— Так это ты, значит, самый главный у них? — Плотников мотнул головой в сторону мальчиков.

— Командор, — чуть слышно признался Капка, густо покраснев.

— Ну, командор, вот ты нам и изложи всё как есть. А мы послушаем. Нам же тоже хочется знать. А то живём в одном городе с такими ребятами и даже не догадываемся, что есть у нас какие-то синегорцы.

Он с дружелюбным любопытством разглядывал Капку и его адъютантов.

— Только уж условие — не смеяться, — предупредил Капка и как мог рассказал товарищу Плотникову о лагерной игре, от которой всё пошло, о синегорцах, об Арсении Петровиче Гае, которого Плотников тоже, как видно, считал хорошим человеком, потому что сочувственно закивал, когда Капка назвал имя Гая.

Капка рассказывал, с жадным доверием вглядываясь в лицо Плотникова и стараясь уловить, понимает ли он их затею, их мечту, сочувствует ли он ей или смеётся в душе, а быть может, считает дурной блажью. Он рассказывал, а Валерка от волнения тоже шевелил губами беззвучно, не решаясь подсказать командору, когда тот останавливался, подыскивая нужные слова. Тимсон же слушал Капку и удивлялся, как это может такой сравнительно ещё молодой парень говорить столь длинно и складно. Но вот Капка кончил свой рассказ. Плотников молчал. Потом вынул коробку папирос, достал одну, закурил.

Мальчики смотрели на него, ожидая ответа.

— Ну, в общем, мы с тех пор играем так, — попробовал дополнить Валерка.

Капка резко осадил его:

— Это, может быть, ты играешь, а я, например, лично не играю, а действую так.

Плотников вдруг тепло и загадочно улыбнулся:

— Интересно задумано. Свежая голова у Гая была. Почему же вы только тайну такую храните?

— А чего зря раззванивать! — уклончиво отвечая Капка.

— Погоди. Скромность — это одно, а скрытность — совсем уж другое дело. И ни к чему, мне кажется, тут такую таинственность напускать. Ну, вначале попробовали про себя, а дело получилось. Хватит в прятки играть. А тебе, Бутырев, в комсомол надо. Не комсомолец ещё? Правда, парень ты ещё очень молодой, да тебя примут, раз ты производственник хороший и организатор, видимо, неплохой.

— А чего я буду делать там?

— Ну вот, здорóво живёшь! То же самое и будешь делать, но только лучше будешь делать. Увереннее. Яснее. И помогут тебе когда надо. И поправят вовремя.

Директор Судоремонтного и начальник школы юнгов с интересом следили за этой беседой.

— Синегорцы… синегорцы… — повторил Плотников. — Вон какое имечко приняли!

— Конечно, Иван Акимыч, — вмешалась Ангелина Никитична, — уж играли бы…

— Мы не играем, — повторил Капка.

— Ну, я не знаю, как у вас там называется…

— Дело не в названии, а в делах хороших… — возразил Плотников. — А что это всё-таки за герб такой? — проговорил Плотников, разглядывая бумажку, на которой был нарисован знак синегорцев. — Погодите, погодите, где это я уже видел его?.. Стоп!.. Да я же у Юрки, у сынишки моего, в тетрадке это видел! Он что-то там вычерчивал схожее, помнится мне…

Плотников вскинул голову и посмотрел на мальчика.

— А он тоже давно у нас, — сказал Капка.

— Да ну! — обрадовался Плотников, но спохватился и осторожно взглянул на Ангелину Никитичну.

— Его, как лучшего шахматиста, приняли, и он кружок у нас вёл. И вообще подходит.

— Да, только… — начал было Тимсон, впервые подав голос за всё это время, но тут же замолчал и покачал головой.

— Тимка! — прошипел Валерка.

— Молчу, — сказал Тимка.

— Ну, в чём же дело? — заметно обеспокоился Плотников.

— Дома его больно уж строго держат, — пояснил Тимсон, — чуть на лодке уже сразу не пускают. Боятся. Что мы его, топить собираемся, что ли?

Плотников от всей души расхохотался. Засмеялись и все другие.

— Ну, а всё-таки, что же это за игра у вас была, откуда затонские синегорцы имя приняли и почему у них герб такой? Кто скажет?

— Это пускай Валерий расскажет, он вместе с Арсением Петровичем целую историю написал, когда прошлое лето в лагере были… У нас там даже самодеятельность когда проводили у костра, Валерка выступал с этим. И мы после поклялись, что будем так действовать.

— Рассказать? — Валерка вопросительно посмотрел на всех.

— Очень интересно. Послушаем.

И Валерий Черепашкин рассказал товарищу Плотникову, начальнику школы юнгов и директору Судоремонтного историю Трёх Мастеров.

