Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Маргарет Джордж

Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса - Маргарет Джордж на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

– Отличная мысль. Но такого не случилось даже с Младенцем Иисусом. Можем ли мы рассчитывать на большее?

– Если бы вы служили советником у Ирода, то Святому семейству не пришлось бы бежать в Египет.

– Мне приятна такая мысль, ваша милость.

54

Несмотря на пылкость натуры, силы к Анне возвращались на редкость медленно. Я полагал, что сразу после родов она бросится устраивать приемы, но ошибся. Сначала у нее опухли ноги, и ей пришлось пролежать несколько дней, держа их на шелковой перевязи, хотя она мало облегчала ее мучения. В ту пору ее не могло утешить ничто, кроме игры Марка Смитона. Потом она впала в меланхолию и часами валялась в кровати, уставившись в пространство пустым, ничего не выражающим взглядом.

Меланхолия – самый таинственный недуг, и от него крайне трудно избавиться. Но в то время я замечал лишь натянутую, неискреннюю веселость Анны. Она продолжала причитать, что подвела меня, подвела Англию. Отказывалась видеть Елизавету, не захотела помочь с выбором кормилицы и прочих слуг для малышки, в итоге этим пришлось заняться мне.

– По-моему, в Хатфилд-хаусе благочестивая, здоровая и уютная обстановка, – сказал я Анне, понимая, что с тем же успехом мог сообщить свое мнение мраморной статуе. – Он находится в Хартфордшире, совсем недалеко от Лондона.

Она улыбнулась мне так, словно оказывала огромную услугу.

– Мы же хотим, чтобы девочка окрепла, правда? А жизнь при дворе опасна для детского здоровья. Она может заболеть и умереть. К Рождеству здесь будет людно, долго ли младенцу подцепить какую-нибудь заразу? Ребенка нужно обязательно увезти.

– Рождество… – наконец откликнулась Анна. – До него осталась всего пара недель. Я должна встряхнуться, прийти в себя. Должна!

– Это всего лишь праздник. Отдыхайте пока, поправляйтесь хорошенько, сколько бы времени вам на это ни понадобилось.

– Рождественские празднества очень важны. Я должна успеть подготовиться к ним!

– Вы успеете, любовь моя. Я ежедневно молюсь о вашем здоровье.

– А свита Елизаветы? – вдруг спросила королева. – У нее будет полный штат слуг?

Впервые за долгое время я заметил в ее глазах искру интереса.

– Разумеется. Я как раз занимаюсь их подбором. Возможно, вы сами хотели бы предложить кого-то?

Это мог быть добрый знак.

– Да… одну особу. Пусть нашу дочь обслуживает леди Мария! Пусть займется ее гардеробом и следит за порядком!

Я опешил от такой неистовости. Можно ли относиться серьезно к ее заявлению? Следует ли согласиться? Как это назначение повлияет на характер Марии?

– Итак, вы колеблетесь! С одной стороны, уверяете меня, что я являюсь единственной законной королевой, а Елизавета – единственной законной принцессой, с другой – не принимаете моего естественного требования. Если, конечно, ваши клятвы правдивы! Как еще показать людям, что Мария отказывается от титула принцессы?

– Мы с Крамом разрабатываем текст присяги, которую принесут подданные…

– Ну и отлично, – беспечно бросила она. – Но служба при дворе вынудит принести присягу и Марию. – Ее слова казались исключительно логичными, пока она злорадно не добавила: – Это разобьет сердце Екатерины.

– Если Мария и будет служить Елизавете, то не ради оскорбления Екатерины, – возразил я. – Такое отношение…

– О, вы опять защищаете ее! Я знаю, вы мечтаете вернуть Екатерину, в глубине души вы либо еще любите, либо боитесь ее… – Голос Анны повысился и к концу тирады обрел знакомую страстную одержимость.

Я прервал ее:

– Мы обдумаем вопрос о назначении Марии. Ваше предложение не лишено достоинств.

Подступали холода, и Анна возлежала на кушетке, кутаясь в пышные меха. Так она проводила теперь большую часть дня, расположившись возле огромного камина, поблизости от окна, откуда открывался хороший вид на Темзу. Глядя, как уютно она угнездилась в переливчатых соболях, не уступающих в богатстве и насыщенности цвета ее волосам, я вдруг воспламенился желанием овладеть ею. Возбуждение нахлынуло на меня с такой ошеломляющей стремительностью, что я изумился. Какой же властью она обладает? Подавляя дрожь, я покинул будуар. И услышал позади тихое музыкальное вступление. Играл Марк Смитон.

Сколько же месяцев прошло с нашей последней супружеской ночи? И долго ли еще врачи будут ограничивать нас? Стремясь изгнать демона желания, я стал думать о старшей дочери. Надо дать ей место в свите Елизаветы.

