Веселье близилось к концу, гости уже исполнили все требования этикета и могли свободно развлекаться, как им угодно. И они не придумали ничего лучшего, как толпиться вокруг Анны.
Откинувшись назад, она удобно устроилась в мягком кресле. Ее обступили придворные льстецы, а Марк Смитон, почтительно отошедший футов на десять, ублажал собравшихся звуками лютни. В тот же миг в голове сложился странный образ: гора Олимп в окружении херувимов и смертных воздыхателей.
Анна весело улыбнулась, увидев меня, но даже пальцем не шевельнула, чтобы избавиться от обожателей. В их обществе она чувствовала себя как рыба в воде, одиночество пугало и угнетало ее.
– Надеюсь, ваши дела завершились удачно, – сказала она. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Вы выглядите грустным.
Грустным? Да, пожалуй, невесело получать известия об отлучении от церкви и еще более огорчительно читать нынешние и будущие проклятия в свой адрес, выраженные весьма откровенно. Я хмыкнул и присел поблизости. Но у меня не было настроения развлекаться, и вскоре я извинился и покинул зал.
Когда Анна наконец отослала гостей и зашла повидать меня, я уже крепко спал, погрузившись в беззвездную пустоту.
53
Осталось два дня до заключения королевы в родильных покоях. Обычно в преддверии традиционных событий я старался с заблаговременной почтительностью настроиться на них. И надо признать, всегда неудачно. Честно говоря, мы оба, и Анна, и я, жили на грани терпения, нам почти не о чем было говорить. Поэтому пятнадцатое августа, день, назначенный для церемонии, воспринялся как некое освобождение, Анна проследовала в дворцовую церковь на службу, потом приняла традиционную чашу, а после того как ее гофмейстер вознес Господу пылкую молитву, прося ниспослать благую помощь, ее брат Джордж и дядя, герцог Норфолк, проводили королеву до личных покоев. Она вошла туда в сопровождении фрейлин, и двери медленно закрылись. Началось ее затворничество.
– Не хватает только перегородить вход каменной скалой, – усмехнулся Норфолк.
– И тогда лишь спаситель – то бишь наследник – сможет справиться со всеми запорами? – уточнил Николас Карью.
Меня невольно потрясло их богохульство. Как смели они столь небрежно поминать Христа в присутствии меня, Защитника веры? Тут же припомнился проклинающий папский вердикт, и мне показалось, будто темная тень накрывает меня, мой двор, мое королевство… Нет, полный бред. Этот тайный свиток ничего не значит.
– Если вы осмеливаетесь высказываться подобным образом, то вам придется ответить на обвинение в ереси! – резко бросил я.
Норфолк изумленно глянул на меня:
– Я же не серьезно, ваша милость. Это всего лишь шутка…
– Над рождением моего сына?! Поистине, плохая шутка!
Весельчаки переглянулись, словно говоря: «Король рассержен. Лучше ему не перечить». Они поклонились и ушли. Такие взгляды мне предстояло видеть еще не раз, и со временем все чаще: в них смешивались снисходительность и страх.
Конец августа был восхитительным. Урожаи обещали быть гораздо богаче недавних памятных лет. Плоды на деревьях налились такой дивной спелостью, что их нагретые солнечными лучами запыленные бока едва не лопались. Вонзая зубы в только что сорванную грушу или сливу, я неизменно обливался соком. Ласковое солнце золотилось над моей головой, и я воспринимал все это как доброе предзнаменование, как простертую надо мной длань Господню.
Седьмое сентября. Сегодня состоится венчание Чарлза Брэндона и Кэтрин Уиллоби, если у них ничего не сорвалось. Омраченный этой мыслью, я поднялся с кровати и, как всегда, произнес утренние молитвы. Я просил о том, чтобы Господь ниспослал им счастливую жизнь, но мольбы мои были лишены сердечной теплоты. Вместо Кэтрин в свадебном наряде перед глазами у меня стояла Мария в мраморном склепе. Ведь она покинула наш мир всего три месяца тому назад.
В надежде развеять печаль, чей темный шлейф тянулся за мной, грозя испортить весь день, я приказал оседлать лошадь и отправился на уединенную прогулку в сторону Элтамского дворца. Он находился за старым лесом в трех милях от Гринвича, далеко от речного берега на открытом всем ветрам холме.
