Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Маргарет Джордж

Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса - Маргарет Джордж на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Их воркование убаюкало меня, и я прекрасно проспал вторую ночь моего нового брака.

88

Следующие дней десять Анна полностью посвятила изучению английского. Меня поразили ее сосредоточенность и усердие. По утрам, покидая опочивальню, я целовал супругу в щеку и говорил: «Доброе утро, милая». По вечерам я тоже награждал ее целомудренно легким поцелуем, шепча: «Приятных снов, дорогая». На четвертое утро она уже сумела произнести «доброе утро», а вечером ответила: «И вам желаю того же, супруг мой». Спустя несколько дней Анна начала заботливо интересоваться моими государственными делами, заседаниями Совета и грядущими свадебными торжествами и турнирами. Вскоре у меня будет Говорящая лошадь.

Она послушно (как и подобает прирученному животному) согласилась с отправкой сопровождавших ее женщин обратно в Клеве, с назначением нового штата слуг и с приходом модистки для снятия мерок и пошива нового гардероба. С готовностью отказавшись от головного убора «слоновьи уши», она проявила, как ни странно, отличный вкус, выбрав прекрасные ткани и изысканные фасоны нарядов. Безусловно, природа одарила ее такой статью, что она могла позволить себе любые излишества в одежде – как в крое, так и в цветовой палитре. Все это сильно походило на воспитание и выездку породистой лошади.

Дни мои проходили в тайных совещаниях, обсуждениях последних дипломатических донесений, касавшихся «прелестных отношений» Карла и Франциска. Нельзя допустить, чтобы они пронюхали о неудаче моего нового брака, и, никому не доверяя, я решил, что должен сыграть так, чтобы даже Кромвель ничего не заподозрил. Поэтому я изображал счастливого новобрачного и, отстраненно оценивая свои действия, сам восхищался своими способностями к лицедейству. Однако этим даром, по моим подозрениям, обладают все. А самые талантливые лжецы те, кто сокрушается: «Я совсем не умею врать, у меня все написано на лице».

Продолжалась подготовка к большим государственным торжествам. Пришлось до тонкостей соблюсти правила дипломатического этикета, и вот в конце января на ристалище дворцового комплекса Уайтхолла установили традиционные турнирные барьеры; в небо взмыли яркие разноцветные знамена, а зрительские трибуны украсились эмблемами Тюдоров.

Крам устроил милое новшество: застеклил королевские ложи и поставил там жаровни. Мы смотрели состязания через стекло.

В день королевских турниров поднялся буйный ветер, небо сплошь затянули облака, серый сумрак казался непроницаемым. Но в королевских ложах царило лето со всеми сопутствующими теплому сезону приметами – оживленным щебетанием и глубокими декольте.

Анну нарядили в золотистое бархатное платье с парчовыми вставками и квадратным вырезом, а голову ее украсила золотая диадема, усыпанная изумрудами, – по последней моде. Все это выглядело чересчур броско для состязаний.

– На… э-э-э… у нас в Клеве не бывать такая зрелище, – старательно выговорила она.

Еще бы, куда вам. Какая, должно быть, невыносимая скука жить в герцогстве Клеве! Бедняжка – прибытие в Англию и провозглашение королевой, должно быть, стало невероятным и потрясающим событием в ее простой жизни. Что ж, пусть наслаждается… ибо эта нелепая пародия продлится всего несколько месяцев, пока союз Карла и Франциска не закончится неизбежным разладом.

Заиграли трубы. Сигнал громко и ясно прозвенел в морозном воздухе. (И почему, интересно, холод усиливает резкость звуков и яркость цветов?) Я поднялся с кресла и дал знак начинать. Молодые рыцари, цвет Англии, собрались, чтобы развлечь нас, стареющих защитников своей страны.

Я скосил глаза на Брэндона. Он откинулся на спинку кожаного кресла, привезенного с Востока. Последнее время он изображал из себя султана, дескать, его старым костям удобнее на мягких персидских оттоманках, а курение кальяна (по-моему, этот дым ужасно вонял) улучшает его настроение. Он наблюдал за сражением из-под полуопущенных век. У него появилось некоторое сходство с бычьей лягушкой, вылезшей на лист гигантской кувшинки, но я помнил, какое страстное у него было лицо в 1524 году и как сверкали из-под забрала его глаза, когда он едва не убил меня на турнире…

– Пожалуй, мы могли бы удивить их парой славных приемов, да? – сказал я, похлопав его по плечу.

