Комната шепотов

Ноктюрны и прелюдии Шопена в хорошем исполнении разных пианистов сопровождали ее во время ночного путешествия по стране красных скал, где проходил континентальный водораздел. Среди исполнителей не было ее знаменитого отца, чьи преступления не только не были осуждены, но даже не вызвали подозрения; он и теперь гастролировал, разъезжая по стране с женщиной, ради которой убил мать Джейн, когда дочери было восемь лет. Он был блестящим музыкантом, хотя не все давалось ему одинаково легко. Шопена он избегал.

Джейн ощущала себя мешком мучительно ноющих мышц и негнущихся суставов, когда приехала в Альбукерке в 11:20 вечера, почти шестнадцать часов спустя после того, как видела уезжающего на пони Трэвиса. Она нашла мотель, которому лишь самый щедрый критик дал бы две звездочки, заплатила наличными, поставила в бланке имя, указанное на водительском удостоверении, где у нее были длинные каштановые волосы и зеленые глаза, и не стала просить, чтобы ее разбудили утром.

При ней были пинтовая бутылка водки, наполовину пустая, и купленная в автомате бутылка колы. После душа она села на кровать, держа стакан с выпивкой, и принялась крутить в правой руке два предмета: сначала камею, которую сын нашел и подарил ей на счастье, потом обручальное кольцо, от ношения которого ее предостерег Фостер Освальд, водитель грузовика. Золотое кольцо, не простое, а с гравировкой, как хотел Ник, сам выбравший слова, написанные в две строки и покрытые черной эмалью:

«Ты мое начало

и мой конец».

Ник верил, что их ждет долгая совместная жизнь, а потом загробная. И вот шесть лет спустя его не стало – его предназначила к уничтожению компьютерная модель.

В одиннадцатом веке правители индейцев-анасази пытались упрочить свою власть, натравливая одну группу подданных на другую, объявляя людей изгоями и приговаривая их к казни, поедая их. Власть страха была так велика и длилась так долго, что семьи стали строить жилища в скалах, в шестистах футах над дном каньона – защищать их было легко, а проникновение внутрь стоило немалых жертв.

Что изменилось за тысячу лет? Сегодня ужас можно сеять с гораздо большей эффективностью, чем в те времена, а жертвы выбираются с помощью анализа метаданных. Оружие, с помощью которого правят одуревшие от власти элиты, гораздо действеннее ножей и дубинок древних народов. И, кроме того, сейчас, тысячу лет спустя, никто не сможет спастись, вырубив себе дом в отвесной скале.

Джейн приготовила вторую порцию водки с колой и надела колечко на палец. Если она не смеет носить его в присутствии других, пусть оно будет на ее пальце хотя бы ночью. И если в нынешнем мире, полном предательства и катастроф, Ника больше нет рядом, то ведь за этой жизнью наступит другая. Пусть только попробует не наступить.

13

В понедельник шериф Лютер Тиллмен сядет в самолет и прямым рейсом полетит из Миннеаполиса в Луисвилл, штат Кентукки, там возьмет напрокат машину и поедет в Доменную Печь, где с Корой Гандерсан, видимо, случилось что-то трагическое, заставившее ее совершить безумный поджог, хотя он не представлял себе, что именно.

А пока, покончив с воскресным ланчем, он сидел за компьютером и пытался узнать побольше о конференции, на которую пригласили Кору, причем все расходы оплачивали организаторы. Хейзел Сайверстен вспомнила, что спонсором выступал благотворительный институт «Сеянцы», который на поверку оказался фондом «Сеянцы», благотворительной организацией, существующей на солидные пожертвования. Фонд был основан и пополнялся богатым финансистом Т. Куинном Юбанксом из Трэверс-сити, штат Мичиган.

Лютер поискал сведения о нем и нашел множество ссылок, а также сообщение о том, что Юбанкс совершил самоубийство в прошлом октябре, два месяца спустя после конференции в отеле на озере Доменная Печь. Из своего дома на Гранд-Трэверс-Бей он поехал на полуостров Олд-Мишн, припарковался в вишневом саду – самом большом в Северной Америке, – забрался на садовую табуретку, которую привез с собой, привязал короткую веревку к толстой ветке, соорудил петлю, закрепил ее на шее и вытолкнул табуретку из-под себя. Это самоубийство потрясло и озадачило его жену и коллег по бизнесу. Он не болел, никогда не страдал депрессией и не имел оснований расставаться с жизнью. Его коллега по фонду «Сеянцы», миллиардер Дэвид Джеймс Майкл, на прощальном богослужении произнес трогательное надгробное слово, заявив, что пожертвует фонду десять миллионов долларов в память о Т. Куинне.

Фонд «Сеянцы» был главным спонсором конференции, посвященной методам преподавания для детей с особенностями развития. Судя по сайту фонда, Юбанкс все четыре дня провел в пятизвездочном отеле «Доменная Печь».

За годы работы в полиции Лютер стал обращать внимание на неожиданные совпадения и поэтому счел важным тот факт, что два участника конференции покончили с собой в течение пяти месяцев после нее. Он подумал, что, возможно, был и третий участник, совершивший самоубийство, или погибший насильственной смертью, или умерший якобы случайно, но при подозрительных обстоятельствах.

Списка приглашенных на сайте он не нашел – только краткое изложение целей конференции. Странно. Благотворительный фонд, имеющий определенные задачи, обычно рассказывает о своих намерениях и деятельности громко и при каждом удобном случае: это предмет гордости и способ реализации своих планов. И в самом деле, другие проекты фонда описывались куда как пространнее.

Хейзел Сайверстен запомнила, что приглашенные в отель на озере ранее объявлялись учителями года в своем штате или городе – в разное время. По всей стране это звание за два десятилетия должны были получить сотни учителей. Но когда Лютер стал искать связи между словосочетанием «Учитель года» и озером Доменная Печь, ничего не нашлось.

Поначалу он решил, что Хейзел что-то напутала. Но даже два часа спустя, использовав все цепочки слов, которые пришли в голову, он так и не обнаружил имен приглашенных – ни одного, кроме Т. Куинна Юбанкса. Не было даже Коры. Создавалось впечатление, что конференцию не проводили, или же за эти четыре дня что-то вывело из равновесия или сильно смутило представителей фонда «Сеянцы» и они решили свести к минимуму упоминания о мероприятии. Найдя имя ведущего сотрудника фонда – Лизы Тоска – и ее номер телефона, он решил позвонить ей утром, перед посадкой в самолет.

Но тем вечером, после ужина, он вышел на заднее крыльцо без куртки, чтобы постоять на морозном воздухе и посмотреть на небо – «послушать звезды», как говорила Ребекка. Иногда, как и сейчас, он стоял здесь, обеспокоенный судьбой очередного расследования, и даже не понимал, что грызет его изнутри. Видимо, рано или поздно звезды заговорили с шерифом и он понял: не надо звонить Лизе Тоска, так как об этом узнает Бут Хендриксон.

Юрист из Министерства юстиции вручил ему заявление (сплошь общие места и просторечные выражения) и предложил прочесть его перед камерами, словно происшествие в отеле «Веблен» было постановкой в начальной школе, а Лютер – ребенком, которому нужно выучить несколько строк, чтобы его родители могли гордиться его крохотной ролью статиста. Словно страхи людей, опасающихся еще одного массового убийства, можно развеять с помощью бессмысленных заверений на простонародном языке.

Ни одно клише не годилось для этого случая. Этот ужас устроил не одинокий стрелок того или иного цвета кожи, это не было насилием на рабочем месте или возмездием за социальную несправедливость, к которому все относятся с пониманием, если не с одобрением.

Чтобы успокоить общественность, Хендриксону и другим политическим решальщикам придется проявить креативность. Когда они покончат с Корой, то представят ее как ошалевшего от одиночества фрика, коварного социопата, способного выдавать себя за заботливого учителя, тогда как на самом деле эта женщина все время собирала реликвии, связанные с именем Гитлера, резала себя ножами и колола булавками, пила собственную мочу в качестве панацеи от всех болезней и, возможно, использовала в своих целях вверенных ей детей с особенностями развития. Очередная сумасшедшая. Тут нечего больше искать. Давайте жить дальше.

Поэтому они и сожгли ее дом – чтобы уничтожить предметы, говорившие о частной жизни настоящей Коры, чтобы сделать ее чистой страницей, на которой они напишут все, что им заблагорассудится.

Правду о пути Коры к безумию и поджогу скрывают; значит, это уродливая правда, но еще и разрушительная, и если предъявить ее публике, она уничтожит Бута Хендриксона и его нанимателей.

Теперь Лютер точно понимал, почему он не может позвонить Лизе Тоска из фонда «Сеянцы», почему он должен лететь в Доменную Печь как частное лицо и проявлять осторожность, – и перестал задумчиво созерцать звезды. Вместо этого он принялся искать созвездия, утешая себя тем, что бескрайняя Вселенная над нами остается упорядоченной, как всегда, независимо от беспорядков, которые творятся здесь, внизу.

Возможно, заботы и усталость выбили его из колеи, потому что он никак не мог найти ни Кассиопею, ни Пегаса, ни Малого Льва, ни Рысь, ни Геркулеса, словно Вселенная, какой она была прошлой ночью, изменилась с последним рассветом и группы звезд перестали напоминать очертания животных или символы. Холод этого необычного нового неба сделал вечер особенно зябким, и, хотя Лютер сказал себе, что не может разглядеть древние созвездия из-за тревог и усталости, в дом (где все оставалось так, как должно быть, где сама обстановка утешала его) он вернулся, охваченный дрожью.

14

В воскресенье, в семь часов, Джейн уже была в дороге, поедая взятые в кафе сэндвичи с яйцом и удаляясь от Альбукерке без всякого уважения к ограничению скорости. Она выбрала себе в компанию Антуана Домино – бессмертного Фэтса. Фэтс наяривал рок на рояле. Ее отец ухмыльнулся бы, услышав это. До Амарилло и дальше – без музыки – до Оклахома-сити, пятьсот пятьдесят шесть миль за восемь часов.

Затем еще три часа, включая один во время грозы: пухлые белые капли, похожие на нити жемчуга, огненные сполохи молний на невидимом небе, деревья, обмирающие на ветру. Подходящей музыкой почему-то оказались «Вариации на темы Корелли» Рахманинова.

Она остановилась в воскресенье вечером, в 6:05, в Форт-Смите, штат Арканзас, собираясь отправиться в путь до рассвета, чтобы держаться разрешенной скорости в более населенных – в том числе и полицейскими – местах, ждавших ее впереди, и добраться до Боулинг-Грин, штат Кентукки, за двенадцать часов. Если так, во вторник она будет в двух часах езды от Доменной Печи.

Снова еда навынос, съеденная в номере мотеля.

После душа она сидела в кровати со стаканом водки, разбавленной колой.

В приглушенном свете предметы мебели и дешевые репродукции на стенах казались копиями тех, что были в ее номере в Альбукерке, копиями того, что было в других номерах, где она ночевала в одиночестве, под чужими именами. Чем больше времени она проводила в пути, тем сильнее ей казалось, что она едет в никуда, словно дороги и меняющиеся ландшафты были иллюзией, а случаи насилия – всего лишь эпизодами драмы, развертывавшейся в виртуальной реальности, которая поглотила ее.

Она выключила свет и теперь сидела в темноте, подложив под спину подушку. Отличная пианистка, она отказалась от карьеры исполнителя, но музыка временами звучала в ее голове так ясно, как если бы она слушала радио. Сейчас, слушая «The Sound of Silence»[28] Саймона и Гарфункеля, она тихонько подпевала: «Привет, темнота, мой старый друг». Но эта песня всплыла в памяти не из-за темноты, а из-за того, что слова и мелодия говорили о том мире, с которым она теперь сталкивалась: разочарование, угнетенность, одиночество, апокалипсис.

Она уснула, а потом проснулась в состоянии, которое позволяла себе только во сне. Непонятно, что ей снилось, – она нашла то ли мертвую мать, то ли мертвого Ника, явно покончившего с собой. А может быть, обоих, как нередко бывало прежде. Все, что осталось в памяти, – это кровь и боль. Во сне она позволила себе плакать, ее лицо было мокрым от слез. Но слезы после пробуждения были слабостью, приглашением для злодеев, которые кормились слезами. Поэтому она повернулась на бок и подтянула под себя ноги, приняв позу эмбриона, а потом снова уснула – во сне она была в безопасности и могла искать облегчения, которое давали слезы.