В юности, до коронации, я частенько ездил туда на прогулки! Каждая сотня ярдов возвращала меня лет на пять-шесть в прошлое, и когда я поднялся на вершину Элтамского холма, то вспомнил о десятилетнем принце Генрихе, втором сыне короля. Сколько же раз я вот так стоял здесь, мечтая о будущем и глядя на извивающуюся, поблескивающую вдали ленту Темзы? Тот мальчик – страдающий от одиночества странный ребенок – вдруг показался мне очень близким, и мне захотелось обнять и успокоить его, сказав: «Не переживай, приятель, у тебя все будет хорошо!»
– Ваша милость! – раздался задыхающийся крик пажа, гнавшего лошадь галопом.
Очевидно, подоспело время родов. Я уже больше не смотрел на Элтам, на старый парк, где я играл, спорил с отцом, завидовал Артуру… Это осталось в прошлом; будущее ожидало меня в Гринвиче. Я развернул коня и помчался во весь опор к маячившим у реки красно-белым стенам дворца.
В голове билась лишь одна мысль – мой сын! Я не смотрел по сторонам, не ощущал ни дорожной пыли, прилипшей к разгоряченному скачкой лицу, ни исходившего от меня запаха пота. Я привязал лошадь и бросился к дверям, отпихнув с дороги грумов и придворных, пытавшихся помешать мне.
Родильные покои находились в глубине Гринвичского дворца. По пути то и дело встречались красивые опрятные служанки, которые мне что-то говорили и явно хотели задержать. Почему? Я слышал слова, но не понимал их.
– Ваше величество, может быть, вам угодно… кубок вина…
– Ваше величество… камеристки еще приводят королеву в порядок…
Я отмахнулся от них, как от роя назойливых мошек, и наконец достиг входа в покои Анны. Две встревоженные женщины преградили мне путь.
– Ваше величество, королева утомлена…
Утомлена! Разумеется, Анна утомлена! Я оттолкнул этих дам и сам распахнул массивные двери.
На первый взгляд родильные покои выглядели безлюдными. Я ожидал, что тут уже началось веселье, плещет вино и служанки пританцовывают от радости. Ведь настал чудесный день, праздник для всего королевства. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я впервые взял на руки здорового сына.
В лучах солнца роились пылинки. Весь мир, казалось, должен пуститься в пляс. Я застыл на пороге, переполняемый восторгом, вскинул голову и крикнул:
– Сын!
Спустя мгновение ноги сами понесли меня к моей жене и наследнику Англии, я бежал вприпрыжку, как мальчишка, скользя на полированном паркете длинного зала. Перемахнув через косые солнечные лучи, я схватился за ручку последних внутренних дверей. И вдруг мне на плечо легла чья-то рука. Оглянувшись, я увидел очередную служанку. Оттолкнув ее, как надоедливого щенка, я ворвался в родильную палату.
– Анна!
Она лежала, откинувшись на объемистые округлые подушки, туго набитые гусиным пером специально по случаю родов. Обрамлявшие ее измученное лицо темные волосы, потеряв свой роскошный вид, раскинулись влажными спутанными прядями. Поднявшаяся мне навстречу рука бессильно упала на покрывало.
Я поднял ее и покрыл поцелуями.
– Благодарю вас, – услышал я собственный голос, – благодарю вас, любимая.
– Генрих… – начала она, но я остановил ее.
Она выглядела совершенно опустошенной.
– Я понимаю, вы совершенно измучены, – тараторил я, чувствуя, как мощная волна благодарности поглотила все мои былые опасения. – Пожалуйста, отдыхайте. Молчите. – Я окинул взглядом комнату. – Где же он?
Я встал с колен. Пальцы Анны слабо дернулись в попытке отвлечь мое внимание.
– Здесь, ваша милость.
Одна из камеристок Анны подняла розовый сверток и вручила его мне. В глубине этого уютного гнездышка я увидел долгожданное личико и приподнял верхний уголок пеленки.
– Рыжий наследник Тюдоров! – воскликнул я. – У него наши рыжие волосы!
– У нее, ваша милость, – пробормотала камеристка. – Королева родила вам здоровую дочь.
Я уставился на бесполое младенческое лицо.
– Дочь?
– Да. Ваша здоровенькая малышка уже проявила характер, она явно знает, чего хочет, – с сияющей улыбкой пролепетала дама.
В смущенном онемении я повернулся к Анне.
– Простите меня, – прошептала она.
Так это правда! В этом розовом свертке опять девчонка! От огорчения я едва не бросил его на пол. Овладев собой, я вернул младенца няне.
Анна умоляюще смотрела на меня. Никогда еще я не видел ее столь смиренной.
– Я не понимаю, – начала она со слезами в глазах. – Все это время… согласно вашим желаниям… гадалки твердили, что Господь поможет Англии, отрекшейся от Рима… Но вопреки этому родилась еще одна бесполезная девочка!
