— А это ещё помнишь?.. Это уж в другой картине. Его полицейские забирают, а он так пальцем: «Но, но, без хамства!»

— Капка, покажи, как Игорь Ильинский глазами делает, — просила Рима. — Ох, он здорово у нас показывает! Ну прямо в точности!

Капка послушно встал, прошёлся по комнате семенящей походкой, по-петушиному отставив зад, страшно скосил глаза и наморщил нос.

— Здорово! Ну прямо Игорь Ильинский, честное слово! — восхитился Сташук.

Тут от шума проснулась Нюшка. Сперва из-под одеяла показался её один глаз, потом другой, а затем высунулся любопытствующий носишко; вскоре Нюшка осторожно высвободила подбородок, окончательно осмелела, села на постели, прибила руками вокруг себя одеяло.

— Рима, это кто? — громким шёпотом спросила она.

— Ты чего? Спи! — И Рима уложила её, подоткнув со всех сторон одеяло.

Но Нюшка глаз не сводила с гостя и с его странной фуражки без козырька.

— А почему у тебя шапка назадом вперёд надета? — спросила она и заглянула, вытянув шею, за затылок Сташука. — Ой, и сзади козырька нет!

— Дядя — моряк, — поспешила объяснить Рима. — Видишь, у него ленточки сзади.

— Она у нас какая-то отсталая, оттого что без матери… — пожаловался Капка Сташуку. — Другие в её возрасте уже все ордена знают, а наша до сих пор ромбик от шпалы различить не может. Ну её! Спи, Нюшка.

— А чего это на ленточке написано спереду? — спросила Нюшка, залюбовавшись золотой надписью на бескозырке Сташука.

Сташук протянул ей ленточки:

— Вот, гляди. Здесь якоря, а тут написано: «Краснознамённый Балтийский флот». Ясно? Чтобы видно было, откуда мы.

— Это если потеряетесь, да?

— Ну тебя, Нюшка, спи! — прикрикнул на неё Капка и повернулся к гостю: — Знаешь что? Давай-ка, пока время ещё есть, сходим к Корнею Павловичу, мастеру нашему. Надо с ним дотолковаться сперва.

Когда они выходили, какая-то тень метнулась от калитки. Капка и Сташук не обратили на это внимания.

Они шли по улице. Чернели силуэты домов. Ни огонька не было вокруг — затемнение в последнее время соблюдали очень строго.

— А у нас в Затоне сомы здоровые есть, — хвастался Капка. — Один раз человека утащил совсем.

— А камбала у вас есть? — спросил Сташук.

— Нет, камбалы нет.

— Ну то-то!..

Они перешли через улицу, свернули в проулочек, спускавшийся прямо к Волге. И сразу им дохнуло в лицо тепловатой сыростью.

Волга была рядом, совсем близко, и чёрная, почти невидимая гладь её кое-где была продёрнута поблескивающими нитями плёсов.

Глава 19. Высокие договаривающиеся стороны

Они подошли к домику Матунина. Он был окружён палисадничком, за которым росли высокие цветы «золотые шары». Сквозь щели ставня пробивался свет.

— Затемнение-то аховое, — критически заметил Сташук.

— Ты слушай, — предупредил Капка, — я сперва войду и скажу, а потом уж ты. А то он, знаешь, строгий, наорать может. Как начнёт: «Что же это вы, батеньки-матеньки, полуночники…» Тогда с ним и говорить нечего.

Капка открыл калитку, взошёл на крыльцо и постучался в дверь. Сташук, оставшийся у калитки, слышал, как женский голос окликнул Капку, он что-то сказал в ответ, щёлкнула задвижка, упала цепочка. Капку впустили. Не прошло двух минут, как Сташук услышал голос Капки: «Сташук, иди сюда. Осторожно, тут приступочка». Виктор прошёл через сени и очутился в чистенькой, просто, но хорошо убранной комнате. У окон стояли аквариумы. Корней Павлович был большой любитель по этой части. За стёклами одного аквариума сновали полосатые красные макроподы. В другом стеклянном ящике медленно проплывали вуалехвосты и телескопы — золотистые рыбины, похожие на хвостатые бинокли. Короткими толчками перемещались большие серебристо-полосатые месяцеобразные скаляриусы. Водоросли, похожие на зелёный стеклярус, шевелились в прозрачной воде. И позади большого аквариума, стоявшего посреди комнаты, за столом, на котором горел начищенный медью толстощёкий самовар, стояли бутылки и лежала всякая закуска, Сташук с удивлением заметил мичмана Антона Фёдоровича Пашкова. Блестели его шевроны на рукавах.

