– Поистине, способности и усердие дарованы вам свыше, – сказал он, покачав головой. – Этому можно только позавидовать.
– И я восхищаюсь вашими талантами, Томас, – правдиво ответил я, искренне считая редкостью как его душевную чистоту, так и тонкое понимание стиля и толкования слов.
Многим кололи глаза не только дарования Кранмера, но и его добрые отношения со мной. Одни стремились опорочить его, исключительно из злобы и ненависти. Другие считали опасным, полагая, что он строит сходни для протестантизма. Им казалось, что если сбросить их в море, то еретики не проникнут на борт надежного корабля Англии. А натуру самого Кранмера так мало затронул первородный грех (на редкость поэтично описанный им в «Книге общей молитвы»), что он даже не задумывался о защите от врагов и едва ли вообще осознавал, что они у него есть.
– Мне приходится возделывать лишь церковный сад. А у вас бездна разных забот. Как вы умудряетесь одновременно готовиться к войне с французами и писать молитвенные или образовательные труды?
Он явно вспомнил «Азбучный катехизис, изложенный его королевским величеством» – своеобразный начальный учебник по чтению, когда-то составленный мной на досуге.
Мне было нечего ответить, ибо я не знал, как мне удается успешно проворачивать такую уйму дел. Хотя порой одни занятия мешали другим, и в работе над молитвенником я не мог думать о том, много ли палаток понадобится для европейской военной кампании.
– Сам удивляюсь, – признался я. – Но к счастью, успеваю все, иначе Англии понадобилось бы шесть королей.
Шесть королей. Совет шести королей. Именно об этом приходилось размышлять из-за малолетства Эдуарда. Выходки непослушной Елизаветы обременили меня заботой, от которой мне хотелось отмахнуться, но… Доживу ли я до 1555 года, до восемнадцатилетия Эдуарда? В этом возрасте я сам стал королем. Сейчас малышу всего пять лет. А другие мои отпрыски хорошо укоренились, и их рост может лишить жизни моего Эдуарда. Мария уже взрослая и, несмотря на внешнее смирение, способна многого достичь в католических кругах. Елизавета обладает несомненным умом и привлекательностью. Вдруг она вынашивает тайные честолюбивые планы? Эдуард находился в опасном окружении, ему многое угрожало.
Я должен обеспечить ему надежную защиту, чтобы он спокойно достиг зрелости. Даже если меня уже не будет. Никто не спорил с тем, что «новое поколение», наши ученые и верные придворные, по праву уважаемые и титулованные мной, склонялись к протестантизму. И Эдуарду, разумеется, придется осваивать новые пути, дабы успешно руководить этими людьми. Поэтому, подавив опасения, я смиренно назначил для его воспитания двух гуманистов – Ричарда Кокса и Джона Чика.
Кроме того, я начал втайне составлять список советников для наставнической помощи Эдуарду. Конечно, никакого лорда-протектора не нужно, ибо история уже дала нам печальный пример – Ричард Плантагенет показал, как протекторы расправляются с теми, кого призваны защищать. Наш совет будет составлен из равных. И я изложу свою волю в завещании. Мое завещание…
Мне совсем не хотелось думать о том, что я не протяну следующие тринадцать лет. Отвращение вызывали не только мысли о смерти, но и порожденная ими тошнотворная слабость. Я убеждал себя, что просто принимаю меры предосторожности, но это не означало, что я молчаливо смирился с близостью кончины. Молодые короли не раз гибли в сражениях, да и я готов рискнуть и принять участие в баталии… как говорится, рискуя своей жизнью.
Посмею ли я признаться в этом? Я желал осуществить давние военные планы, ради исполнения которых когда-то связывался с Фердинандом и Максимилианом. Но на сей раз я буду хозяином положения, без обманчивых союзников с их проволочками. Да, я не собираюсь повторять оскорбительные ошибки тридцатилетней давности, что ослабили нашу военную мощь. Я возьму города Пикардии, которые давно мечтал завоевать, и, добавив их к Кале, основательно увеличу владения Англии на французском побережье.
Жизнь будет идти своим ходом, но я умело направлю ее в нужное русло. Рано посвящать кого-то в мои замыслы. Я с наслаждением представлял возможности, которые откроются передо мной благодаря осуществлению этих грандиозных планов.
