Вот я и проболтался.
Он рассмеялся:
– А я-то думал, что это имя ты теперь не выносишь.
– Скорее уж имя Анна! Что поделаешь, если каждую третью женщину в христианском мире называют Екатериной, Анной или Елизаветой? Неужели мне придется искать среди неверных Мелисанду или Заиду?
– Вероятно, да, если ты будешь влюбляться с такой частотой. Тебе еще нет и пятидесяти, и грядущие лет двадцать – по меньшей мере! – тобой будут овладевать страсти и пристрастия – жажда любви сильна. Так что Англии может оказаться маловато.
Я не мог удержаться от смеха. Уилл самые запутанные ситуации умел раскладывать по полочкам. Это всегда удается логически мыслящим умникам, не поддающимся, как иные, пылким чувствам. Такие философы приносят огромное утешение тем, кто приступил ко второй главе своего романа и спустился с небес на землю. Они высмеивают любовную магию, а ведь с нее все начинается.
Он удобно устроился на здоровенной подушке возле камина.
– Итак, тебе нужно разработать план завоевательной кампании. Как думаешь, успеешь ты одержать победу до Пасхи?
Я позволил ему болтать, но едва слушал его. Мне пришло на ум, что есть огромное препятствие на пути к госпоже Екатерине Говард. И оно заключается в ее фамилии. Северяне Говарды слыли ярыми приверженцами старой религии. «Как весело жилось в Англии, пока просветители не заплыли на наш остров», – проворчал однажды герцог. Да и весь их род отличался консерватизмом, в штыки встречая каждую реформу. Связь с девицей из Говардов могла привести к отказу от всех моих преобразований, начавшихся с упразднения папского суда в Англии. Вдруг Екатерина лишь приманка, за которой скрывается медвежья яма? И если я попадусь…
Есть ли способ заглотить наживку, не попавшись при этом на крючок? Должен быть. И я найду его.
Екатерине, так же как ее кузине Анне Болейн, удавалось избегать меня, хотя на сей раз по чистой случайности. Я ни разу не встретил ее, когда приходил к королеве с официальными визитами, частоту и продолжительность каковых не смел увеличивать, дабы мое внимание не вызвало у Анны обманчивых надежд на счастливую семейную жизнь. Этого мне вовсе не хотелось. Она с тревожащей быстротой усваивала не только язык, но и английские традиции и манеры, уже вполне прилично, на школьном уровне, беседовала на повседневные темы, завела приятельские отношения с обеими моими дочерьми и рьяно занялась планированием садовых работ, которые намеревалась провести в середине апреля, когда кончатся заморозки. Возможно, ее разочаровало наше супружеское «соглашение», но она этого не показывала. Похоже, трудно будет вырвать у нее свободу, когда придет подходящий момент.
Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы держать Кромвеля в неведении и усыпить его подозрительность. Несомненно, он был умнейшим человеком в моем королевстве, хитрым и проницательным, чуть ли не провидцем; легендарной считалась его интуиция как в личной жизни, так и в политике. Я предпринял всяческие предосторожности, чтобы он не догадался о моих истинных чувствах к нему – увы, в свое время я переоценил его достоинства – и тем более к королеве Анне.
Через несколько дней после венчания Кромвель робко поинтересовался, не превзошла ли супруга мои ожидания. Поскольку ответ мой мог быть как утвердительным (учитывая ее неожиданную способность находить прелесть в любой ситуации), так и отрицательным (уж больно нехороша!), я хмыкнул и проворчал: «Отчасти». Это насторожило его, и я понял, что перегнул палку. Человек, который ждет подвоха, замечает гораздо больше, чем тот, кто чувствует себя в полной безопасности. В будущем следовало позаботиться о спокойствии Кромвеля, чтобы он показал свое истинное лицо или, по крайней мере, свое подлинное отношение к лютеранству.
