– О Господь наш, Отец Небесный, Творец всех вещей… убереги меня от этого фарса, от столь жестокой пародии…
Да, я шептал эти слова онемевшими губами, но внезапно умолк в холодном недвижимом мраке опочивальни, ибо осознал в душе присутствие Бога. Я онемел от величия Господа, от Его сияющего присутствия. Он не покинул меня. Все мои желания растаяли… растворились в Великом замысле, каковой я чувствовал, созерцал и постигал… Свет благодати ослеплял и одновременно умиротворял меня. Суетные метания рассеялись… И мне захотелось – более того, я возжаждал – исполнить все уготованное мне Господом, содействовать исполнению Его воли. Посему мои мольбы сменил блаженный лепет:
– Да, да… душой и телом я принадлежу Тебе, Господи.
Нам с леди Анной суждено обвенчаться, сей союз предопределен на небесах. Причина сего мне неведома, но она будет явлена. Может, у нас родится наследник, коему уготована слава великого поэта или воителя. Наследник… Смогу ли я зачать с ней сына? Ведь сказал же Иисус: «…человекам это невозможно, Богу же все возможно»[109]. Такие плотские вопросы казались ничтожными в момент небесного откровения.
Я поднялся с молитвенной скамеечки, исполненный веры и желания стать верным слугой Господа. Я позвал придворных. Пора приступать к утреннему туалету, отныне каждая минута моей жизни будет посвящена высшей цели. Калпепер заворочался, протирая глаза. Люди хлынули в опочивальню, заполнили ее светильниками, расставили чаши с ароматной водой и разложили нагретые полотенца. До меня вдруг дошло, что мне надлежит жениться, поскольку я могущественный правитель, король, человек в самом расцвете сил. На сей раз все особенности и тонкости подготовки к венчанию доставят мне истинное наслаждение. Я почувствовал себя независимым, отстраненным наблюдателем. (Как праведники, отдавшиеся на волю Господа? Должно быть, они переживают весьма необычные ощущения, когда видят себя со стороны.)
Итак, на церемонии утреннего туалета крупного, еще мускулистого (под слоем жира) мужчину обмыли ароматной водой, вытерли досуха белыми полотнищами и, массируя его кожу, умастили ее розмариновым маслом. Я смотрел, как цирюльник причесывает и подрезает его рыжеватые волосы, невольно отмечая, что нет пока и намека на лысину – обычное поредение и увядание прекрасной шевелюры, каковой она считалась каких-нибудь лет десять тому назад. Борода также стала менее густой, и в ней появились серебристые нити, но она вовсе не выглядела пегой или жидковатой. Короче говоря, передо мной был человек, который успел пожить, но еще производил славное впечатление… Не молодой, но и не старый. Мужчина зрелого возраста.
Далее принесли свадебные наряды. Заказывая их, я пошел на поводу у расточительства. Каждый предмет одежды, начиная с нижнего белья, будто стремился превзойти другие в тонкости и изысканности. И все они соединялись в великолепный ансамбль. Калпепер поднял отделанную белоснежной вышивкой нижнюю рубашку из тончайшего китайского шелка. Ее несли ко мне, и она буквально парила в воздухе; а какое же приятное ощущение подарила дивно гладкая, нежная ткань, скользнув по моей коже, как змей-искуситель. От слоя к слою облачение становилось все тяжелее. Наряд, расшитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями, восточными жемчугами и серебром из Дамаска, весил немало – поистине, его мог носить только мужчина, обладавший мощью, волей и широтой души.
Мне приходилось надевать доспехи, и я знал, как они давят на плечи… но ничуть не легче был свадебный наряд. Впрочем, разве не мирными доспехами служит отягощенное золотом и прочими драгоценными украшениями парадное облачение?
Итак, меня ждала новая невеста. Меня ждала новая судьба. Конечно, не я выбрал ее, но Господь ведет нас неисповедимыми путями. В таком расположении духа я и отправился на официальную встречу с Анной, принцессой герцогства Клеве.