Между тем полным ходом шла наша подготовка к показательной порке шотландцев. Мы не делали из нее тайны. Вот соберут они урожай зерновых, дабы не вымер к зиме их скот, и тогда мы нанесем решительный удар.
В августе я приказал войскам вступить в пограничные графства, и скотты разбили их при Хаддон-Риге, неподалеку от Бервика. В плен попало шестьсот человек, включая их командующего сэра Роберта Боуза. Должен признать, такого мы не ожидали. Непредсказуемые дикие горцы вечно преподносили нам сюрпризы. Стоило подумать, что они обессилели, притихли и успокоились, как они вскидывали голову и жалили, подобно гадюке.
В ответ я велел Норфолку преследовать их. Впервые после позора, в коем была повинна (нет, рука не поднимается писать ее имя) его племянница, я послал к нему гонца с заданием. За компанию со своим вспыльчивым сынком Генри он поджег десятка три городов, в том числе и на равнинах Келсо и Роксбурга. Но то были неубедительные, по-женски мягкие меры. Меня это только огорчило. Я дал приказ разгромить шотландцев, а не щелкать их по носу или наступать им на мозоль.
Однако Яков по непонятным причинам воспринял эти поджоги как призыв к войне. Его честь требовала удовлетворения. Он собрал войско, хотя его знатным подданным не хотелось сражаться за короля, не ценившего их заслуг. Пограничных лордов и баронов вроде Аргилла и Морея обидело жестокое и изменчивое обхождение Якова, и в итоге уже в Лодере шотландские солдаты отказались идти дальше на юг и разошлись по домам.
Пришлось собирать другую армию, и стараниями кардинала Битона через три недели шотландцы вооружили десять тысяч воинов. Ох уж этот кардинал! Папа Павел III поручил ему издать в Шотландии буллу, предающую меня анафеме. Как же я ненавидел его! Кардиналы, по-моему, назначались Римом исключительно для того, чтобы терзать меня, не давая ни минуты покоя в этой жизни.
Во главе той армии встал Оливер Синклер, фаворит короля. Яков любил его больше женщин, тем самым порождая презрение и насмешки. Ненавистный Синклер не обладал военными талантами. У залива Солуэй-Ферт, на юго-западе Шотландии, Яков внезапно решил покинуть свои войска, заявив, что пойдет на Англию из Лочмабена во время отлива. Неужели он считал, что Синклер способен самостоятельно руководить сражением? Непонятно, о чем он думал.
Мы быстро подготовились к бою. На берегу Солуэя скоттов ждали три тысячи англичан под командованием сэра Уортона, заместителя главы пограничных графств. Имея численное превосходство, Уортон решительной атакой разметал строй шотландцев, загнал их в болото, а его воины либо добивали их копьями и мечами, либо предоставляли им выбор: сгнить в болотной трясине или утонуть в речных водах. Были взяты в плен двенадцать сотен врагов в придачу с Синклером. Шотландские солдаты, набранные в основном в пограничных землях, будто бы с извращенным удовольствием наказывали собственного короля, сдаваясь в плен без боя. На нашу сторону перешли многие дворяне, склонные к протестантизму. Перед нами открывались широкие горизонты.
Но Господь приберег для нас еще более замечательный подарок. Услышав о поражении, король Яков угас как свеча. Говорят, он сказал: «Оливер бежал? Какой позор! Оливер взят в плен? Все потеряно!»
Переживая свое жалкое поражение, он укрылся в Фолклендском замке. Его жена ходила на сносях, но это никак не могло обнадежить его. Сыновей он уже потерял, а любой ребенок, родившийся после такого поражения, будет обречен.
Родилась девочка. Услышав об этом, он заявил: «Не все ли равно? Стюарты начали с дев, девами и закончат». Потом отвернулся к стене и, пробормотав: «Проклятье! Проклятье!» – отошел в мир иной. Яков не дожил до своего тридцать второго дня рождения. В качестве наследницы он оставил младенца недельного возраста. Ее крестили Марией и объявили будущей королевой Шотландии.