Анна разделяла мое горе. Мы оба стали жертвами неудачи. Совсем не рассердившись, я решил утешить ее.
– Поздравляю, милая, – сказал я. – Вы произвели на свет прекрасную девчушку. Мы назовем ее Елизаветой, в честь наших матерей. И не сомневайтесь, вскоре у нее появятся братья.
Шапюи, злорадный императорский посол, топтавшийся возле родильных покоев, пылко выразил «соболезнование» по поводу рождения Елизаветы. Не замечая его, я оцепенело, как в тумане, прошел мимо прямо в дворцовую церковь.
В дарохранительнице лежал освященный хлеб. Его бледная плоть просвечивала через хрустальные стенки затейливого резного сосуда. Плоть Христова, мне необходимо узреть Его, дабы задать ему важные вопросы… и услышать столь необходимые мне ответы.
Я преклонил колени, опустившись на холодные плиты, отказавшись от удобных парчовых молитвенных подушек. Я нуждался в пробуждении острых чувств, в твердой опоре и, словно в забытьи, ощущал близость парящего духа, сгустка хаотических переживаний. Быть может, он видим и осязаем…
Я обрел дочь. Сын жил лишь в моем сознании. Не ведая будущего, я упорно представлял себе образ сына, называя его по имени и мысленно проживая его жизнь. А родившийся ребенок оказался девочкой.
Англия по-прежнему оставалась без наследника. К одной принцессе добавилась вторая. Господь всемогущ. Он подарил Сарре сына, несмотря на ее преклонный возраст. Он послал сына и святой Анне, возносившей молитвы Илие. Он дал сына святой Елизавете, хотя она давно не вынашивала детей. Ведь предрек же ангел Аврааму, усомнившемуся в обещании Всевышнего: «Для Господа нет невозможного». Поскольку Он мог легко послать мне сына, но не послал, я вынужден честно признать: Бог намеренно лишает меня наследника. Но почему? Почему?
Я так долго и пылко взирал на священную гостию, что она начала дрожать, расплываться и мельтешить перед глазами. «Ответь мне! – взывала моя душа. – Ответь мне!»
Одна мольба билась в моей голове, и я жаждал услышать Его глас… но напрасно. Почему Господь пренебрег моими мольбами? Я пришел к Нему с разбитым сердцем, в душевном смятении, а получил высокомерное молчание. Неужели вот так Он обходится со слугами Своими?
«Ответь же мне!»
Если бы Господь принял человеческое обличье, я взял бы Его за плечи и сильно тряхнул. Более того, у меня возникло почти неодолимое искушение подняться, схватить гостию и наорать на нее.
Богохульство из богохульств! О чем я помышляю? Именно так соблазняет нас дьявол во дни слабости, ввергая в бездну греха.
«О Господи, душа моя исполнена страха – дьявол пытается овладеть мной, а я слишком обессилен, чтобы противостоять ему. Тяжко на сердце у меня, жестокие муки терзают его. Чем я не угодил? Почему отвергаешь меня? Ответь мне!»
Но ответом мне служила лишь глухая тишина. Значит, Господь совершенно отказался от меня. Я так согрешил против Него, что Он не желает даже говорить со мной. Он покинул меня, отдав во власть Сатаны.
Шатаясь от изнеможения, я побрел к выходу из церкви.
Снаружи толпились люди. Весь двор собрался, чтобы лицезреть и ублажить своего короля. Нельзя показывать, что Всевышний не внял моим стенаниям, никто не должен догадаться, что глава английской церкви поссорился с Владыкой Небесным.
Я воздел руки.
– Восславим Господа! – воскликнул я. («Поразим Его», – билось в моей голове.) – Он послал нам сегодня самую прекрасную принцессу из рожденных доныне в Англии!
Радости придворных не хватало воодушевления, и на лицах отразилось недоумение. Тем не менее они с облегчением последовали моему примеру, и я остался доволен ловко сыгранной ролью. Все чаще и чаще начал я убеждаться в том, что умение скрывать свои мысли дает нам огромное преимущество перед другими. Глаза вовсе не должны быть зеркалом души, а слова – дышать искренностью. Во всяком случае, простая правда до сих пор ввергала меня в одни неприятности.
– Да! – улыбнулся я. – Принцесса Елизавета будет крещена через десять дней… и мы полагаем, что вы почтите своим присутствием столь славную церемонию.
Я разочаровал подданных, не дав насладиться зрелищем плачущего или разъяренного короля, и они быстро разошлись, не имея больше никаких причин задерживаться.