День выдался чудесный, ясный и морозный. На фоне пронзительно-синего неба сверкали золотые шатры, напоминая рвущиеся в море галеоны. А над ними, словно паруса, живо трепетали на ветру государственные штандарты. Возможно, когда-нибудь люди научатся передвигаться по льду при помощи парусов… Если, к примеру, корпус корабля сделать из очень крепкого многослойного дерева… Ах, сегодня мне все было по плечу, я мог изобрести что угодно, ну хотя бы вообразить!
Я выехал на поле в знатной компании бравых нарядных рыцарей – в общей сложности меня сопровождали шесть тысяч придворных, считая королевских гвардейцев, оруженосцев, пажей, копьеносцев, лейб-гвардейцев во всем их парадном убранстве: алых бархатных нарядах с древними золотыми украшениями и позументами – да, яркие мундиры всех цветов радуги радовали взгляд тем ясным январским утром.
Огромная толпа народа ожидала нас на обширной пустоши – восточный край занимали германские купцы Стального двора[110], грозно поглядывающие на конкурентов из Генуи, Венеции и Испании. Между ними толкался и английский торговый люд – всего около дюжины сотен человек.
С вершины Шутерс-хилл упряжка лошадей в черных бархатных попонах везла в резной позолоченной колеснице Анну Клевскую. Она выглядела как Диана, правящая небесными жеребцами…
Так говорил я сам, и это запишут придворные хронисты. Согласно королевским пергаментам, целомудренная, прекрасная и атлетически сложенная Диана встретилась с величественным, исполненным страсти и великодушным Юпитером. Вы можете прочитать, как великолепно прошел наш царственный прием, как в момент нашей встречи сотряслась земля и возликовало все королевство. Поистине, в тот день мы все верили этому, и я в том числе – и то же самое было запечатлено в хрониках. У истории долгая жизнь – так созревшие плоды годами хранятся в вине.
Бок о бок спустившись с холма, мы с леди Анной проехались по пустоши Блэкхита под ликующие приветствия наших подданных. Темзу (она так и не замерзла) заполонили суда под атласными парусами и флагами, огласившие берега грохотом оружейного салюта.
Так прошла официальная общенародная часть приема. Но как только у Гринвичского дворца увезли колесницу и с лошадей сняли черные бархатные попоны, мое настроение вновь изменилось, в величественном и смирившемся с судьбой короле опять проснулся непослушный мальчишка. Душа моя взбунтовалась. Вернулся ужас перед неотвратимостью предстоящих обрядов. Праведное решение, принятое мной на рассвете, не дожило до заката. Созвав тайных советников и Кромвеля, я начал возмущаться, протестовать и жаловаться.
– Только ради нашего королевства я устроил эту церемонию, ни за какие земные сокровища я не согласился бы пройти то испытание, что предстоит мне завтра.
Я рухнул в кровать, стыдясь собственной слабости. Как далеко мне до святости, хотя еще на рассвете я избрал путь праведника. А ведь подвижники веры проносят ее через все невзгоды и превратности судьбы, живя бок о бок с простыми смертными, стойко перенося тяжкие муки, – сравнится ли с этими светочами духа грешник, забывший о божественных видениях, что открылись ему призрачным утром? Праведники не валятся на ложе, раздраженные и разочарованные в самих себе. Их не переполняют гнев и бунтарские желания.
Мне не хотелось жениться на леди Анне завтра и не захочется никогда. У нее прекрасная колесница, но не колесницу же я уложу в свою постель. Более того, я предпочел бы… накрыть моими меховыми одеялами золоченую карету, а не ее владелицу.