Англия между тем находилась в странном положении (я признавал это, несмотря на то что мне не нравились ни последствия, ни выводы): в глазах всего мира мы стали протестантами, и те реформы, которые я заботливо и основательно проводил ради упрочения истинной веры, опирались как раз на существование протестантизма (это название стало более модным, чем лютеранство). Каковы же мои нововведения? Во-первых, изменился я сам, поскольку сознательно пошел на разрыв с Римом и добился признания незаконным моего порочного брака с Екатериной. Во-вторых, я установил высший закон в моей стране. Я просил Господа указать мне истинный путь и узрел его. Посредники между мной и Богом больше не нужны. Церковь с ее традициями и обрядами следовало направить по другому пути.
Но лютеранство, то бишь протестантизм, нацеливалось и на общественную жизнь. Оно делало из человека толкователя мироустройства и в конце концов обращало его к земным ценностям. Эдак со временем у нас исчезнут храмы и божественные учреждения. Останутся только человек, человечество и гуманизм[111], и весь мир начнет вращаться вокруг людских делишек и заносчивых стремлений. Дойдет и до того, что король всего лишь человек. Тогда почему бы простому смертному не стать королем?..
Я презирал протестантизм! Он неизбежно приведет к анархии. И в этом заключался парадокс. Благополучие Англии покоилось на опасной самостоятельности, которая могла ввергнуть нас обратно в хаос варварских законов. И я обязан пройти посередине между этими губительными крайностями – властью Рима и анархией. Этот путь был ясен для меня, хотя идти по нему становилось все труднее. Но не собьется ли с дороги юный Эдуард, когда унаследует трон?
Протестантизм притягивал Кромвеля, но он не мог предвидеть, к чему сие учение приведет. Крама и его сторонников необходимо остановить. Нужно срочно уничтожить источники протестантизма в Англии, иначе, когда Эдуард взойдет на трон, тайные течения вырвутся наружу и сметут его мощной волной.
При дворе полным ходом шла подготовка к переезду в Виндзор, где мы собирались провести весну и встретить Майский день. Под окнами уже выстроились череда повозок, и слуги целых два дня паковали и аккуратно укладывали скарб. Согласно заранее составленным описям, все наши любимые вещи следовало перевезти в Виндзорский замок. Самые хрупкие изделия, конечно, не трогали. В каждом дворце имеются свои редкости: чудесные музыкальные часы, неподъемный орган или картины, чьи изменчивые краски не выдерживают капризов погоды. Именно поэтому, бывая в разных резиденциях, я везде с удовольствием находил множество старых и любимых с детства вещей.
Гринвич уже опустел, и я остался здесь лишь для того, чтобы просмотреть кое-какие докучные государственные бумаги, которые следовало срочно подписать и отправить канцлеру. Мне нравилось находиться в только что покинутых помещениях, когда все, что составляло их жизнь, переносилось в иное место. В приятной легкой меланхолии я бродил по опустошенным покоям, никогда себе не отказывая в этом удовольствии и придумывая тот или иной предлог для небольшой задержки.
Сегодня, избавившись от последнего из императорских посланников (Карл по-прежнему называл Франциска братом, какая досада!), я решил прогуляться по коридорам до покоев королевы. Там я в очередной раз удивился, какими просторными выглядят пустые залы – вдвойне или втройне больше, чем с мебелью. Лишенные стульев, столов и прочего убранства, они становились безликими и уже не отражали привычек и характера своих владельцев. Тени прошлого в основном привязываются к осязаемым предметам: к занавесам, которые маячили перед глазами, когда произносились важные слова; к узору мозаики на деревянной панели, запавшему в память в роковой момент жизни. Без них призраки исчезали. Здесь когда-то жила Екатерина, и Анна тоже… И Джейн, когда была еще фрейлиной. Время от времени эти покои менялись до неузнаваемости, другими казались не только стены, но и открывающийся из окон вид.