117
Какая неожиданная и редкостная удача! Последние события я мог воспринять лишь как дар свыше, очевидно, Господь наконец внял моим молитвам и позволил мне погреться в лучах его благосклонности.
Шотландия стала моей – ценой пограничной стычки! Мне не пришлось раскручивать хитроумную военную кампанию, тратиться на провиант и прочее полевое обеспечение. Сэр Уортон с его трехтысячным войском преподнесли мне Шотландию на блюдечке, словно она безропотно подчинилась божественному эдикту.
Я стал сюзереном Шотландии. Едва успевшая родиться шотландская королева приходилась мне внучатой племянницей. Я могу выдать ее замуж за моего Эдуарда. Идеально! Да, это не что иное, как часть божественного замысла. Раньше он скрывался за темной завесой, и я блуждал в тумане, упорно пытаясь постичь волю Господа, следовать ей, не получая видимых знамений, руководствуясь лишь собственным разумением. Наконец я дождался вознаграждения, дымка рассеялась, и мне открылся истинный путь. Я вдруг чудесным образом приблизился к заветной цели.
Шотландия и Англия объединятся. Эдуард унаследует трон Великой Британии, будет правителем Шотландии, Ирландии, Уэльса и Англии. В детстве мне пришлось искать убежища в Тауэре, спасаясь от восставших корнуолльцев, а своему сыну я передам тронную власть над тремя государствами. За одно поколение из мелкопоместных правителей Тюдоры превратились в императоров. Благодаря мне…
Шотландия принадлежит нам! Моя Шотландия! Я буду для нее добрым и благородным супругом, каким был для всех моих жен. Буду уважать ее интересы, почитать ее. Никаких расправ с пленными, никакого (публичного) злорадства по поводу кончины короля Якова! Напротив, я дал указания сочувствующим протестантизму и побывавшим в нашем плену пограничным лордам «склонить к освобождению» лоулендских и хайлендских шотландцев, убедить их в преимуществах будущего союза с Англией. Им следовало вернуться в Эдинбург и действовать там согласно нашим общим интересам.
Я решил судьбу юной королевы и издал указ (как ее дядя и опекун) о заключении в Гринвиче предварительного брачного договора Марии с Эдуардом.
История вышла на второй виток; события никогда не повторяются в точности, но складываются сходным образом в загадочную картинку. В 1286 году король Шотландии Александр III умер, оставив наследницей шестилетнюю внучку, так называемую Норвежскую деву. Король Англии Эдуард I, претендовавший на владычество в Шотландии, незамедлительно добился обручения девы Маргарет с его сыном Эдуардом. Однако девочка умерла во время путешествия из Норвегии в Шотландию, в связи с чем провалился план мирного и естественного объединения двух стран. Но на сей раз нам не помешает ничья смерть, на сей раз все, как говаривал Мор, «пройдет под веселый звон свадебных колоколов».
Пленных шотландских дворян доставили в Лондон, и они отпраздновали с нами Рождество в Гринвиче. Я ознакомил их с моими условиями, соответствующие бумаги будут доставлены сломленному и пребывающему в замешательстве правительству Шотландии. Они признали в моем лице «истинно и законно титулованного короля, исполненного королевского величия, коему ниспослана верховная власть над Шотландией, в отличие от незаконно узурпировавшего шотландский трон покойного короля», и одобрили мои своевременные (в силу безграничной милости Господа) и «уместные намерения восстановить вышеупомянутый законный титул». Кроме того, следовало незамедлительно обручить Эдуарда с новорожденной королевой Шотландии и доставить ее в Англию, дабы она воспитывалась в Лондоне. Таковы были мои требования, и после того, как шотландские лорды поклялись принять и исполнить их, я освободил пленников, отпустив обратно на родину. Там им предстояло трудиться на мое благо, – впрочем, для укрепления их клятвы мы заранее взяли заложников из их владений. Дабы королевские лошади не пугались наших необузданных «гостей», я поселил их отдельно в одном из бывших монастырей на речном берегу.
