— В общем, так, — проговорил Капка. — Если ребята не против, то я согласный, как прежде. Давайте решать. Ставлю на голосование. Приготовьте зеркала! Ну, кто «за»?

Он вынул свой заветный карманный фонарь. Батарейка уже иссякала, но лампочка ещё давала слабый свет. И бледным желтеющим лучом Капка обвёл в пещере вокруг себя. Каждый синегорец подставлял под луч своё зеркальце, оно вспыхивало в темноте, и Капка считал голоса.

— Против?

Полная тьма, единодушная тьма была ответом. Капка ещё раз обвёл всех товарищей лучом: не блеснёт ли кто против? Нет. Он погасил фонарик.

— И предлагаю… В общем, ребята, давайте споём нашу песню, которую Арсений Петрович для нас сложил. Только… пускай кто-нибудь запевает. У меня сегодня горло чего-то простыло.

Синегорцы встали тесным кругом, обняв друг друга за плечи.

В темноте запел своим ясным, зеркальным альтом Валерка:

Отца заменит сын, и внук заменит деда, На подвиг и на труд нас Родина зовёт! Отвага — наш девиз, — Труд, Верность и Победа! Вперёд, товарищи! Друзья, вперёд!

Мальчики пели негромко, ломкими, ещё не устоявшимися голосами, чуточку севшими от волнения. Они пели почти невидимые в темноте, но каждый чувствовал плечом плечо товарища.

И, если даже нам порой придётся туго, Никто из нас, друзья, не струсит, не соврёт. Товарищ не предаст ни Родины, ни друга. Вперёд, товарищи! Друзья, вперёд!

А снаружи над островком, над Волгой спустилась ночь без огней и звуков. Только ветер шумел в затопленных кустах да, журча в ветвях, вились струи полой воды. Кира Степушкин наконец разжёг костёр, укрыл его жестью, поднялся, отдуваясь, и присоединился к поющим. Горячие красноватые отблески огня заиграли на лицах. Черты отяжелели, резкие тени легли у всех над бровями, на крыльях носа, на губах. Лица казались теперь суровыми, крепко, по-мужски отвердевшими. И мальчики пели:

Пусть ветер нам в лицо и нет дороги круче, Но мы дойдём туда, где радуга цветёт! Окончится гроза, и разойдутся тучи. Вперёд, товарищи! Друзья, вперёд!

Глава 16. Гранатомётчики, на линию!

С каждым днём всё тревожнее становились вести с фронта. И утром, когда на заборе у Затона наклеивали свежее сообщение от Советского Информбюро, люди, сгрудившись, заглядывая друг другу через плечо, молча вчитывались в строки сводки, а потом медленно расходились с замкнутыми лицами, покачивали головами. Иногда кто-нибудь говорил:

— Гляди, как прёт, окаянный!..

Люди смотрели на Волгу. Вода ещё в ней не спала, река была бескрайной, плыла всей ширью мимо городка, отражая безоблачное летнее небо.

А уже полётывали иногда над Волгой немецкие разведчики, цыкали на них где-то за горизонтом резкие на язык зенитки, и небо вдали подёргивалось частыми пляшущими звёздочками разрывов. В Затоне спешно ремонтировали суда и делали сверх положенного ещё кое-что по особому заданию, приезжали военные инженеры, долго в ночь засиживались у директора. Юнги усиленно проходили строевые занятия, упражнялись в стрельбе и гребле, одолевали военное дело. И однажды юнги решили показать местным свою выучку и вызвали на соревнование затонских. Объявили, что в воскресенье, на площадке Дома пионеров будет военизированный бег с препятствиями, футбольный матч и состязание по гранате на меткость броска.

В Затонске любили всякие спортивные зрелища и гордились своими футболистами. Юношеская команда Затона целую неделю тренировалась перед встречей с юнгами. Ходулю, игравшего вратарём, мастер ради такого дела безропотно отпускал на два часа раньше других. Несмотря на военное время, народу в воскресенье собралось много. На дощатых трибунах уселись в ряд все знаменитые старики Затона — и Егор Данилыч Швырев, и Макар Макарович Расшивин, и Маврикий Кузьмич Парфенов, и Михайло Власьевич Бусыга, и Иван Терентьевич Яншин. Стариканы были заядлыми болельщиками своей затонской команды. Они были твёрдо убеждены, что только благодаря проискам неведомых завистников юношеская команда Затона не взяла первого места в области. А по справедливости-то, конечно, она и в самой Москве бы не уронила своей волжской чести — дали бы только сыграть да чтоб дело решал праведный судья, который не подсвистывал бы противнику.