Мы с Марией не виделись полтора года, с тех пор как она дерзко отказалась выслушать мои объяснения, став на сторону Екатерины в деле аннулирования брака. Такое поведение вполне объяснимо, поскольку расторжение супружеских уз родителей делало ее незаконнорожденной, и это не могло не терзать Марию. Но вероятно, сейчас она порадуется возможности примирения и признает свое новое положение. В конце концов, быть признанным и титулованным королевским бастардом весьма почетно. Да, я напишу ей, выразив желание, чтобы она вернулась ко двору и присоединилась к свите принцессы в Хатфилде. И подслащу неприятное известие, намекнув на ее участие в дворцовых рождественских праздниках…

Спустя две недели, когда брадобрей подравнивал мою бороду, расчесанную веткой розмарина, Норрис вручил мне толстое письмо от Марии. Его вес утяжеляли печати, включая печать принцессы Уэльской, а ею она больше не имела права пользоваться. Скверный признак.

Письмо было резким и прямым. Она отказалась вернуться и служить в Хатфилд-хаусе, кроме того, ей известна лишь одна английская принцесса, то бишь она сама; но если мне угодно, она может признать Елизавету сестрой, точно так же как признала братом сына Бесси, Генри Фицроя. Мое упоминание об Анне вызвало озадачивающий отклик: Мария изъявила готовность помочь маркизе Пембрук вернуться в свиту королевы Екатерины.

Я отшвырнул письмо. Глупая упрямица! И что мне теперь с ней делать? Я нуждался в ее помощи, в ее содействии…

Нет. Неправда. На самом деле мне не хватало ее присутствия; я нуждался в ней, как любой отец нуждается в дочери. Я слишком долго любил ее, чтобы сейчас вдруг подавить эти чувства, как бы мне того ни хотелось. Я помню ее ребенком, очаровательной крошкой в украшенной драгоценностями шапочке на церемонии обручения с дофином, помню, как эта счастливая девчурка играла для меня на верджинеле. Как же мы тогда веселились, сменяя друг друга за клавиатурой… А потом, однажды взглянув на нее, я заметил, как она изменилась внешне, и был потрясен, поняв, что девочка превращается в женщину.

Она гордо удалилась в замок Ладлоу и продолжала готовиться к дворцовой жизни, которую будет вести, избавившись от моей тени. После ее отъезда я испытал острую боль потери, которую испытывает любой отец. Не спеши, моя малышка, впереди еще много времени… Да, конечно, моя безумная любовь к Анне притупила остроту утраты дочери. Но как многие отцы, я надеялся, что она приедет ко мне на Рождество… Откуда я мог знать, что Мария не желает возвращаться? В душе моей образовалась пустота, которую никто – ни Анна, ни сын, и, уж конечно, ни Елизавета – не сможет заполнить.

Я поднял пергамент с резким напыщенным посланием моей мятежной дочери. Если она писала письмо, чувствуя себя страшно обиженной, то я, читая его, испытал не менее горькие чувства.

Накануне вечером мне сообщили, что Анна совершенно поправилась. Учитывая длительность и тяжесть ее болезни, еще так недавно мучившей ее, выздоровление казалось неестественно быстрым. Она сказала Кранмеру, что готова пройти древний обряд «женского очищения».

– Конечно, Томас, – ответил я на его невысказанный вопрос. – Мы сохраним этот обряд. Вы можете провести его.

Он скривился так, будто в его ботинок попал камешек.

– Я исследовал происхождение этой традиции, – наконец выдавил он. – По-моему, она имеет языческие корни. Даже общепринятое название «очистительная молитва родильниц» звучит варварски. Разве в наши времена не более уместным для английской церкви будет, к примеру, «благодарственный молебен родильницы»?

– Полагаю, да, – вздохнув, признал я. – Но это воспримут как реформу. Стоит отказаться от одного обычая или его названия, и конца этому не будет! Лучше еще немного потерпеть пережитки, чем слишком поспешно искать им замену.

Я не стал говорить, сколь глубоко меня огорчает неослабевающее стремление Кромвеля «исследовать» жизнь монастырей. Даже далекие намеки на это вызывали у меня тревогу.

Как бы обряд ни назывался, но его древнее значение очищения давало женщине возможность с благословения церкви вернуться к обычной супружеской жизни.

И вот это произошло, но… Вероятно, во всем виновато долгое воздержание. Или то, что я вожделел к Анне более страстно, чем дозволительно мужчине желать женщину. Так или иначе, но у меня вновь возникли… некоторые трудности. Весьма деликатного свойства.

Я шел в ее покои, словно на некий ритуал в древнем храме, и вдруг, ни с того ни с сего, становился униженным просителем перед неземным творением. Меня сжигал огонь желания, я весь горел… а через мгновение оно могло начисто пропасть. И я уныло лежал, осужденный на танталовы муки.