Я выглянул из восточного окна малой гостиной. Внизу текла Темза, полноводная, поднявшаяся от весеннего паводка. Я обернулся. Какая свобода кругом! Сердце наполнилось радостью. Меня всегда волновали перемены, начало нового этапа жизни, что и символизировали для меня опустевшие покои.
В душе у меня зазвучала музыка – полузабытая музыка другой гостиной, другого времени. Пребывая в странном умиротворении, я не задавался вопросами, просто прислушивался к смутно знакомой мелодии. В тихой печали, укрывшейся за плотной завесой прошлого, таится особая прелесть…
Впрочем, это не было грезой. Фальшивые ноты резали слух, а ведь в памяти всплывают только верные…
Покрутив головой, я пошел на звук, который доносился из дальних комнат. Я миновал приемный зал, первый совещательный кабинет. Музыка стала отчетливее, живее. Остановившись у развилки коридора, я прислушался. Бесполезно. Затаив дыхание, я помедлил еще несколько мгновений и вдруг догадался, куда мне надо идти. Да, разум всегда помогал мне принимать правильные решения. Конечно же, музыканты предпочитают играть при естественном освещении. Поскольку окна шли по левой анфиладе королевских залов, я свернул туда и вскоре… застыл в полнейшем оцепенении, не смея даже дышать. Передо мной была пустая гостиная с изысканным верджинелом, над которым склонилась госпожа Екатерина Говард, и ее пальцы порхали по желтоватым клавишам из слоновой кости. Я наблюдал за ее стараниями. Играла она неуверенно, однако девичье лицо сияло от удовольствия. Мне отлично знакомо чувство человека, которому выпала возможность в одиночестве помузицировать, пытаясь овладеть новым инструментом. Оно превосходило все плотские удовольствия, все наслаждения мира.
Каждая нота звучала звонко и ясно, ликующе взлетая в весенний воздух. Я долго не осмеливался выдать свое присутствие. Потом подумал, что подслушивать нечестно, и вошел в гостиную, решительно шагая по потертым половицам.
– Госпожа Говард, – просто сказал я, – замечаю, что вас тоже радует благозвучие верджинела.
Она ахнула и съежилась, словно ребенок, пойманный за какой-то шалостью.
– Ваше… ваше величество… – пролепетала она и неловко вскочила, приподняв юбки.
Резко отодвинутая скамья с грохотом упала.
– Нет-нет, не волнуйтесь…
Я ненавидел, когда меня смущаются и боятся. В официальных случаях, разумеется, такое было вполне приемлемо.
– Я и сам с удовольствием занимаюсь музыкой в уединении и подбираю любимые мелодии, когда никто меня не слышит.
Наклонившись, она подняла опрокинувшуюся скамью.
– Прошу вас, – продолжил я, надеясь, что мне удалось придать голосу самый успокаивающий тон, – не прерывайте ваших занятий. Я обычно с наслаждением слушаю леди Марию, а еще на верджинеле когда-то играла…
Нет, только не Анна Болейн… Я подавил ужасные воспоминания о ней и ее музыкантах, которые вылезали из всех щелей, как черви после дождя.
– …леди Елизавета, – с легкой запинкой закончил я. – Где же вы научились так хорошо музицировать?
– В доме моей бабушки, – улыбнулась девушка, приглаживая юбки. – Со мной занимался учитель.
– И давно ли? Должно быть, вы учились долгие годы.
Я присел рядом с ней на узкую скамью.
– Нет. Я занималась… – она чуть задумалась, – всего один год. С тринадцати лет. Хотя училась очень усердно. И продолжала играть уже без учителя.
– Очевидно, вы любите музыку?
– Обожаю.
Она опять улыбнулась.
Меня поразило, как быстро она освоилась. Впрочем, так зачастую бывает, когда встречаются любители искусства – избранное призвание помогает справиться со смущением и стирает границы между людьми, даже если они в неравном положении. Мы говорили на одном языке, и все иные понятия потеряли значение. Увлекшись музыкой, я даже забыл о своей страстной любви к Екатерине. Сейчас я видел в леди Говард лишь понимающую слушательницу.