К состязаниям по военизированному бегу старики отнеслись сравнительно равнодушно. Правда, когда по всем статьям — и по бегу в противогазе, и в состязании на бревне, в штыковом примерном бою, и в проползании через препятствия — юнги начисто обставили затонских, старики стали беспокоиться. Честь Затона была задета. Но совсем загорюнились затонские патриархи, когда начался футбольный матч.

Лёгкие, худощавые, быстроногие фигуры юнгов в чёрных трусах и полосатых сине-белых тельняшках стремительно неслись по зелёной площадке, тесня, обводя и сбивая с толку затонских, которые играли в оранжевых футболках. И, как всегда бывает, если какая-нибудь команда явно сильнее, зрителям стало казаться, что оранжевых на поле меньше, чем бело-синих. Затонских сразу прижали к воротам. Старики привставали, стучали палками о доски трибуны, хватались за седые свои головы, в сердцах швыряли шапки оземь и кричали игрокам затонской команды сперва ещё ласково: «Серёжа, голуба, шибче, милуша, давай, давай!» Потом стали подбадривать крепче: «Ну, ну, не сдавай, Петька, рви с ходу, дай ему!» И наконец, махнув на всё рукой, уже отпускали во всеуслышание совсем обидные замечания: «Эх, мазилы-мученики!.. Куды ты, к шуту, подаёшь? Раззява-кукла! Балда окаянный! Забыл, где ворота? Дурила!..» Ничего не помогало. Затонские проигрывали. Беки легко и точно передавали друг другу в ногу мяч, и половина поля от ворот юнгов до центра почти всё время пустовала, зато у ворот, где стоял голкипером долговязый Ходуля, всё время клубился песок, молниеносно перемещались бело-синие тельняшки и суетились без толку оранжевые футболки. Лёшке Дулькову пришлось туго. «Господи ты боже мой, и откуда только этого длинночёртого выискали?» — возмущался старик Швырев.

— Дубина стоеросовая! Чтоб ему пусто было! — честили старики злосчастного Ходулю, который только и успевал вынимать мячи из своей сетки.

Разгром был полнейший. В центральной ложе начальник школы юнгов капитан первого ранга Иванов-Тарпанов, положив на барьер руки, поблескивая на солнце широкими золотыми нашивками у обшлагов, легонько усмехался, довольный, и поглядывал на соседей. Рядом с ним, то и дело снимая кепку и вытирая платком вспотевший лоб, страдал директор Судоремонтного Леонтий Семёнович Гордеев. И при каждом забитом мяче на директора искоса и сердито поглядывал секретарь городского комитета партии товарищ Плотников.

К перерыву счёт достиг цифры, для футбола почти астрономической, — 9: 0 в пользу юнгов. А впереди был ещё один тайм. И в нём сорок пять минут и бог ещё знает сколько голов…

Синегорцы сидели внизу все рядом на одной скамье и пребывали в полнейшем отчаянии. Игроки ушли в раздевалку. Мальчишки свистели затонским и с недоброжелательным уважением смотрели на юнгов.

В перерыве проводили соревнования по гранате. Позади футбольных ворот был вырыт небольшой и узкий окопчик. В отдалении мелом по траве была наведена черта, с которой участники должны были метать гранаты в ровик.

— Гранатомётчики, на линию! — вызвал судья.

К белой черте вышли двое затонских парней и двое юнгов: Палихин и Сташук. Перед каждым участником положили по десятку учебных гранат. Это были небольшие деревянные булавы, смахивающие на бутылки.

Первым метал Серёжа Палихин. Он уверенно подошёл к черте и — раз, раз — быстро, одну за другой метнул все десять гранат. Шесть из них попали точно в окоп. Седьмая ударилась о край и случайно не скатилась, отскочила в сторону. Тремя гранатами Палихин промахнулся.

Место его на черте занял Белянин, лучший гранатомётчик Затона. Медленно нагнулся он, не спеша перебрал гранаты, выложил их аккуратненько в рядки, взял одну, крайнюю, размахнулся и метнул. Граната упала точно в окоп, даже краешка рва не задев. Так же уверенно бросил Белянин и вторую гранату. А за ней третью. На трибунах ожили.

— Ну, ну, Белянин, сажай, доказывай дальше!