Меня ошеломило, что Франциск вместо признания моей победы и законных притязаний на Шотландию заявил, что «никогда не покинет древнего союзника», и отправил в помощь Шотландии корабли и денежные средства. Отвергая мои требования, он в компании с кардиналом и французской королевой-матерью, Марией де Гиз, устроил своего рода coup d’état[141]. Мое законное право они сочли оскорблением и спровоцировали разобиженных шотландцев на новое восстание против меня. Трусливые псы! Даже потерпев сокрушительное поражение, они отказываются признать его; присягают на верность и тут же нарушают свои клятвы. Мой посол в Эдинбурге Ральф Садлер написал о шотландцах, что «не встречал еще на этом свете людей более диких и неразумных во всех отношениях». Они короновали принцессу Марию в Стирлинге, провозгласив малышку владычицей Шотландии, и пообещали отдать ее в жены одному из сыновей Франциска.
В былые времена французские принцессы выходили замуж за шотландских принцев. Но на сей раз все наоборот – шотландку предназначили в жены французу, а ведь он мог унаследовать трон Франции. Вероятные последствия такого брака повергли меня в ужас. Шотландия может стать придатком Бретани, попав в зависимость от Франции… Нет! Я не допущу такого союза, даже если придется стереть в порошок всех, кто в нем заинтересован.
Франциск! Франциск! Я уничтожу его, ведь он покушается на наше островное королевство. Неужели в этом отпрыске ангулемской ветви Валуа не осталось ни крупицы родовой чести? Только отъявленный негодяй мог обхаживать и развращать связанных клятвой людей и заключить союз с турками, настоящими нехристями! Позор! Господи, дай мне силы сокрушить его, даже если это станет моей последней земной миссией.
Итак. Нужно быстро привести в порядок все дела и объявить войну Франциску. Император уже подготовился к ней, и нам будет выгодно объединить силы. Но это необязательно. В 1513 году я был слишком молод, поэтому искал союзничества с Фердинандом, Максимилианом и папой римским. Хотя, по правде говоря, я заблуждался, даже в молодости я мог обойтись без их помощи. Они лишь ограничивали мои действия и испортили всю кампанию, едва не разорив меня. Да, это правда. А сейчас, если Карл примет мою сторону, я из любезности позволю ему оказать мне содействие. То же касается и папы. Вместе с тем их решения совсем не волновали меня.
Я вызвал Шапюи. Пусть уведомит императора о том, что Англия собирается начать войну с Францией из соображений государственной выгоды, и мы будем рады привлечь союзников. Я знал, что Шапюи мечтает вернуться на Континент. Тем более с таким приятным для него (и для его сюзерена) поручением.
– Передайте Карлу, что я лично выйду на поле боя против Франциска, – сообщил я Шапюи. – Я решительно намерен вспомнить молодость и, как прежде, буду спать в палатке вместе с моими солдатами и стрелять из пушки по вражеским позициям. Мои претензии к королю Франции и предварительная военная стратегия изложены в данном документе.
Я вручил послу туго свернутый пергамент, написанный мной прошедшей ночью. О нем не знал пока ни один человек в Англии, даже Уилл.
– Как видите, – добавил я, – сей свиток помещен в особый чехол и надежно запечатан с обеих сторон. Посоветуйте Карлу убедиться в сохранности печатей. Я знаю, что под вашей охраной он будет в безопасности и попутным шпионам не удастся пронюхать о его содержании.
– Кромвель уже в мире ином, ваше величество, – сухо проскрипел Шапюи.
В преклонном возрасте он стал походить на скорпиона. Хрупкий, усохший, но по-прежнему опасный противник.
Крама нет, прискорбный факт. Но я еще пользовался талантами Кромвеля; если не новыми изобретениями его подлой натуры, то, по крайней мере, уже внедренными им методами. Хотя под моим руководством шпионы действовали вяло и малопродуктивно. Мне не хватало дьявольской гениальности их бывшего предводителя.
– Да. Поэтому послания теперь вновь в безопасности, – усмехнувшись, заметил я.
– Это наша прощальная встреча? – без обиняков спросил он.
– Вероятно, – сказал я.
Император, возможно, решит не отсылать его обратно в Англию. Скорее всего, с ответом Карла вернется новый посол, а Шапюи позволят уйти на покой, и он проведет остаток жизни в Средиземноморье, греясь на жарком солнце, как ящерица.
– Мне будет не хватать вас, друг мой, – признался я.