Поначалу я пытался шутить. Потом попробовал подкрепить свои силы вином. Вооруженный новой уверенностью, я вновь приходил к Анне. Однако повторения неудач преследовали меня. Я мысленно завоевывал других женщин. Старался убедить себя, что мы все еще не женаты, что она лишь моя любовница. Но все мои ухищрения плохо помогали.

Справедливости ради надо признать, что Анна ничего не говорила, никак не обнаружила своего разочарования. За что я был ей благодарен. Хотя жалость и тактичность порой задевают сильнее, чем откровенное оскорбление.

Я сильно встревожился. Что же со мной такое? Я всегда был неутомим в любовных играх. Может, старею? Мне уже сорок два года. Но я еще чувствовал себя молодым, забывая, что отец мой прожил всего на девять лет больше.

И потом, меня беспокоило еще кое-что. Прошедшей осенью (примерно ко времени рождения Елизаветы) я заметил на своем левом бедре язвочку и приложил к ней перламутровую мазь. Но ранка не исчезла. Она начала гноиться, а потом зарубцевалась. И я не вспоминал об этой болячке несколько недель. Однако язва вновь открылась. На сей раз она стала причинять мне боль, значительную боль.

Доктор Баттс наложил на нее повязку. Пришлось тщательно подбирать длинные камзолы, чтобы скрыть предательское утолщение. Я старался как можно меньше времени проводить на ногах. Не мог ездить на лошади и играть в теннис; естественно, во время лечения я не навещал Анну в опочивальне. Я ужасно боялся, что кто-то – неважно кто – узнает мой секрет. Привыкнув считать себя человеком отменного здоровья, я с отвращением и страхом размышлял о любом необъяснимом недомогании. Должно быть, моя злость на собственное тело задерживала его исцеление.

Рождественские пиры пришли и ушли, и вместо приезда Марии ко двору я встретил других, незваных гостей: половое бессилие и ножную язву. Причем праздники усугубили и то и другое. Танцы и тесные утепленные наряды ухудшили состояние моего бедра; а вид Анны, представшей перед двором во всем великолепии загадочного очарования, дразнил мое бессилие так жестоко, что я плакал, уединившись в своих покоях.

55

Январь 1534 года. Этот год, по общему мнению ставший лучшим в моей жизни, испортило начало – не менее ужасное, чем январские холода. Темза замерзла на две недели раньше обычного, а солнце не показывалось больше двадцати дней. Голая земля затвердела, снег так и не выпал, и прогнозы не сулили ничего хорошего. Что же мне делать? Разумеется, я знал ответ. Я должен совершить одно деяние: отправиться в паломничество и попросить Богородицу исцелить мои недуги; я был готов на все, чтобы служить Господу, как подобает королю.

– Ваша милость! Невозможно! – Впервые при мне Кромвель потерял хладнокровие. – Публичное паломничество по монастырским святилищам, когда мы… когда по вашему распоряжению мы инспектируем их… Что скажут люди? Что они подумают?

– Скажут, что я лично решил убедиться в мерзостных грехах этих святош.

На встревоженном лице Кромвеля появилось восхищенное выражение.

Кранмер тоже расстроился.

– Но мы же объявили посвященные Богоматери святилища незаконными. Папским произволом.

– А имеем ли мы право огульно осуждать их без должного исследования? Это представляется крайне несправедливым.

– Народ может неверно понять нас. Все решат, что вы пошли поклониться святыням, а вовсе не с проверкой, и наверняка станут недоумевать, когда вы прикажете закрыть монастыри!

Он исподтишка посматривал на меня. Как же легко читались его мысли. А думал он вот что: «По-настоящему ли этот король порвал с Римом? Он похож на человека, который может испортить отношения с любовницей, но продолжать навещать ее».

– Ничего не бойтесь, Томас, – успокоил я его. – Это всего лишь мелкое частное дело. Позднее все будет воспринято как Божественное провидение.

Не буду же я посвящать его в свои тайны.

Анна тоже захотела пойти. Я же отказал ей, пояснив, что из-за суровой зимы в поход отправятся только мужчины. Она умоляла меня подождать до весны. Но крайняя необходимость подгоняла меня, хотя я не мог объяснить королеве, какие адские муки испытываю из-за того, что не в силах любить ее… Немыслимо задерживаться здесь ни на день!

– После паломничества я хочу встретиться с Марией в Бьюли-хаусе и разрешить наше дело. Вам не стоит видеться и пытаться умилостивить ее. Но я, как отец, заставлю ее повиноваться.

– Хорошо, – кивнула Анна.

Внезапно меня осенила идея. К чему мне скучать в одиночестве?

– Известите вашего брата Джорджа, что он поедет со мной. Пора нам поближе познакомиться.

Я припомнил смущенного, но амбициозного юношу, с которым когда-то познакомился в Хевере. Я пригласил его ко двору вместе с Анной, а потом забыл о нем. Интересно, что он теперь собой представляет.

– И пусть сам выберет себе одного или двух спутников, – добавил я. – Пригласите еще молодого Говарда, вашего поэтически одаренного кузена…

– Генри, графа Суррея?

– Точно. Мне будет весьма приятно общество наших юных придворных. У нас подросло новое поколение. – У меня мелькнула еще одна идея, и я высказал ее: – А из старшего поколения мне составят компанию Карью и Невилл. Посмотрим, найдут ли все они общий язык. И кстати – вот уж поистине блестящая мысль, – приглашу-ка я с собой Шапюи! Пусть сам убедится не только в упрямстве Марии, но и в надежности ее охраны. Дадим пищу для раздумий императору! Да и его святейшеству.

– Если вам действительно хочется позлить Шапюи, то лучше всего взять в компанию Кромвеля.

– Умница! – воскликнул я, расхохотавшись. – Однако мне говорили, что они вполне ладят между собой.

– Сведите их вместе, и вы сами увидите, – хитро улыбнувшись, предложила она.

Уилл:

И король действительно свел вместе столь странных попутчиков ради собственного развлечения, ему хотелось послушать, как споет этот хор. Более того, при дворе уже выросло два поколения, и именно Говарды являли собой наглядный пример витавших в воздухе перемен.

Старший Говард – Томас, герцог Норфолк, его матушка Агнесса, жена Элизабет и все одиннадцать отпрысков были консервативными, несгибаемыми и лишенными воображения католиками. Мужчины сражались, а женщины хлопотали по хозяйству в их огромных северных владениях. Только это они и знали и не смели помыслить ни о чем ином.

А младшие Говарды, стайка молодежи – Генри, граф Суррей, его сестра Мария, Болейны и восемь детей Эдмунда Говарда, – были на редкость либеральными особами, погрязшими в распутстве. И наш король по собственной инициативе решил воочию убедиться, кто есть кто.

Генрих VIII:

Итак, в последний день января странная компания паломников покинула Ричмондский дворец и направилась к святилищу Богоматери в Рексфорде.

Мы повернули на восток, навстречу восходящему солнцу, следуя той же дорогой, какой я ехал в Лондон в то давнее утро, когда проснулся королем Англии. Ветер тогда разносил благоухающие ароматы, и я упивался ими, поскольку все мои чувства были обострены. Может, оттого, что множество людей выстроились вдоль обочин, приветствуя меня…

Узкая проселочная дорога превратилась ныне в широкий наезженный тракт. Сбоку к моему седлу была привязана специальная подушечка для облегчения боли, терзавшей мою бедную ногу. Перед отъездом я смазал ее мазью и щедро обмотал бинтами – повязка не будет видна под объемистым, по-зимнему утепленным дорожным плащом. В толстых защитных обмотках я чувствовал себя намного лучше. Надеюсь, никто случайно не толкнет меня…

– Великолепно, ваша милость!

Шапюи подъехал почти вплотную, его сверкающие глаза так и выискивали проявление какого-либо недовольства, раздражения, выдающего человеческие слабости. Беспечно посмеиваясь, я направил лошадь вправо, дабы он не задел мою ногу.

– Меня впечатлило ваше религиозное рвение, – продолжил он. – Паломничество в январе представляется мне крайне необычной затеей… должно быть, оно свидетельствует о настоятельной потребности.

Гнев вспыхнул во мне, точно пламя, охватившее сухое полено. Он узнал! Нет, невозможно. Шапюи лишь пытается нащупать мое слабое место.

– Мы едем проверить это «святилище», прежде чем решить его судьбу. Я не склонен никого осуждать, не разобравшись в сути дела.

– Так же как вы разобрались с королевой? Когда уехали тем июльским утром, дабы избежать чреватой опасностями встречи?

Я вздохнул. Вновь мы вступили в узкий круг разговоров о Екатерине. Вариантов диалога было крайне мало.

Я: Уверяю вас, я не оставлял в Виндзоре королеву.

Шапюи: Нет, именно оставили. Огорченную и глубоко любящую вас королеву.

Я: Ничего не понимаю. Ах… возможно, вы имеете в виду вдовствующую принцессу?

Шапюи: Нет, королеву.

И так далее и тому подобное. Раньше такие перепалки слегка развлекали меня. А ныне они наряду со многими иными занятиями вызывали у меня лишь досаду и раздражение. Возможно, следует записать вопросы и ответы на паре карточек, какими пользуются лицедеи, чтобы при очередной встрече мы могли просто обменяться ими, и дело с концом.



Поделиться книгой:



Регистрация