Он не ответил. Либо слух начал подводить его, либо он полностью погрузился в свои мысли. Не важно. Сидящий рядом с ним Кромвель с неодобрением показал на кальян.

Я невольно заметил, что наше общество поделилось на две группы: пожилые мужчины и молодые женщины, причем последние жадно следили за выступающими на поле рыцарями.

В Анниной половине ложи расположились ее новые придворные дамы и фрейлины. Я поглядывал на них, умудренный жизнью ценитель очарования юности, – так мне представлялось…

В памяти вспыхнуло белое видение: волна кружев… черно-белый Майский день, когда Анна бросила носовой платок Норрису… Я даже подумать не мог, что боль бывает такой живучей. Она пронзила меня, и я ощутил прилив слабости.

Вновь взмыл в воздух квадратик кружевной ткани, но это уже не было воспоминанием. Изысканная дама в розовом, которую я заметил на свадебном обеде, бросила платочек Калпеперу, и он ловко закрепил этот шелковый знак внимания на своих доспехах. Однако девица вряд ли была влюблена в него – она вертела головой направо и налево, то и дело принимаясь оживленно болтать с соседками. А до этого терзала и комкала в руках несчастный платок. И когда Калпепер упал, юная леди едва взглянула в его сторону.

Она прижала к груди пухлую ручку, и вдруг мне все стало ясно: именно ради этой особы Калпепер интересовался бархатом, намереваясь обольстить ее.

Очевидно, он не преуспел. Ни одна девушка не будет следить за своим соблазнителем так небрежно, как эта сиротка – как бишь ее имя? Говард? – смотрела на Калпепера. Его уже уносили с поля, на снегу пламенела кровавая дорожка, но госпожа Каштановые Локоны, хихикая, шепталась с другой фрейлиной.

Желая погреть обутые в легкие туфельки ножки, она подставляла их к жаровне, касалась на миг раскаленного металла и быстро отдергивала. Это была опасная игра, после шестого или седьмого раза подошвы просто сгорят, и тогда бедняжка закричит от боли.

Я подобрался к ней по проходу и снял с нее туфельку. Ее ножка оказалась теплой и крошечной, как у ребенка. Неужели ноги могут быть такими пухлыми и розовыми? Сколько я себя помню, мои ступни всегда были твердыми и мозолистыми. А девичья ножка была сама сочность, иного слова не пришло мне в голову.

Посмотрев на ее лицо, я отметил, что девичьи щечки тоже мягкие, сочные и розовые. На них поблескивали слезы, а полные губки дрожали. Мне еще не приходилось касаться столь восхитительно трепетного и при этом такого чувственного создания… и в то же мгновение я понял, что должен обладать ею.

Я ничего не сказал. Просто встал и вернулся на место.

Решено. Она будет моей. Для обладания ею достаточно одного моего слова. Я жил в мире, где все желания удовлетворяются. Ужасало их отсутствие. Оно подавляло меня, превращало в мертвеца.

И вот я вновь ожил. Желание означало жизнь. А я хотел госпожу Говард так неистово, что одновременно сгорал от стыда и изнемогал от страсти.

В ту ночь я не смог заснуть. Ибо испытал столь же сильные чувства впервые с тех пор, как во время светской инвеституры (25 июня 1525 года; мне никогда не забыть эту дату) увидел очаровавшую меня Анну Болейн. Может, это тоже колдовство? Нет, теперь уж меня не проведешь. Чарами ведьма воспользовалась позже. А мое чувство, возникшее в тот день, было подлинным и неоскверненным.

Пережить его вновь?! Я уже не надеялся испытать нечто подобное, и вот оно пришло нежданно-негаданно – в моем-то возрасте!

Я пролежал целую ночь без сна, грезя о наслаждениях любви, радуясь сознанию того, что вскоре произойдет, ибо имел власть приказывать и получать все, что захочу. Калпеперу не сравниться со мной. Да, промежуток между зарождением и исполнением желания исполнен блаженной пытки. Но только в это время полностью принадлежит нам предмет нежной страсти.