Расставание обычно больно ранит. Я не любил прощаться.
– Вы подумали о судьбе принцессы Марии после нашего разговора?
Я не стал указывать ему, что уместнее слово «леди». Он заслужил право называть ее принцессой.
– Да. Я договорился об обручении Марии со вторым сыном Франциска. Но теперь… – Я вцепился в пояс и сжал его с такой силой, словно хотел выместить на нем хоть часть своей ярости. – Но теперь этот принц должен жениться на Марии, королеве Шотландии. Вы понимаете, как они предали меня. А моя Мария вновь остается нежеланной невестой…
– Ни один из отпрысков Валуа не достоин ее, – сказал Шапюи. – Но вы поступили как любящий отец, попытавшись устроить ее судьбу. Возможно, подойдет кто-то из королевского рода Испании… к тому же более молодой…
– Или один из незаконных отпрысков его святейшества? – не удержавшись, поддразнил я Шапюи. – И конечно, добрый католик, покорный воле Ватикана!
– А почему бы нет? Отличная пара – незаконнорожденная дочь короля и бастард священника.
Он отплатил мне той же монетой. Но наша пикировка была добродушной. За много лет противники успевают привязаться друг к другу… Их отношения превращаются в дружбу, проверенную временем. Иисус, мне будет не хватать его!
– Верно. Такое вполне возможно. И по условиям брачного договора епископ Римский должен будет признать меня главой церкви Англии.
– Это ваша заветная мечта, – вставил Шапюи.
– Людям свойственно мечтать, а короли просто обязаны претворять свои мечты в жизнь, – решительно заявил я. – И такое вполне может произойти. Осуществляются и более удивительные планы. Нет, я не оставляю надежды на то, что однажды мы с папой…
Я не стал заканчивать мысль. Невысказанные желания сбываются быстрее.
– Могу я проститься с Марией?
– Конечно, – сказал я. – Она огорчилась бы, если бы вы уехали, не повидав ее.
Шапюи покинул Англию. Рухнул очередной мостик между настоящим и прошлым, в котором осталась моя молодость. Рано или поздно тот, кому дарована долгая жизнь, увидит, как обрываются все старые связи. Процесс разрушения неумолим. Мы с удовлетворением любуемся руинами древних строений. Но когда становишься развалиной ты сам, удовольствия никакого… Я иногда задумывался, какова жизнь столетних старцев. Ведь и в Англии попадаются мафусаилы. Говорят, в Уэльсе есть местечко, где мужчины и женщины дотягивают до восьмидесяти, а то и до девяноста лет при живых родителях. Возможно, надо пережить тот момент, когда обрушится последний мост. И тогда, должно быть, начнется своеобразное возрождение. Горизонт очистится от мрака прошлого, и ты поплывешь в безбрежности настоящего, хотя, увы, задорный молодой ветер уже не наполнит паруса… По-моему, еще при жизни нас ждет что-то вроде чистилища, усердно изучаемого теологами. Будет ли оно наградой или наказанием, благословенной совершенной свободой или просто полнейшим небытием?
Как бы то ни было, мне не хотелось дожить до той поры. Я уже пережил моего отца и почти всех моих близких и дальних родственников. Тюдоры не принадлежали к роду долгожителей, и отпущенный им земной срок не зависел от их почтительности по отношению к родителям.
118
Прежде чем отправиться в Европу и рисковать там жизнью на войне, мне необходимо было завершить одно дело, вернее, дождаться, пока Гольбейн не закончит официальный династический портрет Тюдоров. Он предназначался для зала аудиенций Уайтхолла. Приходя ко мне на прием, люди смогут увидеть изображения моего отца, основателя нашего величия, и моей кроткой матери, чье согласие на брак с Генрихом VII позволило покончить с притязаниями дома Йорков на трон. На этой стене благодаря гению Гольбейна поколения нашей семьи объединятся в небывалый союз: Джейн и малыш Эдуард будут с любовью смотреть друг на друга; мой отец увидит своих внуков; а Джейн и моя мать – обе – будут в моих объятиях, будто никогда и не покидали меня. Искусство жестоко в том смысле, что отражает то, чего никогда не было, и вместе с тем оно милосердно воплощает наши мечты, обеспечивая им вечное бытие.