Однако ничего не поделаешь. Завтрашнее венчание назначили на восемь часов утра. Я сам выбрал ранний час, словно хотел как можно скорее со всем покончить… хотя, в сущности, это лишь начало…
Лежа в кровати, я продолжал ругать себя за недостаток смирения, в итоге пришел к разумным обобщающим выводам и понял, что готов вступить в вынужденный брак. Такие неприятности случались с начала времен. (Возьмем хоть Адама и Еву.) Простые люди могут позволить себе такое удовольствие – самостоятельно выбрать спутницу жизни, но король вынужден быть пешкой в собственной игре. Мне повезло, дважды я женился по любви, как обычный человек. Но это осталось в прошлом, так же как и моя юность, и мне следует считать себя счастливчиком. Дважды мне удалось уклониться от королевского долга!
А один раз мое личное пристрастие едва не лишило меня жизни. Браки по любви тоже бывают ужасными. Так вправе ли я рассуждать?
Меня сморил прерывистый и неглубокий сон. Я видел себя маленьким, мать обнимала меня… В снах сбываются все мечты, ибо, насколько я помню, в жизни она никогда не раскрывала мне своих объятий.
87
Утро шестого января. Двенадцатая ночь… мой любимый праздник. Какая ирония в том, что именно этот день свяжет меня с Анной…
Хмыкнув, я отбросил одеяла. Воспоминания – стариковское развлечение. Неужели я дошел до этого? Верно, так больше жить нельзя. Безусловно, любые действия лучше раздумий.
Вновь я опустился на скамеечку перед распятием, прося Господа благословить и направить меня. И опять почувствовал Его присутствие, наполняющее меня силой. Будет ли так всю оставшуюся жизнь? Ведь и манна с небес в пустыне падала лишь по утрам. Не потому ли Иисус говорил ученикам, чтобы они просили только «хлеба насущного»? Я попросил, меня одарили. Что ж, пора идти – венчаться с Анной Клевской.
Кранмер провел брачный обряд. Все было как полагается (за исключением моего оцепеневшего сердца). Зал заполнили придворные, увешанные драгоценностями с ног до головы; их наряды были богато отделаны мехом. Пламя венчальных восковых свечей слегка колебалось на сквозняке. Я надел Анне кольцо с гравировкой: «Да хранит меня Господь», поцеловал ее и назвал своей женой. Но на протяжении всей этой церемонии чувства мои молчали.
Далее последовало традиционное пиршество. За время долгого застолья мы с Анной почти не видели друг друга. Подобно Персею, сражавшемуся с горгоной Медузой, я не смел смотреть на нее, боясь окаменеть до того, как завершатся свадебные ритуалы.
Короткий зимний день подошел к концу, на землю пала тьма. Нам предстояло провести на брачном ложе шестнадцать часов… Что для простых смертных длинная ночь наслаждений, то для короля – тяжкий долг.
Слуги все до единого покинули апартаменты, и мы остались вдвоем. Убранство наших покоев отличалось совершенным великолепием. Огромное ложе застелили шелковыми простынями из Персии, расставленные по углам курильницы источали тонкие ароматы драгоценных благовоний. Подлинной страсти не нужны ухищрения, но, когда она отсутствует, приходится полагаться на их помощь.
Сколько раз в своих грезах я ласкал незнакомых красоток! Я воображал себе сладострастное ристалище, где царит полнейшая свобода и исполняются любые порывы и желания, ибо моя воображаемая дама сердца с радостью приемлет любые игрища. И вот я столкнулся с действительностью: на шелковых полотнищах ширмы колыхалась причудливая тень, там раздевалась Анна. Не умышленно ли она тянет время, или у меня разыгралось воображение? Может, она совсем холодна или испугана не меньше меня?
Скоро от свечей останутся огарки… Я думал, что к этому времени все испытания будут пройдены и закончены. Что же Анна там делает так долго? Я налил один кубок вина, а потом и другой. Пусть затуманится голова, поплывут мысли… Надо было выпить достаточно вина, чтобы заглушить внутреннюю дрожь, но не лишить себя мужской силы – а такая гармония труднодостижима.