Рядом тихо похрапывала Анна. Я глядел на нее с теплым чувством – ведь она странным образом способствовала оживлению моей теперешней жизни и будущему счастью. Если бы не случилось этого брачного договора, я, возможно, продолжал бы тосковать, скорбеть и пережил бы все свои желания. Я убедил себя в этом. Я испытывал благодарность даже к Франциску и Карлу. Без их враждебности я никогда не согласился бы на вынужденный брак, не обзавелся бы королевой, а королеве не понадобились бы фрейлины…

Ну, довольно! Что за глупости. Смешно радоваться тому, что чей-то отец однажды ночью познал чью-то мать, а повивальная бабка подоспела вовремя и не свалилась с лестницы, потому что нащупала впотьмах свечу… Главное заключалось в том, что я опять безумно влюблен – мне словно подарили второе рождение. Жизнь идет своим чередом, и бесполезно чрезмерно волноваться о том, что именно изменило ее ход. Впустую потрачено мгновение, если оно не приближает влюбленного к возлюбленной, за исключением мысленного наслаждения грядущим счастьем.

Травмы Калпепера оказались незначительными. Наконечник копья слегка задел его бедро, попав в щель между ножными доспехами. Хирург прочистил рану и наложил на нее розовую шелковую повязку.

– Ее подарок, – лукаво прищурившись, заметил Калпепер, когда вернулся в мои покои для продолжения службы.

Он осторожно размотал шелковую повязку и почтительно положил ее на свой ночной столик.

– Чей? – спросил я как можно небрежнее.

– Моей прелестной кузины, – ответил он. – Я говорил вам о ней перед прибытием королевы.

– Я забыл имя.

– Екатерина Говард. Дочь Эдмунда Говарда, младшего брата герцога.

Да-да, я вспомнил. Я всегда заслуженно причислял Эдмунда к категории людей безнадежных – пьяниц, распутных монахов и дезертиров. Этот бедняга умер в долгах, поскольку был бездельником.

– После смерти ее жалкого папаши, – продолжил он, – Екатерину опекала одна из пожилых родственниц, вдовствующая герцогиня Норфолк.

Плохая наследственность, жалкое воспитание… Это кое о чем говорит… Во мне шевельнулось чувство опасности, но его быстро заглушило негодование. При таких запросах даже Владыку Небесного можно счесть недостойным.

Ее глаза излучали невинность. Я увидел в них все, что желал знать. (Куда запропастилась моя убежденность в том, что каждый умеет изощренно лгать? Она растворилась – наряду с другим опытом, приобретенным путем страданий, – в водовороте любви.)

– Вам уже удалось овладеть ею?

– Нет, – хмыкнув, признался он. – Я все жду подходящего момента.

Я лишь пожал плечами, стараясь скрыть охватившее меня облегчение. Она невинна! В противном случае я не смог бы обладать ею – не вынес бы того, что кто-то другой уже наслаждался ее телом.

Так было с Екатериной и Анной Болейн! Другие мужчины обнимали их, раздвигали им ноги, и пронзали их нежные лона, и достигали с ними верха наслаждений, извергая липкое семя… мерзость, мерзость! Отвратительно, гнусно подбирать объедки чужого пиршества. Такое унижение лишает человека достоинства.

Люди удивлялись, за что я полюбил мою Джейн. За чистоту. Меня привлекла ее невинность, я знал, что ни один мужчина еще не прикасался к ней.

Нужно быстрее объясниться с Екатериной Говард, пока Калпепер не успел обесчестить ее. После этого она будет не нужна мне. Да, сознание того, что меня опередили и она успела поразвлечься с другими соблазнителями, могло уничтожить зародившуюся любовь. Я должен быть первым и единственным.

– Надо подыскать вам жену, – сказал я Калпеперу.

– Я предпочел бы обойтись любовницами, – со смехом ответил он.

– Нет, – решительно возразил я. – Для утоления страстей вам необходима супруга. Оставьте в покое госпожу Говард. Девственность является ее единственным приданым. Не стоит грабить ее.

– Воля ваша. – Он пожал плечами. – Хвала Господу, я не баба, мне не приходится извлекать пользу из собственного целомудрия.