Белянин только головой повёл — дескать, не сомневайтесь, всё будет в порядке. Метнул четвёртую — и промазал. Он досадливо покачал головой, долго прицеливался, метнул… граната упала на край рва, подумала немножко и скатилась в окопчик. На трибунах, где сидели затонские, облегчённо вздохнули. Четыре есть! Белянин удачно бросил ещё две гранаты. Синегорцы на своей скамье ёрзали и чуть не подпрыгивали от возбуждения. Белянин, сильно размахнувшись, метнул ещё одну гранату, но он, видимо, волновался, и граната легла далеко за рвом. На трибуне затихли. Белянин прокинул ещё гранату даром. Оставалась последняя. Долго целился Белянин, наконец решился и пустил гранату. Она упала прямо в ров. Итак, результат Палихина был побит. Белянин уложил семь штук из десяти.

Теперь настала очередь бросать Сташуку. Своей танцующей походкой, чуточку вперевалку, вышел он на линию, быстро прикинул расстояние от черты до рва, взял гранату, примерился и бросил. Граната упала, не долетев до рва. В рядах затонских злорадно зашумели. Начальник школы юнгов с беспокойством задвигался на своём стуле. Но Сташук не смутился. Он расправил выпуклую грудь, плотно обтянутую матросской фуфайкой, помахал рукой, словно разминал её, цепко ухватил новую гранату и, качнувшись вперёд всем телом, метнул её. Она упала точно в ров. Сташук нагнулся, взял в правую руку гранату, прихватил левой ещё две и стал метать, перекладывая из одной руки в другую. И граната за гранатой падали в ров. Восемь гранат подряд положил на место Сташук и только на последней срезался: бросил слишком близко.

Результат его был восемь из десяти.

Теперь бросал Фомин, один из лучших физкультурников Затона. Но то ли волновался он, то ли уже устал сегодня, так как участвовал в военизированном беге и был расстроен неудачей, но лишь первые три гранаты он перебросил, четвёртая упала, не долетев до рва, и только остальные шесть попали в окопчик. И выходило снова так, что юнги и здесь побили затонских. Директор Судоремонтного сконфуженно тёр затылок, избегая смотреть на товарища Плотникова.

И вдруг внизу, там, где сидели затонские ребята, раздался низковатый мальчишеский голос:

— А можно я кину?

На трибунах зашумели, зрители вставали. Кто это там? И все увидели, как с нижней скамьи трибуны поднялся паренёк в фуражке, с буквами «РУ» на пряжке пояса, маленький, коренастый. Он твёрдой походкой прошагал к красному столу у футбольных ворот, где сидели судьи.

— А я можно кину?

— Вы же не записаны в число участников. Вас никто не выставлял.

— Мы, мы выставляем! Пускай кидает! — закричали со скамьи, где сидели синегорцы.

Затонские старики приподняли позором пригнутые головы:

— Этот ещё чего вылез? Срамиться только. И так уж утёрлись.

Но на трибунах сотни голосов закричали:

— Разрешить!.. Пускай бросает! Допустить!..

Судья пожал плечами, посоветовался с другими людьми, одетыми во всё белое, потом скомандовал:

— На линию!

И Капка вышел на линию.

Он стоял, маленький, плотный, упрямо вобрав подбородок в шею, чуточку избычившись. Десять гранат валялись перед ним в траве, белая черта протянулась около его ног.

— РУ! РУ! РУ! — хором кричали со своих мест юнги. — Подрасти маленько, а то не видать.

— Давай, давай, Капка, не слушай! — подбадривали свои.

Капка засучил рукав гимнастёрки на левой руке. Гранаты он аккуратно сложил влево от себя рядком. Поплевал на руку, наклонился. Долго выбирал гранату, взял одну, прикинул её на руку, отложил, взял вторую, и эта ему не понравилась. Наконец Капка остановился на гранате, которую он и поднял для первого броска. На трибуне затихли. Товарищ Плотников с весёлым интересом разглядывал маленькую фигурку Капки.

Начальник школы недоумевал, директор Судоремонтного хмурился, беспокоясь, как бы не вышло конфуза.

Капка взял гранату не совсем по правилам и прицелился ею так, словно держал биту, играя в городки. Потом он отступил на шаг, откинулся всем телом, резко шагнул вперёд и метнул гранату левой рукой. Граната ударилась о самый краешек окопа, легонько качнулась и… медленно откатилась в сторону. Валерка припал головой к плечу Тимсона и закрыл глаза, чтобы ничего на свете больше не видеть. Тимка что-то промычал с ожесточением. Директор Судоремонтного пересел на другой стул, так как прежний треснул под ним. Капитан первого ранга Иванов-Тарпанов легонько усмехнулся уголком губ. Товарищ Плотников покачал головой.