Новобрачная вышла из-за ширмы и медленно направилась к кровати. Я двинулся навстречу. В мерцающем свете черты моей жены были неразличимы, да я и смотрел лишь на ее длинные золотистые волосы, раскинувшиеся по плечам блестящими расчесанными прядями.
Анна неловко забралась на ложе. Я последовал ее примеру. Мы посидели рядом на шелковых простынях, глядя перед собой и не смея взглянуть друг на друга.
Она, убеждал я себя, прибыла со своей далекой родины и вышла замуж за чужеземца. Девственница в кровати с мужчиной, проданным в брачное рабство на основании портрета. Как же она, наверное, боится меня! Я, по крайней мере, имел хоть скудное представление о своем выборе; она же не знала ничего. Сердце мое дрогнуло. Мне хотелось утешить кроткую невинную новобрачную…
Зажмурив глаза, я поцеловал Анну и начал ласково поглаживать ее. Не только холод зимней опочивальни, но и природная стыдливость моей молодой супруги требовали, чтобы таинство брака свершилось в темноте и под одеялом. Я задул свечи, стоявшие на ночном столике, и теперь темноту лишь слегка рассеивало пламя горящих в камине дров. Они потрескивали и, казалось, жалобно вздыхали; Анна тоже вздохнула, и напряжение между нами ослабло. Женское тело в моих объятиях стало менее скованным.
Ее ночная рубашка оказалась очень мягкой и теплой, а густые волосы – соблазнительно шелковистыми! Сказать по правде, ужасно приятно вновь держать в объятиях женщину, более того, девственницу. Я робко потянулся к украшенному вышивкой вороту… Но вместо упругой и высокой девственной груди наткнулся на вялые припухлости. Эта женщина давно пережила пору расцвета! Потрясенный, я отдернул руку, испуганно вскрикнув. Анна вздрогнула, и я почувствовал, как она сжалась и отвернулась.
Невероятно! Я подумал, что обманулся, должно быть просто случайно коснувшись подушки. Я обнял ее, пытаясь повернуть ко мне лицом, и мои пальцы погрузились в мягкое, дряблое и дрожащее желе… ее живота.
– Вы солгали! – воскликнул я. – Вы гораздо старше, чем говорите, у вас увядшее тело! Меня обманули!
Она соскочила с кровати, испугавшись моей напыщенной английской тирады. Какое жульничество! Я спрыгнул следом и сорвал с нее все покровы, за которые она хваталась, как утопающий за соломинку, обнажив плоть своей нареченной во всем ее безобразии. Усохшие, опавшие груди, обвисший жирный живот с морщинистой кожей…
– Тьфу! – с отвращением воскликнул я.
Она глянула на меня, прищурив глаза.
– Тьфу! – плюнула она в ответ, показывая на мое мужское копье, свисавшее из-под задравшейся ночной рубашки. – Тьфу! – повторила она и выставила мизинец, явно намекая на размер моего достоинства, и разразилась смехом.
Засим последовал поток отвратительного немецкого карканья, – очевидно, госпожа Клеве поносила меня на чем свет стоит.
А почему бы моему фаллосу и не оставаться маленьким и съежившимся при виде ее уродства! Кудахчущая старая карга!
Я не принял насмешек на свой счет, а взял и запихнул себе подушку под ночную рубашку, чтобы показать ее раздутое уродливое пузо, но она лишь рассмеялась еще громче. И мне тоже не удалось удержаться от смеха. Странно, но смущения я не испытывал. Напротив, эта странная особа развлекла меня, и я чувствовал себя в ее присутствии на редкость свободно. Раньше у меня не бывало такого с женщинами. Наши смешки становились все громче и безудержнее, и вскоре мы оба начали задыхаться, сотрясаясь от хохота.
Потом постепенно веселье утихло, и мы серьезно взглянули друг на друга. В тусклом свете камина, обычно скрывавшем женские недостатки, Анна выглядела еще уродливее и страшнее. Нет, не страшнее, поскольку я уже не боялся ее, как и она меня. Но… Боже милостивый, в какое же нелепое положение я попал! Официально я женат, однако спать с супругой решительно не смогу. А сие, увы, совсем не забавляет.