— Заходите, заходите, деточки, — приветствовала смущённых ребят Наталья Евлампиевна, аккуратная, чистенькая старушка, супруга мастера.

— О-о, батеньки-матеньки, — заговорил Корней Павлович, — сдружились уже, видать! Мы-то тут сидим толкуем, как бы это дело сладить, чтоб друг дружке взаимно помощь давать по надобности, а они уж, видать, Антон Фёдорович, наперёд нас обскакали… Ну, садитесь. Капа, бери стуло. Вот возьми огурчика малосольного. И вы, пожалуйста.

На столе стояла керосиновая лампа и в чисто вымытом стекле пламя, легонько постреливая, пускало тонкие золотые стрелки. Пар кудрявился и таял над самоваром. Наталья Евлампиевна налила ребятам по чашке, пододвинула варенье.

— Угощайтесь, деточки, это крыжовное. Самая польза от него. Ещё до войны варила. Осталось чуточек. Кушайте.

— Ну, а мы, извиняюсь, ещё по одной перепустим, — сказал мастер, наливая из бутылки гостю и себе.

Он поднял стопочку, наставительно поглядел через неё на свет, чокнулся с мичманом, опрокинул стопку в рот, зажмурился, нащупал корочку на столе, понюхал сперва одной ноздрёй, потом другой, открыл изумлённые глаза, наколол вилкой ломтик огурца и с хрустом закусил. Мичман тоже выпил и глазом не моргнул, только большим пальцем распушил усы. Потом моряк свернул цигарку, вынул кресало, кремень и фитиль, стал высекать огонь.

— Что вы, что вы! — остановил его мастер. — Чай, у нас зажигалка своего, местного, изготовления имеется… Наташа, где тут моя давеча лежала?

— Это вещь неверная: то камешек сточится, то бензин вышел, — сказал мичман. — Сказочку слышали про русский огонёк?

— Не приходилось.

— Ну так вот, теперь вы послушайте, — сказал мичман, закурил и, отодвинув в сторону стакан, начал: — Поймал раз один наш боец немца в плен. Ну, фашист сперва было упирался, потом видит — дело капут. Оружие кинул и ручки задрал. Повёл его наш боец к себе в часть. Идут они, идут, охота стала закурить. Немец цигаретку в зубы и нашему коробок суёт, угощает: «На, кури, рус!» А наш не берёт у него и свёртывает себе сам свою дымогарную, в два колена, толщиной в полено.

Теперь вынул немец свою заграничную блиц-зажигалку. Трык! — загорелась. «На, рус, прикури!» А наш боец от ихнего фашистского огня отказывается, брезгает как бы вроде. Вынимает он походное своё кресало, огниво, шнур, фитиль, и пошла искру выколачивать: чирк-чирк!.. Ну ясно, с одного-то разу редко чтоб взяло. А немец уже насмешку строит, похваляется. «Ну где, говорит, тебе, рус, против нашей заграничной техники воевать? Гляди сам». Боец наш огонёк себе высек, запалил свою дымогарку да и говорит тому немцу: «А ну, фашист, дай-ка сюда поближе твою заграничную чиркалку. Крутани ещё разок». Немец это подносит к нему зажигалку свою, трык пальцем колёсико — пожалуйте, битте, горит! А боец как дунет на зажигалку, так сразу у немца и загасло. Немец трык-трык — не берёт больше. Кончилось его дело, бензин весь вышел…

«Ну, — говорит наш боец, — а теперь на-ка, фашист, попробуй мою задуй». И подносит ему фитилёк свой. Стал немец дуть — не тухнет русский фитилёк. Немец кряхтит, тужится, пыжится, щёки накачал с арбуз целый… Чем больше ни дует, тем пуще огонь раздувает. Тут боец наш ему и говорит, немцу этому: «Эх, говорит, вы, фрицы! Всё у вас скроено с виду на испуг, а дела-то на один фук. Глядеть, так вроде огонь, а подул — одна вонь. Ну, а мы не сразу полымем, сперва искоркой. Но уж коли разгорелись, занялся наш русский огонёк, так уж тут дуй не дуй, только пуще распалишь. А чиркалки эти заграничные мы почище ваших делать можем. Будь покоен, только руки не доходят. Погоди, вот управимся с вами, не такие ещё сообразим». Фашист, однако, попался характерный, упрямый: дул, дул… да так с перенатуги и лопнул! Вот и вся сказка.

— Ай да сказка! — заметила Наталья Евлампиевна. — Значит, доказал ему русский огонёк.

— Выходит, так.

— Ну-ка, и мы огоньку холодного ещё хватим по седьмому кону, — сказал мастер и налил из бутылки гостю и себе.