— Шпиндель! Городошник! — кричали юнги в восторге. — Это тебе не бабушка в окошке! Рюха!..

Капка стоял на линии, закусив губу, упрямо опустив подбородок.

— Давайте же следующую, — сказал ему судья.

— Орут больно, не слыхать ничего, — пожаловался Капка, метнув сердитый взгляд в сторону тех мест на трибуне, где сидели юнги.

— Не тяните время. Или бросайте, или уходите, — строго повторил судья.

Капка взял новую, прицелился, отступил, сделал рывок к самой черте и швырнул гранату так, как бросал он биту, когда распечатывал заднюю «марку» в фигуре «письмо». Над самой землёй пронеслась граната и сразу исчезла, провалившись в окоп. Капка нагнулся и тотчас же послал третью гранату. Она описала правильную дугу и канула в темноте рва. Капка бросил четвёртую. Бросок был опять удачен. Он прихватил правой рукой и сунул под мышку две гранаты, чтобы не нагибаться каждый раз, размахнулся левой, качнулся вперёд, пустил пятую. Взметнувшись слегка вверх, она снизилась в самую середину окопа. Капка метнул шестую гранату. Она летела, как бумеранг, вращаясь, и казалось, что вот-вот перемахнёт через ров, но какая-то непостижимая расчётливость была в броске метателя, и над самым рвом граната круто опустилась вниз, в цель. На трибунах начали аплодировать. Капка швырнул седьмую. Есть! Капка швырнул восьмую. В ров! Все встали. Капка метнул девятую. Там! На трибунах неистовствовали. Капка сравнял свой счёт с результатом Сташука. Он взял десятую. Эта была решающей. На трибунах притихли. Капка медлил. Он опять поплевал на руку, тяжело перевёл дыхание, снял фуражку, аккуратно положил её донышком вверх на траву, рукавом отёр лоб, взял гранату, слегка подкинул гранату на ладони. Долго целился он, прищурив глаз, и тихо было на трибуне. Но вот Капка откинулся, отшагнул, потом словно прыгнул вперёд и взмахнул левой. Звонко на дне рва стукнула граната о те, что уже лежали там.

И стадион заревел, загудел, затопал. Десятки людей бросились на поле. Над головами взлетели ноги Капки, посыпались на землю какие-то гайки, шурупы и выпало заветное зеркальце.

Но верный Валерка Черепашкин был тут как тут и подхватил зеркальце командора. А мастер Матунин протискивался к рядам, где сидели заводские старики.

— Видали? — твердил он. — Ведь Василия Семёновича сын, Бутырев. Ах ты батеньки-матеньки, ну золотой же парень! Ну честное даю слово!

— Василь Семёныча сын? Бутырева? — переспрашивали старики и, щурясь от солнца, слепившего им глаза, из-под ладони рассматривали Капку.

Глава 17. Командор держит ответ

«Кто вы?» — «Мы синегорцы», — отвечали мы, потому что мы и были синегорцы.

В. Черепашкин «История гор. Затонска и его окрестностей»

Между тем почётных гостей пригласили выпить пивца и кваску в буфет. Буфет сегодня устроили для гостей в одной из комнат Дома пионеров. Товарищ Плотников вместе с директором Судоремонтного и начальником школы юнгов пошли туда. Через минуту туда же явилась одна из руководительниц Дома пионеров, Ангелина Никитична. Она чувствовала себя хозяйкой, да к тому же ещё решила, что начальство приезжает не каждый день и надо воспользоваться случаем, чтобы поговорить о разных нуждах дома. Товарищ Плотников, высокий, бритоголовый, в чесучовой косоворотке, которую распирали его тяжёлые плечи, принялся сам расспрашивать Ангелину Никитичну, как дела идут у пионеров.

— Вы знаете, — сказала Ангелина Никитична и понизила голос, — я к вам, Иван Акимович, собиралась уже обратиться. Нехорошо у нас. Неладно. Нездоровое настроение у некоторой части ребят.

— Что такое? — удивился Плотников.

Ангелина Никитична открыла клеёнчатый побуревший портфельчик, долго копалась в нём, наконец вытащила оттуда какую-то бумажку и карманное зеркальце.