Я пробежал пальцами по клавишам, вспоминая забытые мелодии. Потом мы поменялись ролями, и я внимал ее игре. Продолжая выводить знакомую мелодию, Екатерина вдруг радостно рассмеялась, а я взирал на ее раскрасневшееся лицо с густыми черными ресницами. Меня захлестывали смешанные чувства, возрожденные и усиленные звуками музыки и даже, как ни странно, самим верджинелом с его сколотыми старыми клавишами.
Повернув голову, она посмотрела на меня, не уклончиво, как благовоспитанные девицы, но открытым и смелым взглядом. Голубые глаза с темным ободком ярко сияли. Ее лицо было обольстительным, отчужденным и невинным одновременно, и вдруг мне показалось, что именно меня ждала она здесь…
– Екатерина, – наконец сказал я, изумившись тому, какую уверенность обрел мой голос, – мне очень нравится, как вы играете, и я готов музицировать рядом с вами всю жизнь. Я многое утратил, но не безвозвратно, как боялся, а на время. И мне хочется поделиться с вами вновь обретенным даром и дать вам… подарить… все, что ваша душа пожелает, – вяло закончил я.
– Новый верджинел? – предположила она. – Да, клавиши на этом уже…
Она не поняла меня!
– Конечно новый. Но, милая, я хочу спросить вас…
А хотелось мне задать определенный вопрос: «Сможете ли вы полюбить пожилого мужчину, которому скоро стукнет полвека, и выйти за него замуж?»
– …не пожелаете ли вы стать моей…
Королевой? Глупо просить кого-то принять корону. Это само по себе вознаграждение!
– …не пожелаете ли вы стать моей женой?
Она глянула на меня, как на безумца. Потом, запинаясь, ответила:
– Я не могу… это невозможно… у вас уже есть супруга.
Ответ Анны Болейн! Я почувствовал, как меня затягивает в воронку времени, где ничего не меняется, где мы обречены на веки вечные повторять одни и те же ошибки, слышать одни и те же ответы… «Вашей женой я быть не могу, у вас она уже есть; а вашей любовницей я быть не хочу…»
– У меня нет жены! – Эти слова уже были сказаны когда-то. – Я имею право аннулировать наш брак.
Вот это уже нечто новое. Право, заслуженное долгими шестью годами испытаний.
– Вы хотите сказать, что… я стану королевой?
– Да, если согласитесь стать моей женой.
Она ошеломленно помотала головой:
– Ничтожная камеристка Екатерина Говард станет королевой Англии?
– Моя милая, – сказал я, тщательно подбирая слова, – одним из величайших удовольствий, дарованных королю, является привилегия самому решать, кто достоин высоких почестей и царственного положения. И лишь благодаря мне избранные достигают известности и признания, коих они заслуживают. Не думаете же вы, к примеру, что в Ирландии мало одаренных и прекрасных людей? Однако все они рождаются, живут и умирают в безвестности… удобряя землю, подобно навозу. Вы, – прошептал я и коснулся пальцами ее идеально округлого, изящного подбородка, – рождены носить корону. Екатерина, будьте моей женой.
– Но ведь ваша супруга, леди Клевская…
– Она получит щедрое содержание. Не вините себя в предательском вытеснении вашей госпожи из моего сердца. Мы с ней не были мужем и женой. Но стали братом и сестрой и впредь сохраним добрые родственные отношения.
Она долго хранила молчание.
– Я не могу поверить… – пролепетала скромница. – Вы разыгрываете меня.
– Ничего подобного! Если вы желаете испытать мои чувства, то пусть так и будет! Я не буду искать с вами встреч, пока Кранмер не даст нам церковное благословение.
– Правда?
– Разумеется, правда! Праведная девушка должна оставаться невинной до венчания.
Она упала на колени и покрыла поцелуями мою руку.