Целомудрие. Чистота. Скромность. Добродетельность. Мужчины высмеивают и порочат эти качества. Однако воспламеняются и благоговеют, обнаружив их в женщине.

На следующее утро я направился в кабинет Анны, якобы послушать, как проходят ее уроки английского, и по пути все поглядывал по сторонам, надеясь увидеть в ее покоях Екатерину Говард. Камеристки прислуживали королеве ежедневно, на них лежали разные обязанности: они должны были мыть гребни, чистить гардероб и проверять его на наличие вшей, раскладывать по местам драгоценности. А на церемониях ее величество сопровождали придворные дамы более высокого ранга. Поэтому именно в апартаментах Анны я мог увидеть госпожу Екатерину.

Анна занималась наедине с Мартином. Надо признать, этот заикающийся юнец оказался гениальным учителем – его ученица делала большие успехи в английском.

– На… басаре…

– Базаре…

– На базаре есть яблоки, груши, сыр унд…

– И…

– И… репа.

Они разразились довольным смехом. Меня порадовало, что уроки доставляют удовольствие Анне. Наверное, ее подавляло мое присутствие. А сейчас она казалась такой жизнерадостной! Я не замечал в ней обычной вялости и сдержанности.

– Отлично, милая, – сказал я, входя в кабинет.

Смех тут же оборвался. Это задело меня.

– Ну-ну, – мягко укорил их я. – Не обращайте на меня внимания. Так что же еще есть на рынке? Возможно, откормленный боров?

Но они оба словно онемели. Увы, тайная надежда встретить по пути госпожу Говард не сбылась, Анне мой приход не доставил удовольствия, и я разочарованно отправился обратно в свои покои. Как бы мне хотелось вскочить на лошадь и поехать на охоту, забыв о делах и чувствах. К сожалению, скачки теперь были не для меня. Последнее время седло ужасно досаждало моей язве, боль в ноге стала непереносимой. А промозглый февральский день лишь усилил мою хандру. И я решил испробовать последнее из оставшихся мне удовольствий – хорошо посмеяться с Уиллом.

Когда общество надоедало мне настолько, что не помогало даже вино, шуточки Уилла спасали меня. Незаметно он стал значить для меня больше, нежели просто шут, развлекающий своего короля неиссякаемым остроумием и непристойными сплетнями. Я нашел в нем внимательного слушателя и мудрого собеседника. Особенно мы сблизились после смерти Джейн, когда мне невыносимо было слушать окружавших меня дураков, я имею в виду настоящих болванов, а не комедиантов. Занудные тупицы вкрадчиво лепетали мне банальности вроде «время залечивает любые раны», «вы воссоединитесь с ней на небесах», «она огорчилась бы, видя, как вы предаетесь отчаянной скорби». Только один Уилл имел достаточно чести и мужества, чтобы сказать: «По-моему, ты согласился бы обменять остаток земной жизни на четверть часа разговора с ней о каких-нибудь милых пустяках». И с ним я мог согласиться.

Теперь я все чаще полагался на Уилла, сам же ругая себя за это. Ибо знал, что нельзя искушать судьбу, оказывая человеку слишком большое доверие и попадая в зависимость от него. Он становится незаменимым, и что делать потом? Достаточно вспомнить, как меня обманули Уолси, Мор, да и сама Джейн.

Он пришел ко мне в обычном платье. Теперь Уилл редко нацеплял колпак с колокольчиками, шутовской наряд оскорблял его чувствительную натуру и требовался только в тех случаях, когда ему приходилось выступать на публике. Нелепо было бы звенеть бубенчиками, являясь в одиннадцать утра в королевский кабинет.

– Уилл, – буркнул я, – я совершенно растерян и безнадежно одинок.

Его проницательные темные глаза изучали меня.

– Ерунда, Хэл. – Кроме него, никто так меня не называл. – Тебя просто скука заела. И если ты хорошо подумаешь, то поймешь, что я прав.

– А что же, по-твоему, скука? Поделись-ка со мной.

Первые же слова Уилла магическим образом развеяли тоску.

