Все советники выглядели вполне здоровыми. Таким казался и Гольбейн, когда устанавливал на подпорку восковую маску моего отца…
– Поскольку мы с вами встретимся, если будет на то Божья воля, лишь осенью, я должен заранее ознакомить вас с моими планами, – заявил я. – Готовы ли вы сразиться с французами? Император уже объявил войну Франциску, а мы намерены присоединиться к нему, причем руководить военными действиями буду я сам.
Услышав столь откровенное заявление, Эдвард Сеймур и Джон Дадли помрачнели, кое-кто еще сочувствовал французам. Не обрадовались и миролюбивые советники вроде Райотесли, Педжета и Гардинера. Но поскольку Сеймур и Дадли были настоящими солдатами, а Педжет и Гардинер поддерживали императорскую политику, каждый из них, несмотря на недовольство, видел в столь рискованной кампании привлекательные стороны.
– В данное время все торговые переговоры осложнены дипломатическими отношениями. Англия будет воевать с Францией, дабы раз и навсегда усмирить шотландцев. Их неповиновение стало невыносимым. И я не потерплю больше диких выходок скоттов. Франциск поддерживает их, поощряя восстания. Не стоит больше тратить силы на щенков, для начала надо расправиться с кормящей их матерью.
Норфолк и Суффолк смотрели на меня покорно, но устало. Оба изрядно постарели. А ведь им придется возглавить армию. Норфолку, конечно, мог помочь его задиристый отпрыск. А у Суффолка не осталось никого, его сын умер молодым.
– Я вместе с Эдуардом еду в Уилтшир. Мы собираемся пожить в Вулф-холле.
Если Сеймура и не обрадовало мое решение остановиться в его родовом имении, то он не показал этого. Эдвард спокойно склонил голову, словно давно знал о моем намерении.
– В моем распоряжении будут опытные курьеры и лучшие скакуны из королевских конюшен. По мере человеческих сил и возможностей я буду вести государственные дела, а в случае возникновения спорных вопросов смогу быстро связаться с вами. А теперь… нам остается лишь просить Бога о милости и поддержке.
Все как один перекрестились.
«Господи, не оставь меня, – молился каждый, – спаси и сохрани меня от чумы».
119
Мог ли я вести в Вулф-холле совершенно уединенную жизнь? Разумеется, нет, хотя меня вполне бы это устроило. Однако королю полагалось иметь надежную, пусть и немногочисленную, свиту. Надо было брать с собой кого-то из Сеймуров, раз я ехал в их владения. После раздумий я пришел к выводу, что Эдвард со мной не поедет. Он играл очень важную роль для Англии, и именно поэтому нам с ним не по пути. Его жизнь слишком дорога, а в нашем обществе велика вероятность заразиться. А вот Томаса я приглашу с нами – он хороший и веселый спутник, но, в сущности, бездельник, так и не добившийся важного положения. Королевство совсем не пострадает, если он заодно со мной умрет от чумы.
Можно ли вынести человеку более суровый приговор? Его жизнь не представляет ценности. От его смерти никто ничего не потеряет. Я содрогнулся от этой мысли, словно произнес богохульство. Я любил Тома Сеймура и не желал ему ничего плохого… Но правда заключалась в том, что его способности не приносили никакой пользы государственным делам.
В изгнании нас должна сопровождать достойная дама. Следовало найти мягкую и благочестивую особу, которая будет смотреть за ребенком и заниматься с ним, поскольку я не хотел везти с собой наставников мальчика. Интересно, вдова Латимер, Кейт Парр… оставалась ли она еще при дворе? Наверное. Да, я давно выкинул из головы заботы о камеристках Екатерины – мне они были ни к чему, жениться я не собирался, тем не менее если разъедутся фрейлины покойной королевы, то при дворе вовсе не останется женщин. И это волновало моих камергеров, советников, музыкантов и прочих королевских слуг. Мужской монастырь при дворе никого не порадует, утонченные натуры и вовсе падут духом. Поэтому я откладывал приказ о роспуске свиты казненной блудницы.
Леди Латимер пока жила в Лондоне, хотя уже подала прошение о том, чтобы ей разрешили вернуться в Снейп-холл, в имение покойного мужа в Йоркшире, дабы заботиться о троих приемных детях. Я распорядился найти ее.
Она не заставила себя ждать, но, когда я обратился к ней с поразительной, на мой взгляд, просьбой, она дала не менее поразительный ответ.