Капка понял, что делать ему тут нечего. Ясно было, что мичман уже обо всём договорился с Корнеем Павловичем.

Но в комнате было так уютно, так хорошо сиделось под большими лапчатыми листьями рододендронов, растущих в кадке у окна и протянувших ветви свои над столом, и так вкусно и радушно угощала Наталья Евлампиевна, что уходить не хотелось.

— А вы бы, ребятки, рыбок посмотрели моих поближе, — сказал мастер. — Вон гляди, макроподиусы, а те маленькие — пецильки будут. А это вот красота плывёт, скаляриус называется. Меченосцы ещё имеются. Да ко мне из области приезжают за экземплярами. Честное даю слово. Рыбка у меня учёная. Вот постучу, они сразу и собираются.

Мастер постучал ложкой по краю стекла, и действительно, тотчас к этому месту со всех сторон кинулись пёстрые и жадные рыбки.

Но в это время за окном послышался уже знакомый затонским пронзительный вой, от которого сразу начинало щемить сердце. Всё выше и выше становился звук, дошёл до какой-то исступлённой ноты, сбежал вниз и снова пошёл забирать наверх.

— Батюшки, опять тревога! — всполошилась Наталья Евлампиевна и стала собирать чашки со стола.

Мичман встал.

— Мне по тревоге на месте быть полагается, по своему заведованию.

Где-то далеко застучали зенитки. Заголосили пароходные гудки на Волге. Зенитки ударили ближе. Затрещали пулемёты у пристани.

Капка вскочил и потянул за собой Виктора.

— Мне тоже надо… Дома-то девчонки одни. Перепугаются.

Мичман, быстро застегнув китель, уже надел фуражку и торопливо двинулся к выходу.

Но вот сквозь треск, сквозь разнобойный стук зениток проступил какой-то чужой, враждебный ноющий гул.

— Летит, — сказал мичман, прислушиваясь, и посмотрел на потолок.

Шершавый вой пронёсся над крышей, что-то со страшной силой грохнуло поблизости, домик тряхнуло, пол сместился под ногами, раздался звон стекла и плеск воды, сорвало ставни на одном окне. Когда все пришли в себя, на полу, прыгая среди осколков стекла, бились золотистые аквариумные рыбки. У Корнея Павловича было порезано стёклами лицо, текла кровь, но он, не обращая внимания на это, дрожащими руками осторожно, как берут бабочек, прикрывал ладонью бьющееся тельце рыбки и переносил её в другой, уцелевший аквариум.

Глава 20. Так будет зваться корабль

Капка и Виктор бежали по улицам. Трескучая сумятица ночной тревоги царила в чёрном небе. Над головой, в недоброй выси, гудели моторы самолётов. Прожекторы толклись в облаках. Огненные паучки зенитных разрывов бегали в небе над Волгой. Где-то на окраине уже занималось зарево.

— Зажигалками садит, — сказал опытный в таких делах Сташук.

У Капки стучали зубы. Его всего трясло. Первый раз он попал в такую переделку. До этого дня тревоги были лишь предупредительными и скоро давали отбой.

— Ну, чего ты? — сказал Сташук и крепко взял Капку за локоть. — Это ничего. Вот только бы он фугасками не стал опять…

Он не договорил. Снова над ними, свирепо распарывая воздух, что-то завыло, просвистело… Виктор повалил Капку на землю и прикрыл его сверху своим телом.

— Лежи, лежи смирно, макушку заслони, рот раскрой.

— А зачем рот раскрывать? — почему-то шёпотом спросил Капка.

— Физику не знаешь? Чтобы звуку легче было, а то оглохнешь.

Огромная вспышка зло разодрала тьму. Тяжело грохнуло. Земля заходила ходуном вокруг.

— За переездом трахнуло, — сказал Сташук. — Лежи, лежи, ещё летит, рот раскрой. А глаза, если страшно, лучше зажмурь.

— А ты?

— Я уж на всё глядеть привык. Лежи.

Опять полыхнуло, и сразу затем ударило: где-то, значит, совсем близко. Потом наступила неверная тишина. Казалось, что всё прислушивается и только ждёт момента, чтобы снова загрохотать. Зенитки не стреляли. Прожекторы молча ощупывали небо.

— Побежали! — скомандовал Сташук и, подхватив Капку под мышку, поднял его.

Запыхавшись, прибежали они домой. Дома было темно и пусто. Капка догадался, что Рима унесла Нюшку в щель, которая была отрыта во дворе. И действительно, там они и нашли девочек. Рима сидела на дне небольшого рва, держа на коленях закутанную в пуховую шаль Нюшку. Снова рвануло где-то. Нюшка молчала и лишь смотрела на страшное небо широко раскрытыми, перепуганными глазищами. Она не плакала; только, когда где-нибудь близко падала бомба, ещё теснее прижималась к сестре.

— Одни вы тут? — спросил Капка, чувствуя себя виноватым перед сёстрами.

— Зачем одни? — раздался голос из темноты, и Капка разглядел верного Валерку Черепашкина.

— Ты здесь откуда?

— А я видел, что ты к мастеру пошёл, значит, думаю, дома девчонки совсем одни. Ну и всё!..

— Ясно! — отозвался голос, густой, как тьма, из которой он шёл. Это был Тимсон. — За мной Валерка ещё давеча прибежал, когда к тебе флотский этот припёрся. Мало ли что… Отбрил ты его?

— Тихо ты… Вот, познакомьтесь, — пробормотал Капка.

— Сташук! — сказал юнга, наугад протягивая в темноте руку.

Тут какая-то вспышка на минуту ослепила всех. И потом Валерка и Тимсон долго трясли друг другу руки в кромешной тьме: каждый был убеждён, что он жмёт руку юнге Сташуку…

Тревога уходила на юг, за Волгу, как уходит гроза, не сразу угомонившись, ещё погромыхивая вдалеке, напоминая о себе вздрагивающими зарницами. Отбоя не давали. И, пока тянулись эти ночные часы, в щели под нависшим сухим бурьяном обо всём договорились.

Виктор Сташук обещал завтра же узнать у своего командования, какие должны быть у баркаса, сообразно возможностям, ходовые качества, оснастка, вместимость, а может быть, даже и вооружение. Капка решил, не теряя времени, наутро же переговорить со своими ребятами в Затоне и в случае чего нажать на их сознательность и местную гордость: пусть ребята чувствуют, что балтийцы обратились к ним за подмогой. «Кроме того, — сказал Капка, — будут у нас ещё работники… Ну, уж это моя забота». И он незаметно толкнул локтем в бок Тимку. Тимсон, уже задремавший, воспрянул, промычал что-то несообразное, но потом вспомнил, о чём идёт речь, и, будучи человеком практичным, осведомился, сколько пассажиров может влезть на баркас за один раз, а также как будет насчёт коек и кухни, если, например, случится идти в далёкий поход. Сташук не преминул на это заметить, что на судах бывает не кухня, а камбуз, по койкам же судят о госпиталях, а не о кораблях, и приличные люди в плавании спят на рундуках. Что касается пассажиров, то они вообще тут не предвидятся, а вот каков будет экипаж судна, это он выяснит у начальства.

Валерка — тот сразу погрузился в мечты. Корабль, настоящий корабль, собственный корабль будет теперь у них! Уж раз тут дело не обошлось без Капки, значит, может пригодиться и он, Валерка Черепашкин. Первым делом он стал прикидывать в своём воображении, как будет выглядеть корабль, в какой цвет его лучше бы окрасить. Потом фантазия бедного Валерки забушевала, готовая разорваться на части. Ему хотелось, чтобы маленький корабль мог идти под парусами. Белогрудый и молчаливый, будет выплывать он из-за острова на стрежень, на простор речной волны… Но, с другой стороны, на паруснике нельзя командовать машине «Ти-ха-ай!» и «Вперёд до полного!..» Поэтому следовало бы сделать корабль и с машиной и с парусами, ведь были же такие… Ну хорошо, а как же будет называться корабль?

Все задумались. Действительно, какое же имя дать кораблю?

И тогда Капка сказал:

— Знаешь, как пусть называется?.. «Арсений Гай». Можно так?

— Ну, это уж как начальник наш решит, — отозвался Сташук.

— Нет, пусть так и зовётся: «Арсений Гай», — упрямо и решительно повторил Капка, сам вслушиваясь в звучание этого имени, которое ему показалось в эту минуту особенно прекрасным и значительным.

— А кто это такой Арсений Гай? — поинтересовался юнга.

— Это… — Капка остановился, подыскивая слова.

Валерка горестно покачал головой, Тимсон вздохнул в темноте.

— Он наш руководитель был в Доме пионеров… Мы ему всем обязаны, мы ему клятву дали, когда он уезжал, — проговорил Капка. — Эх, Виктор, вот хороший был!.. Его на фронте убили…

— Он вместе с нами сам и синегорцев надумал, — выпалил вдруг Валерка, решив, что скрывать больше уже нечего. — Ой, ты! Тимка, чего ты меня дёргаешь?..

— Ничего.

Но было уже поздно.

— Так это вы и есть те самые, что записочку мне на первый день писали? — догадался Сташук.

— А кто же ещё?