Все, за исключением Кромвеля, который направился вслед за мной в мои покои, сохраняя почтительную дистанцию. Я пригласил его войти, и он смиреннейше проскользнул в дверь. И замер в ожидании.
– Плохо, – начал я. – Очень скверно.
В сущности, невыносимо. Душу терзали сомнения, но Кромвелю я хотел представить свое незавидное положение лишь в политическом свете.
– М-да, пожалуй, неладно, – согласился он.
Зачастую, вступая в разговор, он повторял сказанное мной. Вполне безопасная позиция.
– Пожалуй, я выставил себя дураком! – неуместно рявкнул я, вдруг взглянув на себя со стороны, глазами обычного человека… а заодно и с точки зрения Франциска и Карла. – Во всех наших декларациях придется исправить кое-какие буквы: «официальное извещение о рождении здоровой принцессы».
Я вспомнил о прекрасных, безупречных пергаментах, выбранных мной для этих монархов. О мое глупое тщеславие! Как посмеялся, должно быть, Господь надо мной, глядя на землю с небес.
– Да. Ваша поспешность выглядит… глупо. Но лишь на данный момент. А на будущий год к этому времени у вас уже будет и сын, а что такое какой-то год после стольких лет ожидания?
– Вы имели в виду: напрасного ожидания! – бросил я.
Я понимал, что он лишь добросовестно хотел утешить меня. Однако все это была пустая болтовня, маскирующая главный вопрос: «Почему Бог позволил такому случиться? Почему? Почему?»
– Отнюдь. Благие помыслы и усердие не бывают напрасными. Вам необходимо время, дабы подготовить Англию к признанию новой церкви. Жизнь меняется крайне быстро. Десять лет тому назад вы вернулись с «Поля золотой парчи». Вспомните-ка, каким был тогда мир. Сегодня он совершенно переменился. Вы навели в нем порядок согласно вашей собственной воле.
– И Господнему произволению.
– И Господнему произволению, – с должным почтением к Богу кивнул он и, чуть помедлив, направил разговор в нужное ему русло: – Однако ваши достижения должны быть укреплены законом.
– Они уже законны, – проворчал я. – Парламент позаботился об этом.
– Я говорю о ясных и однозначных законах. Позвольте, я скажу прямо. На данный момент вы имеете двух принцесс от двух жен и сына от любовницы. Итак, хорошо ли будет, если добропорядочному англичанину придется выбирать между ними? Каждый подданный может исходить из собственной преданности и здравого смысла. Марии всего семнадцать лет, и перед этим ребенком воображаемый подданный привычно преклонит колени. Генри Фицрой, сын Бесси, ладный парень, а бастарды у нас не раз всходили на трон. А также, – склонил он голову, – есть Елизавета. Одного дня от роду. И кого же из них, ваша милость, вы предпочли бы поддержать?
– Ну уж не Елизавету. Двое других по меньшей мере пережили младенчество. Она наименее желанна.
– Верно. Следовательно, надо добиться того, чтобы знатные дворяне, которые тайно лелеют далекоидущие планы, присягнули на верность Марии или Генриху. Только тогда…
– Вот если бы у меня родился сын! – воскликнул я. – Ну почему вместо него появилась Елизавета? Почему Господь…
– Потому что Он выжидает, – сухо заметил Крам. – И нам придется продолжить труды ваши.
Принятие присяги могло легко решить наши сложности. Для этого человек должен поклясться своей бессмертной душой, что он признает принцессу Елизавету моей единственной законной наследницей. Только и всего. Это должен был сделать каждый зрелый английский подданный. Крам прав: если бы в былые времена присягали на верность, то удалось бы избежать династических войн.
– Но раньше такого и быть не могло, ваша милость, – радостно напомнил он мне. – В те времена не существовало таких влиятельных титулованных особ, как сейчас. Родовитые лорды Севера и Запада грызлись у трона, подобно диким зверям. Вы приручили и усмирили их, ваша милость, казнив герцога Бекингема. Теперь они всего лишь представители графств, областей государства, – пренебрежительно заявил он и ликующе вопросил: – О пограничные лорды, где ваше жало? Браво, ваша милость. Им придется публично принести простую и приятную присягу. Чего бы это ни стоило – для чиновников и счетоводов, – мы все равно останемся в огромном выигрыше, раз устраним поводы для войны. Несколько арестов, несколько казней – все согласно законному порядку – гораздо дешевле.
– У меня будет наследник, которому народ отдаст свою любовь добровольно, и тогда никому не придется вынужденно бормотать клятвы верности.
Крам улыбнулся: