла мимо, опасаясь превратиться в наблюдаемого наблюдателя, но все же осмотрела пристань и ворота, не пользуясь биноклем.

Полчаса спустя, направляясь обратно на меньшей скорости, она все-таки решилась и взяла бинокль. У девятифутовых ворот, выходящих на пристань, стоял подросток лет четырнадцати-пятнадцати; обхватив металлические стержни решетки, он смотрел сквозь них на озеро. Джейн подумала, что это он тогда подошел к створчатому окну, где стоял мальчик помладше, обнял его за плечи и увел вглубь комнаты. Теперь он, казалось, заразился меланхолическим настроением младшего и смотрел на воду так же, как тот смотрел из окна.

Джейн очень хотелось подогнать лодку к пристани, привязать ее и спросить мальчика: «Что это за место? У вас все хорошо?» Но вместо этого она поплыла в сторону прокатной конторы. Служащий был по-прежнему любезен. После этого она пошла прогуляться по городу.

8

За неделю до происшествия в отеле «Веблен», в четверг, незадолго до трагической смерти превосходного губернатора, всеми любимого конгрессмена и его почитателей, Бут Хендриксон, высокопоставленный чиновник Министерства юстиции и надежный союзник Дэвида Джеймса Майкла, внедрил в город восьмерых оперативников, чтобы те обеспечили Кору Гандерсан всем необходимым и не позволили ей свернуть с пути к славе, а также взяли в свои руки контроль над расследованием сразу после взрыва и пожара.

В воскресенье их осталось трое. Им поручили мгновенно обрубать все концы, которые могли привести к раскрытию проведенной операции.

Старшим агентом в этой урезанной группе был Хью Дарнелл, который в лицо назвал Кору дурой и костлявой сукой. За свои сорок шесть лет Хью был три раза женат, и каждый раз на мегерах, после чего зарекся жениться. Уже год, как единственной его подругой была бутылка, хотя он скрывал от подчиненных свою пылкую страсть.

Воодушевленный бурбоном, он прибыл на место во вторник, убежденный, что владеет ситуацией, и узнал, что шериф Лютер Тиллмен взял недельный отпуск с понедельника, оставив вместо себя своего помощника Гуннара Торвала. Следовало тут же доложить об этом Буту Хендриксону. Но если бы существовала премия «Козел года», Хендриксон неоднократно становился бы ее лауреатом. Хендриксон и Хью одинаково видели будущее Америки, однако Хью предпочел не сообщать боссу о своем просчете.

Вместо этого, начиная со второй половины дня вторника, он и двое оставшихся в городе агентов, Хассан Загари и Кернан Бидл, по очереди вели наблюдение за домом Тиллмена из нескольких автомобилей, которые ставили в полуквартале от него, на другой стороне улицы. Они видели, как возвращалась из школы Джоли, дочь Тиллмена, и как вскоре после этого выходила его жена, чтобы взять почту из ящика на улице. За несколько часов их дежурства шериф не показался ни разу – может быть, смотрел спортивную передачу, прихлебывая пиво.

9

Харли Хиггинс целый день готовился к тому, что произойдет ночью. Он исходил из того, что за ним наблюдают, и поэтому ограничился двумя видами поведения: иногда беспокойно шагал по дому и территории, словно тигр в клетке, слышащий зов джунглей, а иногда сидел ссутулившись на скамье, стоявшей на лужайке, словно пребывал в депрессии, или долго смотрел на озеро сквозь решетку ворот у пристани, которые были заперты. Он надеялся навести их на мысль, что собирается бежать этим путем.

Кроме того, он проводил время с остальными семью обитателями дома, так, чтобы эти встречи казались случайными и были недолгими. Гипотеза о наблюдении подразумевала, что любое его слово могло быть услышано, и Харли, усевшись на унитазе своего ватерклозета, взял фломастер и сделал на ладонях две надписи. На левой руке сообщалось: «ПОБЕГ 8:00. БИБЛИОТЕКА. БЕЗ ОБУВИ». На правой было продолжение: «ОНИ СЛЕДЯТ ЗА ОБУВЬЮ. МОРГНИ ТРИ РАЗА, ЕСЛИ ДА». Все семеро моргнули. Это означало, что даже хрупкий Джимми Коул все понял и будет на месте в восемь часов.

Прежде Харли всегда совершал побеги после полуночи, когда сотрудники по большей части уже спали. Если они весь день наблюдали за ним, то, возможно, предполагали, что он предпримет попытку позднее, по уже отработанной схеме, только на этот раз выберется через ворота пристани. Харли назначил побег на восемь часов: почти все сотрудники будут в главной столовой, а они, узники, смогут передвигаться по дому, меньше рискуя быть замеченными.

Пригласив с собой остальных семерых, он ставил предприятие под угрозу. Теперь, когда он знал про обувь, легче было бежать в одиночку. Но все прежние планы подразумевали хождение пешком, и, с учетом всех опасностей, брать с собой остальных было бессмысленно. Сейчас имелся в виду побег без обуви, и идти вместе было уже не так опасно.

К тому же Харли не мог оставить их в этом месте. Остальные ребята, как и он, разрушались изнутри, только быстрее.

И еще он надеялся, что если ему удастся покинуть город и добраться до полиции, им будет труднее отмахнуться от восьмерых, чем от одного. Восьмерых полиции придется выслушать, придется поверить им. Непременно придется.

10

Джейн прошла по торговым рядам, где продавали сувениры, футболки, художественное стекло, выпечку, потом через жилой квартал вернулась на главную улицу. Она смотрела вокруг, сама не понимая, что ищет, сопоставляла свои наблюдения, желая понять, что это за городок и какое отношение он имеет к обнесенному высокой стеной участку в нескольких милях отсюда.

Ее заинтриговало то, как мастерски выстроены идеально выглядящие дома, поразила царящая вокруг чистота. Удивляли стройные ряды изящных деревьев, и малое количество детей на улице, и полное отсутствие собак.

Становилось все холоднее, а масса туч делалась все более темной, и светочувствительные элементы, управляющие тысячами крохотных белых низковольтных лампочек, развешанных на деревьях, осветили улицу праздничным сиянием за два часа до наступления сумерек. Было ясно, почему местные называют его Городом-где-всегда-Рождество.

Джейн, стоя на тротуаре, посмотрела в южном и северном направлении. Ослепительный город, как ей казалось, не содержал в себе ничего рождественского. Вспоминался скорее вибрирующий и сверкающий Лас-Вегас, где неон был призван покрыть гламурным блеском пагубную склонность человека к игре и разорению. Именно так и выглядела эта попытка создать праздничную атмосферу: несмотря на внешнее благополучие, Доменная Печь имела темную ауру, которую Джейн хорошо чувствовала, хотя и не могла объяснить, в чем дело.

Ланч она пропустила, и теперь, ровно в 4:15, пришла в итальянский ресторан, где ее проводили к одной из пустых выгородок с высокими стенками. Ряды красно-бело-зеленых флагов, свисающих с высокого потолка. Стенные росписи с изображением римских памятников. Скатерти в красно-белую клетку. Свечи в красных стеклянных подсвечниках – как в церкви. Здесь старательно воспроизводились все интерьерные стереотипы, но при этом заведение казалось чистым, а в воздухе витал аромат, от которого текли слюнки.

На нагрудном платке в кармане фирменной блузочки официантки было вышито ее имя – Фрейя. Хорошенькая девушка двадцати с небольшим лет. Лицо цвета кофе с молоком в коричневых веснушках. Среди ее предков были, вероятно, ирландцы и африканцы. С лица девушки не сходила улыбка, вела она себя любезно и доброжелательно, как и другие жители городка. Джейн заказала бокал хорошего кьянти, а когда Фрейя вернулась с вином, решила слегка поболтать, пока не пришло время ужина и не нахлынули посетители.

– Хороший у вас городок, – сказала Джейн.

– Как на почтовой открытке, правда?

– Точно. Давно здесь живете?