Я печально понурился и надолго застыл, закрыв лицо ладонями. На меня вдруг навалилась жуткая усталость. Мне хотелось забыться сном, голова начала кружиться. Искоса взглянув на Анну, я увидел, как настороженно она следит за мной, точно птичка за кошкой.
Она все-таки боялась меня. Я присмотрелся к ней повнимательнее, тайно рассматривая ее лицо в щелки между пальцами, и заметил на нем выражение дурного предчувствия, смешанного с животным страхом. Тут мне вспомнилось, как Уилл рассказывал о людской молве, приписывающей дерзкий ответ на мое возможное сватовство Кристине Датской: «Первая королева умерла, ибо он разбил ей сердце; вторую он несправедливо казнил; а третью убил плохой уход после родов». И еще: «Однако, если бы я имела две головы, то одну из них могла бы предоставить в распоряжение кровожадного английского короля». Я подумал, что Уилл сам сочинил эти глупые шутки, и посмеялся над ним. Но сейчас мне пришло в голову, что они могут быть правомерными.
«Могут быть правомерными»! Ах, Генрих, Генрих! Неужели ты столь глух и слеп, раз не понимаешь, кем стал в глазах всей Европы? Когда ты посылал своих представителей подыскать очередную невесту, никто уже не считал тебя завидным женихом. Развод сделал свое дело. Ни одна приличная девица не хотела выходить за тебя замуж! Все они боялись, что это будет стоить им жизни, – по меньшей мере сложилось мнение, что над тобой тяготеет проклятие, из-за которого, возможно, даже помимо твоей воли гибнут королевы Англии. К счастью, в герцогстве Клеве жили столь замкнуто и леди Анна так мало знала об английских сплетнях, что ее брат согласился на ваше предложение. Увы, Генрих, я вовсе не шутил. Более того, я умолчал о самых обидных и злых выражениях… и процитировал лишь те, что повторялись чаще других!
Но что могли знать сплетники?! Они понятия не имели, о чем судачили. И вообще, почему все обычно встают на сторону женщины? Екатерина умерла не оттого, что я «разбил ей сердце». Ее сгубили отрава Анны и собственная глупая гордость. Если бы она вошла в мое положение и смирилась со своим, то никогда не закончила бы свои дни на болоте! Ведь она могла бы купаться в роскоши, радоваться Марии, расцветающей у нас на глазах, и дожить в почете до глубокой старости. А Нэн… слава богу, что люди не узнали об истинной порочности ее души и не догадывались о ее ведьминском уродстве… Иначе бы их охватил страх и ужас и они лишились бы покоя на всю оставшуюся жизнь. Проклятие обезглавленной демоницы даже из могилы преследовало меня! А любимая Джейн! Господь забрал ее у меня, и одному Ему известно, что ради ее спасения я готов был отказаться от королевства. Народ сложил о ней балладу, и даже обо мне в то время отзывались с добротой. Почему же так губительно переменилось с тех пор общее настроение? Во всем виноваты происки Нэн… Она продолжает отравлять мне жизнь даже после смерти, хотя я сделал все возможное, чтобы лишить ее колдовской силы.
Я вдруг явственно ощутил ее присутствие. Ох, я слишком ослаб, чтобы прогнать ее призрак! Пытаясь избавиться от наваждения, я оторвал от лица руки и коснулся плеча Анны Клевской, явно напугав ее.
– Давайте спать, – предложил я, стараясь говорить спокойным и мягким голосом.
Даже не разбирая слов, она могла понять убаюкивающую интонацию. Робко улыбнувшись, Анна последовала за мной на наше нелепое, предназначенное для любви роскошное ложе. Мы натянули шелковистые покрывала. Это была самая спокойная ночь из тех, что проводили новобрачные со времен Марка и Изольды.