Сеансы позирования перестали казаться отдыхом. Меня совсем не радовала перспектива долгого стояния на ногах, и даже сидячая поза быстро утомляла. Гольбейн предложил написать меня восседающим на троне в окружении детей, а родителей изобразить стоящими сзади на возвышении. Из королевской сокровищницы мы извлекли захваченный у ирландского вождя в начале четырнадцатого века трон. Его покрывала великолепная замысловатая резьба. Но я едва втискивался в него, что сильно портило мне настроение, да и старое дерево, грозя треснуть и развалиться, страшно скрипело под моей тяжестью.
Мои объемы и вес стали чрезмерно большими, и единственным выходом из положения могло быть приобретение более крепкого и широкого трона. Я уже не мог избавиться от телесной избыточности и испытывал своеобразное чувственное удовольствие, отказываясь худеть. Попытки вернуться к стройности вызвали бы слишком много обидных воспоминаний. Я больше не собирался бороться с полнотой. Зачем, если можно поменять кресла, доспехи и женщин? Безобразная старость сделала меня независимым – такую свободу едва ли может представить себе миловидная молодость.
В итоге Гольбейн остановился на групповой композиции. Из семи портретируемых трое уже пребывали в мире ином. Вместо моделей живописец использовал посмертную маску моего отца и деревянную погребальную статую моей матери. Обе они находились в крипте Вестминстерского аббатства возле мест погребений. Чтобы нарисовать Джейн, художнику пришлось положиться на свою память, а также на сделанные им еще при ее жизни наброски углем, сохранившиеся в его мастерской.
Джейн… С мучительным чувством я следил за тем, как искусная кисть Гольбейна создает рядом с моим портретом образ любимой. Пустоту моей нынешней жизни уже ничто не могло заполнить. Ибо мое отвращение к женщинам не ослабевало, они больше не привлекали меня, и я с трудом выносил само их присутствие. Ни о каких женских чарах больше не могло быть и речи.
Но что же восполнит эту потерю, избавив меня от одиночества, которое порождает кошмарные страхи? Почему потребности не умерли вместе с теми, кто их пробудил? Поиск новой кандидатуры взамен ушедших в небытие представлялся мне абсурдным и попросту бесполезным.
Целый месяц я позировал Гольбейну. Стоял необычайно теплый и влажный май, во дворце было душно и жарко, к тому же я надевал отделанные мехом церемониальные одежды, вес которых мог бы с легкостью выдержать разве что лоулендский тяжеловоз. Я не мог снять даже бархатный головной убор, поскольку во время сеансов позирования для династической фрески проводились совещания и аудиенции. Впрочем, если я изредка и обнажал голову, то лишь по ночам в опочивальне за задернутым пологом. Я почти полностью облысел. Ну как показаться без шапки перед придворными? Увы, я парился и потел, казалось, будто на моей макушке свернулся в клубок горностай.
Если я испытывал известные неудобства, то и Гольбейну приходилось несладко, ведь он часами простаивал перед мольбертом, сосредоточенно выписывая каждую деталь моего наряда или кропотливо восстанавливая облик отца по посмертной восковой маске. Да, она располагалась справа от меня, увенчивая конструкцию из стойки и столика. Маска так точно передавала черты Генриха VII, что у меня порой возникало ощущение, будто я пришел к нему на прием.
К концу мая, как и ожидалось, от Карла прибыл новый посол Франциск ван дер Делфт с верительными грамотами. Судя по имени, он имел голландские корни, то есть родился в тех удивительных краях, где земля вечно пропитана влагой. Кроме того, там отлично плодились и размножались еретики, и императору с трудом удавалось отыскать в Нидерландах верноподданных католиков.
Я принял голландца жарким и влажным утром, когда больше всего мне хотелось бы сидеть в легкой батистовой рубашке в тенистом саду. Посол с его широким гладким лицом и объемистой талией произвел на меня приятное впечатление, чего нельзя сказать о доставленных им известиях. Сложности возникли из-за моего титула. Карл не считал возможным величать меня главой церкви Англии при заключении союзнических договоров и не обещал встать на мою защиту, ежели папа (после подавления Франциска) возобновит нападки на меня. Короче говоря, Карл готов стать моим союзником, но не мог пока признать все мои регалии. И если я согласен не упоминать о них, то, значит…
Ну вот, опять начинаются старые игры и словесные перепалки. В конце концов мы, разумеется, найдем приемлемые выражения, но за это время закончится и летний сезон, более всего подходящий для военных кампаний.