15

Как слуга закона, Лютер Тиллмен испытывал неприязнь к измышлениям, которые порождали наплыв эмоций и разнообразные сенсации. Обычное, пусть и не без странностей, дело раздували, превращая его в отвратительную мелодраму с нереальными заговорами злодеев-кукловодов. Но в нынешних обстоятельствах, возможно, не требовалось даже соломинки, чтобы переломить спину этой неприязни, – хватило бы и перышка. Перышком была неспособность опознать давно знакомые созвездия в ночном небе. Так или иначе, что-то сильно ушибло Лютера Тиллмена после воскресного ужина.

В понедельник у него не хватило бы времени, чтобы купить анонимный телефон, и он совершил подлог, которого бы не сделал днем ранее: приехал в управление, в одиночку посетил хранилище вещдоков и взял два анонимных телефона из пакета с двенадцатью неактивированными аппаратами (по делу, еще не дошедшему до суда) – их конфисковали во время захвата банды, торговавшей метамфетаминами. Десять телефонов – такая же отличная улика, как двенадцать. Будет расхождение в цифрах, но оно иногда возникает по вполне невинным причинам. Вернувшись домой, он сделал звонки, необходимые для активации телефонов, и дал один Ребекке.

– Пока я не вернусь, держи его заряженным и включенным, на случай если мне понадобится позвонить тебе. Не хочу светить наши с тобой айфоны и стационарный телефон.

Нахмурившись, Ребекка спросила:

– Слушай, ты не перегибаешь палку с делом Коры?

– Нет, – сказал он. – Не перегибаю.

16

Тучи закрыли луну. Озеро стало черным от берега до берега, тишина повисла над водой, и даже насекомые, оживлявшиеся с началом сумерек, затихли после полуночи.

При свете дня бегство не могло увенчаться успехом. Харли предпринимал такие попытки несколько раз.

Ночью темный лес не позволял сориентироваться в пространстве, а огонь фонарика привлекал их – кем бы и чем бы они ни были, – так же, как лампочка на крыльце притягивает похожих на снежинки мотыльков. Лес выглядел запутанным лабиринтом, чащей, составленной из белых дубов, и сахарных кленов, и черных орехов, и кизиловых деревьев, но для них, для самозванцев, чаща не была лабиринтом. Они пробирались по зарослям, словно сами посадили все эти деревья согласно плану, который предварительно запомнили.

Харли Хиггинс, несколько часов назад отпраздновавший свой четырнадцатый день рождения, двигался вдоль берега, избегая песка, на котором могли остаться отпечатки его подошв. Сейчас он шагал по территории отеля, стоявшего на озере Доменная Печь, направляясь к маленькой пристани. Днем отель сдавал напрокат лодки с электромотором, гребные лодки и гидровелосипеды, чтобы туристы, крутя педали, осматривали живописные берега. В два часа ночи за пристанью никто не наблюдал, к тому же она находилась на почтительном расстоянии от отеля.

Быстрее всего попасть на другой берег можно было на лодке с электромотором: бесшумная, она не насторожила бы самозванцев. Но чтобы взять лодку, требовались ключи, а они были заперты в конторе пристани.

Гребные лодки были привязаны к своим столбикам, в каждой лежало по паре весел. Харли сел на мостки, перебросил ноги через борт одной из лодок, подтянул ее к стенке и совершенно беззвучно (ему самому понравилось) прыгнул на дно. Правда, после этого лодка ударилась о стенку с глухим стуком, способным привлечь к себе внимание того, кто окажется поблизости.

Он встал, оперся коленями о перекладину и оттолкнулся веслом от пристани. Лодка не издала ни звука, лишь забулькала и зажурчала озерная вода, расступавшаяся перед ее носом. Харли сидел посредине лодки, на гребной банке, лицом к носу, и использовал весло, как гондольер, отталкиваясь от дна озера. Медленно отойдя от пристани, он свернул на север с намерением достичь дальнего берега. Когда глубина стала слишком велика, пришлось пересесть лицом к корме и пойти на риск – поставить весла в уключины и грести обычным способом. Уключины были хорошо смазаны, но все же слегка поскрипывали, и Харли после каждого гребка поднимал весла, чтобы лодка как можно дольше двигалась по инерции и не производила шума.

Озера он не боялся. Опасных существ там не водилось. Но даже акулы и аллигаторы не остановили бы его, и он сбежал бы вплавь, если бы не было лодки.

Несколько недель подряд он вел себя наилучшим образом, словно смирился наконец с новой жизнью. Он перестал спорить со взрослыми, больше не пытался поднять детей на бунт и даже сделал вид, что ему понравилось празднование дня рождения, с мороженым и тортом, хотя без подарков это было обычным фарсом.

Он перестал жаловаться на содержание в тюрьме. Конечно, они называли это не тюрьмой, а школой, хотя никто не пытался его ничему учить и не предполагал, что он чему-нибудь научится. Ни классов, ни учебников, ни уроков. Все восемь детей могли смотреть телевизор, запускать видеоигры, развлекаться, проводить время как угодно. Но им не позволяли общаться с теми, кто не был жителем городка.

Самозванцы притворялись, будто то, что они делали с ним и другими детьми, – нормально, что такой порядок существовал на протяжении нескольких поколений. Похоже, они даже верили в то, что говорили, хотя все это было лишь огромной кучей вранья. Харли отправили в тюрьму десятью месяцами ранее, в мае прошлого года, через два месяца после его тринадцатого дня рождения. Неужели им казалось, что он не помнит своей прежней жизни, когда он мог гонять на велосипеде в город, когда его возили на автобусе за одиннадцать миль, в главный город округа, в настоящую школу?

Мягкая подсветка отеля постепенно сходила на нет от северного конца к южному. Харли посмотрел налево, на восток; огни города слабо посверкивали в четырех милях от него. Западный берег был дальше, и хотя вдоль него, по дуге, стояло много домов, сейчас окна их были темны.

Северный берег озера, куда он греб, большей частью оставался нетронутым. Харли собирался причалить там и пробраться по опушке к лугу, откуда легко добраться до Лейквью-роуд. Лейквью выходила на дорогу округа. Возможно, там ему удастся остановить фуру и убедить водителя отвезти его к шерифу округа или даже в управление полиции штата.

Дальнобойщики – хорошие парни, они много работают и заслуживают доверия. Так всегда говорил его дядя, Вирджил Хиггинс, прежде чем перестал быть дядей Вирджилом – его заменил самозванец. Теперь нельзя верить ни одному слову этого человека.

Харли не знал, удастся ли ему убедить полицию, что люди в Доменной Печи стали другими, что они не такие, как раньше. Но он не сомневался, что посеет в полицейских зерно сомнения и они задумаются, почему всех – восьмерых – ребят в возрасте до шестнадцати лет в один и тот же день перевели из государственных школ в частную. Когда полицейские начнут расследование и увидят эту липовую школу, они сразу же поймут, что перед ними тюрьма.

Проделав примерно треть пути, Харли начал грести быстрее, не обращая внимания на шум, хотя и помнил о том, что звуки хорошо разносятся по воде. Но вскоре он начал уставать, несмотря на хорошую форму и спортивное телосложение. Руки у него стали тяжелыми, словно это были камни, приделанные к телу, шейная часть позвоночника, казалось, состояла не из костей, а из плетеных связок нервов, которые от физического усилия нагрелись и стали слишком чувствительными.

Озеро оказалось шире, чем выглядело днем. Даже в этой безлунной темноте он хорошо ориентировался: подсветка отеля обозначала южный берег, а на востоке светились огни городка, в который он хотел попасть. Он сказал себе, что нужно не волноваться и грести дальше, но все-таки греб, волнуясь, пока нос лодки вдруг не уперся в мель.

Харли поднял весла, бросил лодку и побежал по мелководью, разбрызгивая воду. Берег был скорее галечным, чем песчаным, камешки с треском перекатывались под ногами, промокшие кроссовки хлюпали, а он мчался на восток по этой бледной полосе: справа – плещущая вода, слева – стена леса. Южный берег и само озеро просматривались хорошо, но деревья вокруг Харли были окутаны легким туманом, который, казалось, исходил от камней. Влажный воздух становился гуще от запаха корабельного леса.

Он дошел до склона, поросшего травой, и повернул на север, пробираясь через сорняки. В воздухе стоял слабый сладковатый запах гниения прошлогодних плодов ноголиста, которые разложились, образовав густой компост.

Харли добрался до гребня и вышел на Лейквью-роуд. На дальнем отрезке двухполосной асфальтовой дороги его ждали три машины, включая отцовский «рейнджровер». Пять человек – темные фигуры среди еще большей темноты, лица затенены капюшонами, но все же бледнее туловищ. В отсутствие луны и другого света их глаза не отражали ничего – выжженные дыры в невыразительных лицах, окутанных дерюгой.

Окружная дорога пересекалась с этим шоссе в трех милях к западу. Столкнувшись с отрядом, выставленным против него, Харли не имел ни малейшей надежды преодолеть следующие сто ярдов, не говоря уже о трех милях.

У него опустились бы руки, не будь он отчасти готов к такой встрече. Правда, он надеялся на удачный исход, но провал научил его кое-чему, и в следующий раз он наверняка избежит ловушек.

Мужчины стояли неподвижные и безмолвные, тонкая марля тумана закручивалась вокруг них неторопливыми серыми потоками, словно они были не людьми, а примитивными духами, которые злобная природа слепила из лесной плесени и тины и бросила на борьбу с человечеством. Наконец самозванец, который называл себя Бойдом Хиггинсом, перешел дорогу и положил руку на плечо Харли:

– Идем, сынок. Тебе надо как следует поспать.

Харли рывком освободился от его руки:

– Не называйте меня сынком. Я не ваш сын.

– Остался именинный пирог и мороженое. Поешь немного, а потом ложись.

Выхода не было – Харли перешел дорогу, сел на переднее пассажирское сиденье «рейнджровера», пристегнулся и обмяк в ремне безопасности. Впереди них ехал «шевроле-сильверадо», а позади – «хонда-аккорд», словно эти пятеро сопровождали опасного маньяка-убийцу после неудачной попытки побега.

– Я вас ненавижу, – сказал мальчик.

– Меня ничуть не обижает, когда ты так говоришь, – сказал липовый Бойд Хиггинс. – Я ведь знаю, ты имеешь в виду не это.

– Именно это, черт побери.

– Не ругайся, сынок. Это вредно для твоей души. Мы с мамой любим тебя. Мы понимаем твое состояние, всегда будем любить тебя и помогать тебе.

– Нет у меня никакого состояния.

– Это называется расстройством личности, Харли.

– Опять это ваше вранье.

– Слава богу, твое расстройство пройдет с возрастом. Мы знаем, ты борешься с ним уже сейчас, и нам хотелось бы помогать тебе еще больше, чтобы ты справился с этим.

– Значит, у меня дурацкое расстройство личности?

– Верно.

– Тогда почему вы не отведете меня к психиатру, к какому-нибудь специалисту?

– Школа – лучшее место для твоего лечения, Харли. Ты должен это хорошо понимать.

– Никакая это не школа. Ни учителей, ни классов, ни уроков.

Липовый отец улыбнулся и кивнул:

– Это не такая школа, к которой ты привык. Я уже говорил: это школа-пережидание.

– Какой в этом смысл?

Продолжая улыбаться, самозванец снял одну руку с рулевого колеса и потрепал Харли по плечу, словно желая убавить его злость. Раздраженный этой снисходительностью, Харли сказал:

– Вы нас не проведете. Ни на минуту. Все ребята знают, что вы не те, кем кажетесь.

– Ты уже сто раз говорил это. Но это часть чертова расстройства личности, Харли, глупая мысль о том, будто все мы роботы, или люди-стручки, или еще что-то. Если вас лечить, с возрастом все пройдет. Не бери в голову.

– Если нас лечить?

– Именно.

– Черт возьми, нас вообще не лечат.

– Не ругайся, сынок. Это некрасиво.

– Где это дурацкое лечение? Как нас лечат?

– Лучше, чем ты в состоянии понять. Со временем ты сам оценишь.

Они обогнули северо-восточную оконечность озера. Город лежал в нескольких милях впереди.

– Вы меня не напугаете, – сказал Харли.

– Это хорошо, сынок. Тебе незачем бояться. Никто и пальцем тебя не тронул. И не тронет.

Тот, кто выдавал себя за его отца, был неотличим от Бойда Хиггинса. Он и говорил, как Бойд Хиггинс. Но настоящий Бойд Хиггинс никогда не лгал Харли, никогда не проявлял высокомерия по отношению к нему, а этот высокомерный, все время врущий тип был настоящим куском дерьма.