Глаза его блестели, нежные щёки покрыл лихорадочный румянец, он вскакивал, размахивал руками и рассказывал о Синегории, о людях с Лазоревых Гор, о страшном нашествии Ветров, о короле Фанфароне, о злом Ветрочёте Жилдабыле. Голос Валерки задрожал, когда он описывал, как Амальгаму, прекрасного Мастера Зеркал и Хрусталя, бросили в темницу.

Он перевёл дыхание и замолк.

— Ну, ну! И как же дальше было? — спросил с интересом Плотников.

— Сейчас, — сказал, переводя дух, Валерка. — Сейчас расскажу дальше…

Черепашкин прислушался. На поле давно уже бухал мяч и раздавались трели судейского свистка. Кто-то вошёл в кабинет и напомнил товарищу Плотникову, что матч продолжается. Вторая половина игры уже началась, надо идти на места.

Плотников с сожалением встал.

— Ах ты беда! — проговорил он. — На самом интересном месте! А надо идти. Ну, когда-нибудь доскажешь. Непременно. Очень хочется знать, как это всё там у вас в Синегории в конце концов получается. Спасибо, товарищи… Так Юрка мой, говорите, тоже? Синегорец? Да? Скрывал, свинёнок… Ну что ж, если сыну такое доверие оказываете, то, надеюсь, и отца не обидите. Идёт?

Он крепко пожал руки всем троим синегорцам, задержал руку Капки, хотел что-то сказать, должно быть, но передумал, похлопал Капку по плечу, шумно вздохнул и пошёл к выходу.

Гости последовали за ним. Когда мальчики убежали вперёд, чтобы скорее попасть на места, Плотников сказал задумчиво:

— Толковый народ растёт! Ведь этот вот, командор их, как его… Бутырев, что ли?

— Бутырев Капитон, — подтвердил директор.

— Ведь представить себе только, сколько на его плечи легло! Мать убита, отец на фронте, тоже неизвестно, жив ли ещё, на руках две сестрёнки… Не по годам забота. Работа в Затоне, чего говорить, товарищи, нелёгкая. А он ещё с этими синегорцами возится. Заботник. Великий заботник!

— Дерутся они, дьяволята, с вашими этими юнгами, — пожаловался неожиданно директор начальнику школы. — Задирают ваши.

— Ну, ваши тоже в долгу не остаются, — сказал тот. — А у меня, кстати, к вам просьбишка была как раз. Баркасик я один там видел в Затоне. Вот если бы там немножко двигатель перебрать да кое-что подправить, была бы у моих юнгов посудина. А то совсем осухопутились. Не могли бы вы нам помочь?

— Вот и дело! — воодушевился Плотников. — Споются. Тут вам и польза и мораль. И дракам конец. Только уж придётся вам, товарищи моряки, покланяться нашим. Там у них свои законы, мальчишьи. Своя порука. Пусть уж и договариваются сами.

Он, видно, всё ещё был под впечатлением разговора с ребятами.

— Золотой народ. Заботники. А фантазии-то сколько! Ах, мальчишки мои хорошие!

Глава 18. Поговорим, как мужчина с мужчиной

— Здесь проживает товарищ Бутырев Капитон?

— Входите, отперто! — крикнул Капка.

Стукнула щеколда, дверь в сени растворилась. Вошёл Виктор Сташук. Увидев его, Капка поднялся. Он был озадачен и готов ко всему. Сташук, разглядев при свете коптилки Капку, тоже замер от неожиданности и сделал поворот к двери, готовый уйти.

— Мне товарища Бутырева, — сказал он нерешительно.

— Я Бутырев.

— Нет, мне нужно самого Капитона Бутырева.

— Я это!

Сташук смотрел на него с недоверием. Вот так дело! Неужели этот шпиндель и есть тот самый Капитон Бутырев, к которому его направили из школы? Но отступать уже было поздно, и, кроме того, комсомольцы, пославшие Сташука, строго-настрого наказали договориться с ремесленниками. Ничего не поделаешь — дисциплина. Сташук чинно откозырял и щёлкнул сдвинутыми каблуками. Но в эту минуту вбежала Рима. Увидев Сташука, она на мгновение смутилась, потом быстрым взглядом окинула юнгу и брата, заметила неловкость и замешательство.

— Здравствуйте! Капа, ты познакомился? Это тот флотский самый.

— Вижу, — сказал Капка, глядя в сторону.

— Помнишь, Капа, про которого я тебе рассказывала? Помнишь теперь?

— Мало о каких флотских ты мне уши прожужжала!

Сташук сделал шаг вперёд, свёл каблуки, ещё раз козырнул:

— Разрешите? Юнга школы Балтийского флота Сташук Виктор. Прибыл по заданию.

— Бутырев, — сухо представился Капка. — Присаживайтесь… Ты что, Римка, опять собралась в кино?

— Нет, в кино нынче не получится, — сказал Сташук, присаживаясь на край табурета. Он снял двумя руками бескозырку и аккуратно положил её на колени. — Увольнительную мне дали только до восьми. У нас к вам будет дело одного такого свойства… Ребята-комсомольцы через меня к вам обращаются…

Он замолчал, надеясь, что Капка полюбопытствует и спросит, за каким делом послали Сташука комсомольцы. Но Капка не любопытствовал. Вид у него был очень официальный. Сташуку опять захотелось плюнуть на всё и уйти. Он чувствовал себя уязвлённым. Однако надо было выполнять поручение. Сташук метнул на Капку из-под бровей хитрый взгляд, решил переменить тактику.

— Мы вроде ведь уже встречались с вами!

— Возможная вещь, — сказал Капка совершенно так, как произносил это мастер Корней Павлович. — Допустимо вполне. Не помню только. Так насчёт чего будет дело?

— Значит, вопрос такой стоит — дело оборонного значения, — начал Сташук и коротко изложил своё дело.

Юнги обращались к ремесленникам с просьбой помочь им отремонтировать старый баркас, без дела лежащий на заводской площадке.

— Прошпаклюем, покрасим это уж мы сами, — говорил Сташук, — и такелаж весь и рангоут поставим. — Он посмотрел краешком глаза на Капку — какое впечатление произвели на этого сухопутного сложные морские слова, но Капку, казалось, не проняли корабельные термины. — А вот вы бы нам насчёт движка помогли, перебрать бы надо, цилиндр расточить, ну и тому подобное.

Капка солидно поджал губы. Он сидел, уставившись в стол, соображал что-то.

— Рима, налей товарищу чаю.

— Спасибо, не беспокойтесь, — вскинулся Сташук, — я ведь по делу. На минуточку.

— Дело-то не минутное, — строго пояснил Капка. — М-да… Эта работа не так простая. Я тот баркас знаю. С ним возни будет. Работа своего времени требует. Тут надобно каждый момент наперёд учесть. Это ведь не «ать-два, ать-два» или там на сухом месте вёслами водить. Главное, ребята чересчур перегрузку имеют. Даёт себя знать. Достаётся ребятам. А это уж сверх того будет.

Разговор получался теперь уже деловой, и оба были довольны, что всё идёт так всерьёз.

— Уж прямо не знаю, что и сказать, — говорил Капка, дуя на блюдечко, которое он держал в растопыренных пальцах. — Пейте ещё… Рима, налей.

Рима налила Сташуку ещё одну чашку и села в сторонке молча. Она понимала, что разговор идёт мужской и ей вмешиваться не к лицу.

— Ты уж будь друг, окажи, — сказал Сташук, ожесточённо дуя на горячее блюдечко, которым только что обжёг себе губы.

— А что я, директор? Или кто?

— Ну всё ж таки… У тебя авторитет есть, говорят.

— Говорят… Выходит, значит, «ручок-малёк» тоже сгодился? — Капка поставил на стол пустое блюдечко и утёр рот уголком скатерти. Рима бросила на него негодующий взгляд, но он грозно двинул в её сторону локтем. — Ладно, сообразим что-нибудь.

— Ну, счастливо, я пошёл. — Сташук встал и надел бескозырку. — Благодарствуй!

— Погоди, чего спешишь? Сиди.

Они не заметили оба, что уже несколько минут говорят на «ты».

— Чего спешите, отдохните, — сказала Рима, хотя она и Лида уж давно были с Виктором на «ты».

Сташук сел с явным удовольствием.

— Страшно было в Ленинграде-то? — неожиданно и с азартом спросил Капка, и в глазах его загорелся такой жадный огонёк и так разом слетела с него вся солидная деловитость, что Виктор, собравшийся было ответить, как требовал морской фасон, что ничего, мол, особенного не было, сказал просто:

— Ещё бы не страшно! Знаешь, как нам там приходилось? Это жуткое дело просто. А народу сколько легло…

И он стал рассказывать о Ленинграде, как жили они в смертельном кольце блокады, как пришлось им участвовать в бою у Невской Дубровки, когда немцы чуть было не прорвались к городу и юнги несколько часов сдерживали напор врага. Капка слушал его, почти не дыша, изредка лишь громко глотая, чтоб отошло пересохшее от волнения горло.

— Я и к медали представлен за отвагу. Только ещё очередь не дошла, а как дойдёт, так, говорят, пришлют непременно. Я такой, знаешь: не боюсь.

— Вот и я тоже такой!

Потом говорили о кино. Тут уж разговор пошёл совсем легко. Все болтали наперебой. Только и слышалось: «А Чарли Чаплин… Помнишь, как он свисток проглотил?! А сам пошёл…»

— Ой, чудак этот Игорь… Помнишь, как он: «Меня мама уронила с шестого этажа…»