– Добрый король Генрих, вы не представляете, что делаете. Я не достойна быть вашей женой.
Ее губы были теплыми, мягкими и влажными. Меня охватило возбуждение.
– Ерунда. Только недостойные принимают возвышение как должное. Ваша сдержанность говорит об обратном.
Ее губы продолжали ласкать мою руку. Я высвободил ее и поднял девушку с пола.
– Моя любимая Екатерина, – сказал я. – Я благодарю Господа за этот день. Ждите и верьте. Вы изумитесь, увидев, как быстро я устраню все преграды!
Солнце заливало пустую гостиную; пылинки плясали в ярких лучах весеннего света. Волшебный мир, волшебная встреча. Я поцеловал руку Екатерины. Она ахнула, отступила и убежала из комнаты, точно резвый ребенок.
Испугана она или взволнована? В любом случае юная прелестница забыла о правилах приличия и не искала оправдания своему бегству.
Милое дитя, которое вновь научит меня играть и радоваться жизни! Вспотевшими от волнения ладонями я коснулся верджинела и закрыл его крышку.
89
Каждую среду в течение семи недель между Пасхой и Троицей Кранмер устраивал в краснокирпичном Ламбетском дворце приемы для прелатов и придворных, развлекая гостей концертами. Архиепископская резиденция раскинулась за Темзой, как раз напротив Вестминстерского дворца и аббатства. Проведенные здесь весенние вечера дарили дивную усладу всех человеческих чувств. Прекрасны были долгие закаты над простором прохладной реки; тонкие ароматы влажной земли и первых цветов рождали волнующие воспоминания; таяли во рту пшеничные пирожки со спаржей и рыбой, к которым подавали белое вино, приправленное душистым ясменником; ласковый майский ветерок дул в распахнутые окна, наполняя грудь свежестью. А слух радовала музыка, исполняемая на прекрасно настроенных виолах, дульцинах, лютнях. Звучал и итальянский клавесин. Иногда Кранмер предлагал нашему вниманию нечто совсем экзотическое, к примеру корнет – духовой инструмент, сделанный из слоновой кости.
На тех вечерах меня радовало буквально все, мир тонул в дымке любовных грез, ибо зачастую туда приглашали и Екатерину Говард – благодаря ее увлечению музыкой, а также влиянию дядюшки герцога и епископа Гардинера. Страсть к музыке, видимо, среди этих эстетов и традиционалистов считалась некой привилегией. Протестанты не одобряли ее, считая «легкомысленным занятием», именно поэтому леди Анну Клевскую не обучали игре на музыкальных инструментах. По правде говоря, чувственные восторги были свойственны как раз «добрым католикам», а приверженцы «новых взглядов» находили удовольствие в строгой и простой жизни. Но скучной до зевоты!
Встречи в Ламбетском дворце делали меня счастливым. Наш уговор с госпожой Говард оставался в силе (и я лишний раз убедился в необходимости следить за Кромвелем). Встретив осень жизни, я обрел спасительный приют, где придутся кстати все ценности, что я успел накопить. Теперь я смогу спокойно греться в теплых золотистых лучах заходящего солнца, почивая на лаврах и предвкушая новые свершения. Грядущая осень, несомненно, принесет мне новый урожай. Екатерина подарит мне славных сыновей, и тогда Мария или Елизавета уже не будут нужны Англии.