Мы проспали все на свете. В дворцовой церкви без нас отслужили утреннюю мессу. В соседнем зале томились слуги, приготовив новые наряды для утреннего туалета и серебряные чаши с пряным вином для услады нашего вкуса. В зале Тайного совета сидели Кромвель, Кранмер и адмирал, желавшие обсудить со мной подробно планы состязаний, турниров и пиров, традиционно устраиваемых после венчания. Они ждали меня с нетерпением и пылкостью – как компания школяров, внезапно прознавших об интрижке учителя. А я избегал их, изображая нерадивого, прогуливающего занятия студиозуса: нынче мы поменялись ролями.
Лучи тусклого январского солнца струились через окно в опочивальню, ничуть ее не согревая. Я глянул на спавшую рядом со мной Анну. Увы, она не стала менее безобразной. Лишенное сил светило милосердно смягчило глубокие рытвины ее оспин, подчеркнув более приятный цвет неповрежденной кожи. Анна тихо похрапывала с открытым ртом, выставив напоказ желтоватые лошадиные зубы. Однако ее вид уже не вызывал у меня отвращения. Теперь она казалась мне союзницей, странной спутницей по несчастью… подстроенному Кромвелем.
Да, это был его замысел. Я считал Крама верным союзником, но кем же он являлся на самом деле? Когда Уолси покинул двор, он очень уместно выплыл из безвестности, играя роль его посредника в запутанных финансовых делах, хотя такая небрежность представлялась нехарактерной для отставного канцлера. Ловко справляясь с разными поручениями, Кромвель превратился в важную персону, – во всяком случае, его считали ответственным, заслуживающим уважения человеком. Гибель Уолси пошла ему на пользу. Благодаря ей он сумел втереться ко мне в доверие. Каким же образом? За счет бессовестных манипуляций с церковью. Ликвидация власти Рима – гениальное прозрение Кромвеля. Приручение английского духовенства – оригинальная задумка Кромвеля. Уничтожение монастырей – грандиозный план Кромвеля. Эти перемены сделали меня главой английской церкви, а монастырские богатства пополнили наследственную казну, опустевшую после войн с Францией. Но чего же в итоге добивался Крам? Никто ничего не делает без надежды получить особую выгоду для себя; теперь я понял это со всей определенностью, хотя раньше у меня бывали сомнения. В случае с Уолси его выигрыш был очевиден, и он, не скромничая, выставил свою победу напоказ. Хотя сам Кромвель не заслужил титулов, не жаждал разбогатеть, не развлекался с женщинами и не стремился достичь высоких рангов или должностей. Он не стал канцлером и не носил золотой цепи. Он не председательствовал в суде Звездной палаты или в парламенте. Ради чего же он так усердствовал? Как бы то ни было, ему удалось стать моим доверенным лицом, незаменимым советчиком и окрутить меня с этой фламандской кобылой – все это входило в его планы. Я знал Кромвеля достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: он преследует определенную цель, поскольку никогда в жизни не делал ничего случайно. Поэтому мне оставалось лишь выждать время, приглядевшись к нему повнимательнее. А пока – я посмотрел на Анну – придется делать вид, что мы с ней стали мужем и женой. И тогда я выведу Кромвеля на чистую воду. Причем супруга поможет мне в этом…
Но пусть она продолжает спокойно спать. Я не хотел звать слуг, пока хорошенько не обдумаю будущие действия. Пусть все считают, что мы никак не можем отоспаться после бурной брачной ночи. Это будет мне на руку.
Вот на какие уловки подвигает нас стареющее тело. И дело не в ноющих коленях или слезящихся глазах. Нет. Просто то, что в молодости являлось чистым блаженством, превращается в спасение престижа, а это сомнительное и притворное удовольствие. Брачная ночь становится политическим маневром. И тогда мы, предавшие сами себя, удивляемся, как далеко зашли – вернее, как много прожили на свете.
После полудня мы с Анной, облачившись в наряды, приготовленные для второго дня свадьбы, предстали перед Кромвелем и тайными советниками, прежде чем присоединиться к дневному пиршеству. В короткие зимние дни обед подавали, когда солнце стояло в зените. Я не позволял себе чрезмерного веселья, дабы никто не сделал поспешных выводов. Пусть помучаются, пытаясь понять, что я чувствую; пусть гадают, доволен ли я; и пусть каждый терзается вопросом: чего ждать от короля – милости или опалы?
Трапеза доставила мне большую радость. Я наслаждался, держа людей в неизвестности, в сомнениях, в страхе за свою судьбу. Это скверно, конечно, и даже стыдно. Однако душевные переживания никто еще не называл грехом! Таковыми считались только деяния, а я ничего пока не сделал. В сущности, я вел себя крайне великодушно и по-королевски снисходительно по отношению к своим подданным. Я туманно выразился о «своей благосклонности» к леди Анне и пригласил их присоединиться к «нашему застолью».
На обед в Большом зале собралось полсотни гостей. С нами на возвышении, треща без умолку на своем тарабарском наречии, сидели фрейлины из Клеве, все в одинаково причудливых головных уборах, обрамлявших их лица наподобие сморщенных слоновьих ушей.
Кромвель, как обычно, в простом черном костюме, расположился справа за первым нижним столом и о чем-то серьезно беседовал с Брэндоном. Я заметил, что он не притронулся к вину. А Чарлз, конечно, ни в чем себе не отказывал.
Напротив них, за другим столом, пировали придворные дамы. Вот новая супруга Брэндона – Кэтрин. (Я упорно считал ее «новой», хотя они поженились давно, в тот год, когда родилась принцесса Елизавета.) Рядом Элизабет Блаунт, ныне леди Клинтон. Я окинул ее внимательным и нежным взглядом, но не узнал в ней знакомую мне когда-то Бесси. Она сохранила стройную фигуру, однако часто покашливала, кутаясь в меховую накидку, теплую, насколько позволяла мода. Видно, силы Бесси подтачивала чахотка. До боли знакомые признаки болезни. Хладнокровно отметив их, я невольно вздрогнул. Да, она… вероятно, не доживет до старости. Нам хочется, чтобы спутники нашей юности оставались вечно молодыми, чтобы напоминать нам, какими мы были, а не какими стали. Выходит, лучше умереть молодым? Безусловно, если вас настигнет ранняя смерть, вы сделаете приятно тому, для кого ваше существование является своего рода критерием, пробным камнем.
Мария надела фиолетовое платье. Она обожала этот королевский цвет и, поскольку получила на него право, не видела препятствий к тому, чтобы фиалковым стал весь ее гардероб, включавший помимо платьев головные уборы, туфли и даже носовые платки. Увы, лиловый оттенок не шел принцессе – он придавал ее лицу желтушный оттенок. А вот соседка Марии, на редкость симпатичная особа, отлично знала, какие цвета ей подходят. Бледно-розовый наряд подчеркивал белизну ее плеч, по которым рассыпались золотисто-каштановые локоны. Она болтала о чем-то с сидевшей слева Елизаветой. Ее непокорные рыжие волосы, зачесанные назад, укротила золоченая сеточка. Фрейлины выбрали для девочки скромное коричневое платьице. В свои шесть лет она была на редкость серьезной и чопорной, и издали мне сперва показалось, будто я вижу старую Маргариту Бофор, вновь ожившую, дабы укорять и осуждать меня. От прабабушки Елизавете достались не только манеры, но и живые колючие бусины черных глаз. Однако золотоволосой даме в пенно-розовых кружевах и оборках удалось рассмешить малышку. Кто она, интересно?
Скатерть передо мной оросилась брызгами слюны. Анна заговорила. Я повернулся к ней. Да, она что-то прокаркала, но я не понял ни единого слова. Я сделал знак Хостодену, клевскому послу, и он подошел к нашим креслам.