– А как поживает ваш предшественник, Юстас Шапюи? – спросил я.
– Неплохо, ваше величество. Он пока остался при дворе императора Карла в Инсбруке, но к осени собирается уехать на юг. Он просил передать вам сердечный привет.
Шапюи действительно дождался отставки. Он вернется домой. Что стало с его домом за многие годы? Сохраняется ли незримая связь с родными местами, если ты надолго покидаешь их?
– И от меня ему поклон. А скажите, как император…
Я умолк, услышав шум падения и горестный стон. Выронив палитру, Гольбейн рухнул на пол.
– Не расстраивайтесь, – мягко сказал я, – это пустяки, жаль только, что смешались краски на вашей палитре. А с пола их легко собрать.
Стоя на коленях, художник что-то бормотал, пытаясь соскрести прилипшие к паркету красочные сгустки. Я наклонился, чтобы помочь ему, и, с трудом дотянувшись до палитры, на удивление легко поднял ее; с такой задачей справился бы ребенок. Гольбейн суетился, хватая кисти, его руки дрожали.
Я взглянул на художника. Его раскрасневшееся лицо заливал пот. Ну конечно, в зале сегодня слишком жарко.
– Достаточно! – весело сказал я. – На сегодня мы закончили. Торчать в такой духоте настоящая пытка. – И добавил, обращаясь к ван дер Делфту: – Давайте продолжим наш разговор на свежем воздухе в моем саду. – Затем повернулся к Гольбейну и произнес: – А вы можете заняться чем пожелаете.
Мы с имперским послом прогуливались под цветущими вишнями, яблонями и грушами, наслаждаясь ароматным ветерком с юга, а Гольбейн вернулся в свои покои, лег на узкую кровать и умер. Умер от чумы.
Чума! Ужас вызывало уже одно это слово. Сразившая художника страшная болезнь нагло заявила о себе во внутренних покоях дворца. А ведь в Уайтхолле сейчас жил и Эдуард! Я велел перевезти его сюда на лето, желая приучить к придворной жизни. Пусть мальчик привыкает к этим величественным залам. А ведь Гольбейн рисовал эскизы для портрета принца, и он сидел в нескольких шагах от живописца всего за семь дней до его смерти!
Необходимо срочно отправить сына в безопасное место, а потом и самому бежать из Уайтхолла. Но куда? В Лондоне, по донесениям, началась эпидемия. На перекрестках улиц скопились горы трупов. Никто не осмеливался до них дотрагиваться, не говоря уже о пристойных похоронах. В Хаундсдиче рядом с оружейными мастерскими кто-то полил сваленные в кучу тела горячим маслом и бросил сверху зажженный факел. Окутанные дымом, люди забрасывали землей обугленные и догорающие останки, насыпав чудовищный могильный холм.
Зараза наступала с юго-востока, она выкосила деревни от Дувра и Эшфорда до Мейдстона, Ротема и Уэст-Маллинга. А вот с запада не поступало сообщений о вспышках чумной болезни. Я решил отправить Марию в Вудсток. И сам собрался уехать на запад с Эдуардом в уилтширский Вулф-холл.
Со мной отправятся и братья Сеймур; что вполне уместно, ведь они приходились Эдуарду дядюшками. Следовало распустить двор, а связь с членами Тайного совета поддерживать исключительно через курьеров.
Срочно созвав Совет, я коротко пояснил, что делать.
– Свирепствует чума, нужно спасаться. Никакого геройства, храбрость неуместна. Уолси когда-то «доблестно» доработался до того, что умерли восемнадцать его служащих. А я слишком ценю вас, чтобы попусту рисковать вашими жизнями. Посему приказываю всем вам в течение сорока восьми часов покинуть Лондон. Берите с собой только самое необходимое. Неизвестно как, но чума путешествует вместе с людьми. Если кто-то из ваших домочадцев уже заболел, уезжайте немедленно.