Вскоре поползли слухи о том, что новое увлечение свело короля с ума. Припомнили Анну Болейн и рассуждали, не одними ли колдовскими снадобьями и приворотами пользовались обе дамы. Они ведь кузины, вот и поделились по-родственному. Нет, теперь все было иначе. С Анной я растрачивал свои силы, захваченный сверкающим, сокрушительным для мира и меня самого вихрем. А Екатерина… ах, ее красота, ее совершенство…
Думая о моих чувствах к ней и пытаясь представить их зримое воплощение, я то и дело воображал уединенную лесную идиллию. Однажды, во время верховой прогулки, мне захотелось посидеть в тиши дубравы и заодно дать лошади передохнуть. Я привязал ее к дереву, немного прошелся, увидел удобный камень и присел на него. Коричневели кроны над головой, под ногами темнел коричневый ковер из ломких опавших листьев. На мне были коричневые бриджи и чулки и такие же башмаки. Вокруг камня у моих ног росли поганки разнообразных оттенков коричневого: сливочного, бурого и рыжего, как шубка горностая. Меня изумило богатство коричневой палитры. И вдруг я увидел нечто особенное – крошечного синего мотылька, раскинувшего крылышки на резном дубовом листе. Это чудо переливалось на ржавом фоне, словно самоцвет в бархатной оправе.
Екатерина стала тем самым сверкающим мотыльком в непроглядной осени моей жизни. Совершенная, блистающая, рожденная для того, чтобы радовать мир своей красотой… И ее предназначение полностью осуществилось. Я дорожил ею, защищал ее, души в ней не чаял. Но не был ослеплен до безумия.
Кромвеля не приглашали в Ламбетский дворец на эти изысканные вечера, а он на удивление неумело скрывал свою заинтересованность. Ах, его агенты наверняка докладывали ему обо всем, что там происходило, – играли ли сочинения Таллиса[112], и на каких лютнях, и даже какой строй в них использовался, – но они не могли, однако, узнать чужие мысли, хотя хвастались, будто умеют с пятидесяти шагов считывать речь по движению губ. Удручающее известие. Кромвеля огорчило, что его исключили из культурной жизни, словно он оставался в глазах окружающих всего-навсего сыном кузнеца из Патни в заляпанных навозной жижей башмаках. Как большинство реформаторов и борцов за строгую чистоту нравов, он жаждал участвовать в тех самых, осуждаемых им легкомысленных развлечениях.
Делая вид, что наши очаровательные музыкальные среды его нисколько не волнуют, он продолжал рьяно трудиться. Поздними майскими сумерками оранжевый шар солнца отражался в сотнях оконных стекол высившегося на берегу дворца, и, отчаливая на королевском баркасе от пристани Йорк-плейс (тамошние владения были недавно расширены и переименованы в Уайтхолл), я обычно видел фигуру Кромвеля в его кабинете. Он даже не открывал окон… Должно быть, не желал поддаваться соблазнам животворной весны?
Вечера в Ламбетском дворце помимо услаждения всех человеческих чувств радовали экскурсами в славное прошлое. Там для бодрых ветеранов – Говарда, Брэндона, Фицуильяма, Лайла и других – неизменно оживали события 1520 года. И порой верилось, что мир совсем не изменился. Тогда еще не слышали о Мартине Лютере, не разгоняли монастыри. Подмастерья и ученики не пытались нарушать вековые традиции; сыновья ювелиров не вынашивали сумасбродных идей, стремясь к законоведческой деятельности. Несмотря на некоторую закостенелость, жизнь 1520 года была надежной и уютной, как старые тапочки.
А сейчас Англия зависела от Кромвеля, затворившегося в своем дворце. Понимая это, завистливые аристократы с удовольствием чернили его, вливая словесный яд в мои уши.
– Ваша милость, я слов не нахожу, – заявил Генри, сын Томаса Говарда, граф Суррей. – Поведение Кромвеля настолько вопиюще… настолько…
– Не находите слов? Странно, почему же некоторые считают вас лучшим сочинителем Англии, – проворчал я.
Действительно, были умники, которые выделили особый период: «от Лидгейта[113] до Суррея», подразумевая, что в этом промежутке никто не написал достойных стихов.
– Так что постарайтесь оправдать это мнение, приятель, – добавил я.
– По-моему, он вопиюще груб и вульгарен.
Он был прав, разумеется. Но почему-то у меня возникло ощущение, что камешек брошен в мой огород. Ведь я сам возвысил Кромвеля, сделав его своим советником.