– Она ужасна. Скучающий человек глядит на все с отвращением. Он не может заставить себя действовать, а лишь это способно исцелить его и развеять хандру. Стрельба из лука? Нет, слишком холодно, кроме того, мишени надо ставить снова – стоит ли хвататься за соломинку? Музыка? Слушать ее утомительно, а сочинять обременительно. И так далее. Скука является самым неуправляемым из множества недугов. Она неизбежно превращает вас в грандиозное ничтожество, в величайшего бездельника… Ее кузина – лень, а сестрица – меланхолия.

– В твоих устах это звучит романтично и обреченно.

– Может быть, – пожал он плечами. – Самое странное, что болезнь эта легко излечима. Достаточно взяться за работу, и все как рукой снимет. Физическая деятельность удивительным образом рассеивает скуку. Однако если уж она напала на человека, то он обычно ослаблен до такой степени, что не в силах разорвать ее оковы. Он не способен и шагу ступить, ведь для этого нужно пошевелиться и поставить одну ногу перед другой.

– Верно, я ослаб. Но не от скуки. Уилл, я… влюблен!

Он спокойно воспринял это поразительное признание.

– М-да, любовь, конечно, самое надежное средство для лечения скуки. Она никогда не подводит, принося быстрое облегчение. Однако в конечном счете и тут имеется недостаток, ибо ничто не вечно. В общем-то… кто предупрежден, тот вооружен. И кто же она?

Он не добавил «на сей раз». В его голосе не было сарказма, скорее одобрение и откровенная заинтересованность.

– Девица из придворных.

– Ну, я и не думал, что ты встретил ее в лесу. Где же еще ты можешь познакомиться с людьми, как не при дворе? Твой выбор, надо признать, существенно ограничен. Но полагаю, ты и сам все понимаешь.

– Она молода, невинна и свежа. Как роза без шипов!

– Понятно, безымянная красотка. С полным набором телесных прелестей, способных породить любовь в таком пресыщенном и опытном волоките, каким ты себя числишь. Извечная «юная дева». О Хэл, какая скука!

– Как ты можешь так говорить?

– Скучно все, что предсказуемо. Сколько раз на праздновании Двенадцатой ночи нам показывали маскарадное представление об Амуре и Психее, и уже с первых же мгновений ты знал, что ей придется пройти все подстроенные Венерой испытания: разборку громадной кучи перемешанного с пшеницей риса, доставку из подземного царства Персефоны волшебных притираний и так далее. А твой внутренний голос стонал, повторяя: «Боже мой, опять придется смотреть все это!» Ничего удивительного, финал известен и неизбежен. С тобой и твоей «розой без шипов» все ясно. Банальщина. Ты идеализируешь ее, во всем доверяешься, а она предаст тебя либо с молодым любовником, либо с самим божественным Хроносом. И ты опять будешь страдать.

«Даже Уилл не способен меня понять!» – ошеломленно подумал я.

– Попробуй почудить, Хэл. Влюбись для разнообразия в старую вдовушку. Вот это будет веселенькая история!

– При чем тут история! Я же живой человек! И я создан не для того, чтобы оправдывать надежды любителей пикантных историй и сочинителей мифов. Разве я не имею права на счастье?

– Ты впадаешь в детство! Право на счастье… Да ты не имеешь права даже на жизнь. Твое существование – подарок. Дар, которого боги лишили принца Артура, а потом и королеву Джейн. Нет никаких прав, только дары. Хотя можно получить их побольше, действуя известными, проверенными временем способами. К сожалению, к ним не относится союз пожилого, впадающего в детство мужа с юной и по-детски игривой новобрачной.

– Но я не волен в своих чувствах. Пойми же ты, они овладели мной! – вскричал я.

Едва произнеся это признание, я почувствовал силу своей страсти – ее нельзя победить, ей следует отдаться и удовлетворить ее.

– Ах, вечно тобой что-то овладевает, – наконец сказал он. – Ты не можешь жить просто, Хэл, тебя постоянно посещают призраки желаний! Им еще не тесно в твоей земной оболочке?

– Не тесно! Для жизни человеку необходимо множество желаний!

– Для жизни человеку необходимо дружить со своими желаниями, а не с воинством чуждых фантазий.

– Слова, слова! Слов у меня больше нет, есть только леди Екатерина…



Поделиться книгой:



Регистрация