– Миледи говорит, что ей очень нравится такое благочестивое общество, – сдержанно перевел он.
– Передайте королеве, – сказал я, и это так странно прозвучало, – что мы немедленно наймем для нее учителя. Она должна выучить язык своих подданных.
Анна энергично кивнула, качнув громоздким головным убором. Мне снова пришли на ум слоновьи уши.
– Леди Анна со свитой прибыли в Англию, – продолжил я разговор с послом, – и им пора отказаться от национальных нарядов и одеваться согласно здешней моде. Завтра я пришлю к ее фрейлинам нашу придворную модистку.
Дамы внимательно выслушали перевод, и на их лицах отразилось возмущение.
– Они говорят, что неприлично отказываться от скромных головных уборов, – сообщил Хостоден. – У нас считается безнравственным показывать волосы.
– Абсурд! Если их не устраивают английские обычаи и наряды, то им следует вернуться в Клеве!
Мрачно выслушав это заявление, они выразили желание вернуться. Я изумился и даже почувствовал себя оскорбленным. С такой легкостью согласиться покинуть Англию! Однако моя обида прошла почти мгновенно, ибо я быстро сообразил, что лучше отослать на родину как можно больше иноземцев и заменить их соотечественниками. Во времена моей юности королевский двор блистал великолепием молодости и красоты, я сравнил бы его с летним лугом, где распускаются яркие цветы и порхают бабочки. Под английским солнцем можно отыскать юных и прелестных – пусть они украсят своим присутствием столицу.
Анна вздрогнула, испугавшись того, что останется в одиночестве. Я мягко коснулся парчового рукава и почувствовал, как она напряжена.
– Вы английская королева, и вам будут прислуживать английские фрейлины, – сказал я, и Хостоден довел до ее сведения мои слова. – Здесь теперь ваша родина. И я предоставлю… пошлю…
Я бросил мимолетный взгляд на Кромвеля, поднял палец – и советник мгновенно оказался возле меня.
– Ваша милость?
– Вы обеспечили леди Анну всем необходимым, за исключением ознакомления с нашим языком, – укорил я его. – Я желаю, чтобы вы незамедлительно подыскали ей учителя, человека искусного в преподавании, чтобы уже к Сретению моя жена могла прекрасно изъясняться по-английски.
Задание было из разряда неосуществимых, однако Кромвель смиренно поклонился, чуть раздвинув губы в легком подобии улыбки.
– Да, дорогой Кромвель, – небрежно продолжил я. – Мне не терпится услышать, как моя драгоценная, возлюбленная жена заговорит на моем родном языке. Это сделает мое счастье полным.
Тень беспокойства омрачила его чело, за которым скрывалось так много усвоенных в Италии идей. Но он быстро овладел собой.
– Как вам будет угодно, ваше величество. Я с радостью готов исполнить любое ваше желание.
«От исполнения моих желаний зависит и ваше благоденствие, – подумал я, – и само ваше существование».
Я величественно кивнул ему и ласково потрепал Анну по щеке.
Вечером, после легкого ужина из холодной оленины, пудинга и хлеба, стража доложила о приходе некоего юноши. Мы с Анной уже собирались уединиться в нашем «брачном будуаре» и отпустили всех придворных и слуг. Они с удовольствием удалились – несомненно, чтобы в своем кругу посмеяться над моей участью и пожалеть меня. Что ж, их веселье будет весьма скоротечным.
Я велел впустить посетителя. Вошел парень и поклонился.
– Кто вы?
– Меня прислал лорд – хранитель малой печати для обучения госпожи Клевской, да хранит ее Господь.
Он выставил напоказ корзину с книгами и письменными принадлежностями.
Крам… Он, как всегда, отважно бросился исполнять поручение. Кто бы еще додумался прислать учителя, чтобы начать уроки тем же вечером?
Я пригласил молодого наставника присесть за стол рядом с новобрачной.
– Мое… имя… Анна.
– Ваше… имя… Мартин.
– Его… имя… король Генрих.