— Вот, Иван Акимович, не вполне, мне кажется, здоровое явление. Я должна сигнализировать. Какие-то странные записи с неведомым гербом. Я вот сочла нужным изъять. И смотрите, тот же значок на зеркале. И зеркала наблюдаются у целого ряда ребят, вернее у известной части.

Плотников пожал своими широкими плечами:

— Ребята-то как, хорошие?

— Пожаловаться не могу, Иван Акимович. Активные дети.

— Ну и пусть себе тогда смотрятся в зеркало, по крайней мере носы чище будут.

— Нет, Иван Акимович, я вас уверяю, что целая организация. Я должна сигнализировать.

— Да чего тут сигнализировать? Надо поговорить с ребятами по душам, порасспросить, а потом уже сигнализировать да изымать. Экие, право, вы все тут прыткие!

— Иван Акимович, — Ангелина Никитична прижала обе руки к груди, — я здесь человек новый, до меня тут товарищ Гай работал, видимо большой фантазёр, я теперь вынуждена многое искоренять.

— А нелёгкая у вас, видимо, работа: изымать, искоренять… сигнализировать… Да вы не обижайтесь. Давайте-ка вот сейчас позовём кого-нибудь из ребят. Вы у кого эту бумажку изымали?

— Главные коноводы — это Черепашкин и Жохов. Они заправилы и очень скрытные ребята. Вы всё равно от них ничего не добьётесь. Я уж пробовала.

— Ну-ну, уж как-нибудь! Авось мне больше повезёт. Тут они сейчас?

— Тут.

— Ну, давайте их сюда.

И вот в кабинет привели Валерку Черепашкина и Тимку-Тимсона. Плотников широким гостеприимным жестом пригласил их сесть.

— Ну-с, — сказал он, весело всматриваясь в смущённые лица Черепашкина и Тимки, — так, значит, синегорцы?

Валерка и Тимсон в ужасе переглянулись, раскрыли рты от неожиданности и густо залились краской.

Плотников продолжал, как будто не замечая их смущения:

— Ну что ж, синегорцы так синегорцы, в чём дело! Но, может быть, вы нам всё-таки, ребятки, расскажете, что вы за такие синегорцы, и с чем вас кушают, и за что вас поедом есть собираются некоторые воспитатели, от которых вы таиться решили.

Синегорцы молчали, глядя в пол.

— Ну, не хотите, не надо, — подождав немного, продолжал Плотников и подчёркнуто сухо сказал: — я ведь вас не допрашиваю. Очевидно, значит, не заслуживаю доверия… Так, что ли, выходит? Руковожу городом, партия мне доверяет, а вот пионеры некоторые, именующие себя этими самыми… как их… синегорцами, не желают оказать доверие. Плохо твоё дело, товарищ Плотников. Печальная брат, картина. Ну, извините, что побеспокоил. Идите себе…

Мальчики встали, переглянулись, вздохнули.

— Я считаю, надо сказать, — шепнул Валерка. — А? Тимка?

Тимсон только рукой махнул: чего уж тут, мол!

— Товарищ Плотников, — начал Валерка, — мы вам всё скажем. Только нам надо спросить у нашего командора разрешение.

Они и не подозревали, чтó переживал в эти минуты сам их командор. Дело в том, что Капка, едва лишь Ангелина Никитична увела с собой в кабинет Валерку и Тимсона, сразу понял, о чём пойдёт речь.

— Если что, блесни! — крикнул он вдогонку.

Не дождавшись сигнала, он сам незаметно подошёл к дверям кабинета, приоткрыл их и слышал весь разговор. В душе у Капки долго шла борьба. Он знал, что Валерка и Тимсон сами никогда не выдадут, не назовут его. Но прятаться за спиной товарищей он не хотел. А войти и самому всё рассказать не решался. Пожалуй, на смех подымут, да ещё директор тут, как назло. Однако положение Валерки и Тимсона было столь затруднительным, что Капка решил выручить их, что бы потом ни было…

Заскрипела тяжёлая дверь, и в комнату, остановившись на пороге, просунулся сам Капка.

— А, победитель! — приветствовал Капку товарищ Плотников. — Честь города отстоял. Спасибо! — Он крепко пожал своей огромной рукой Капкину ладонь. — Так ты ещё и… как это там у вас… синегорец ко всему?!

Капка кивнул головой, теребя пряжку пояса.

— У меня на заводе работает, — вмешался директор Судоремонтного, — у Матунина, мастера. Одним из первых, бригадир!