– Я предпочла бы поехать прямо домой, – заявила она. – В свои владения, к моим слугам и детям лорда Латимера… они ведь нуждаются во мне, и при всем смущении…
Проклятье! Неужели она так глупа? Какое может быть «смущение», когда вокруг царит смерть! Чума не нуждается в сведущей опекунше для распределения смертоносных щедрот. Кроме того, королевские предложения обычно не обсуждаются. Они равносильны приказу.
– Мадам, – сказал я, – у меня нет времени спорить с вами. Вам придется сопровождать Эдуарда в уилтширский дом его матери. Там вы будете руководить его воспитанием, дожидаясь вместе с нами окончания эпидемии. Мы выезжаем завтра утром. В вашем распоряжении целый вечер, и вы успеете написать письма в Снейп-холл с указаниями вашим слугам и домочадцам.
Она сердито глянула на меня, потом нервно кивнула, выразив согласие.
– Я понимаю, что навязываю вам свою волю, – вдруг решил пояснить я. – Но таково требование времени. Думаете, мне хочется торчать в захолустье долгие месяцы, пытаясь обмануть эту коварную убийцу, чуму? Поверьте, я не прошу моих подданных делать то, чего не делаю сам. Мадам, вы нужны Англии.
Лесть победила ее сопротивление. Хотя я и не думал заискивать, а говорил чистую правду. Король и наследный принц – первые лица в государстве – оба крайне нуждались в ее помощи.
– Кто еще поедет в Уилтшир? Из наставников наследника?
– Никто. Я приказал Коксу и Чику покинуть Лондон ради их безопасности. Поэтому вам следует подобрать необходимые для обучения книги.
– Но я никогда никого не учила, – испуганно призналась она.
– Чума вынуждает многих осваивать новые занятия.
Страшная эпидемия производила поразительное действие: благодаря ей люди обнаруживали в себе знания и умения, превосходящие их прежний опыт. Простые священники становились епископами, подмастерья – мастерами, а помощники конюха – управляющими конюшен.
– Нас будет сопровождать Томас Сеймур, – добавил я. – Эдуард нуждается в мужском обществе. До сих пор его окружали одни дамы. Хвала святой Марии, его дядя Том, насколько мне известно, менее всего склонен к женским слабостям.
Я не сказал, что мужественность, по моему мнению, свойственна лишь его наружности. Героический с виду дядюшка – прекрасная компания для пятилетнего мальчишки.
– И он согласен? – спросила она.
Господи, до чего же она наивна! О каком согласии могла идти речь! В данном случае мне требовалось только подчинение.
– Он согласится, – сухо ответил я. – Вы можете рассчитывать на его содействие.
Рано утром, еще до того, как похоронные дроги начали собирать скорбный ночной урожай, мы покинули Байнардский замок, куда перебрались из Уайтхолла после первых вспышек чумы, и направились в сторону собора Святого Павла. Вдоль берегов Темзы темнели молчаливые величественные особняки. На дверях изредка попадались чумные кресты. Но этот район, очевидно, пострадал мало. Лишь когда мы приблизились к городским стенам и, повернув на запад, поднялись к громаде храма, вокруг которого лепились друг к другу небогатые домики, число крестов заметно увеличилось. Теперь они белели почти на каждой двери. От собора мы свернули к Ладгейт-Хилл. Прямо за западными воротами высились горы трупов.
Увидев столь страшное зрелище, я затаил дыхание, ибо считалось, что заразным является даже воздух вокруг жертв чумы. Я сделал знак своим спутникам, чтобы они тоже постарались не дышать. Я безумно боялся потерять их – Уилла, моего старого врача Баттса, леди Латимер – и не мог пожертвовать даже бестолковым и шумным Томом Сеймуром. А уж Эдуард вообще составлял смысл моей жизни.
Умерших сваливали в кучи обнаженными. Руки и ноги этих несчастных казались ветвями срубленных деревьев. Внизу останки уже потемнели и начали разлагаться. А те, что лежали сверху, казались просто спящими. С трудом верилось в их кончину. Я заметил среди них девушку с бледным красивым лицом, прикрываемую, точно саваном, длинными золотистыми волосами… Таково было могущество чумы, ее ядовитое дыхание сеяло гибель, но некоторое время бездыханные тела еще выглядели живыми… Погребальные кучи привлекали рои мух; попировав вволю, они взмывали радужными волнами и непотребно жужжали. Мародеры не обращали внимания на проезжавший королевский кортеж, эти презирающие смерть падальщики ползали по несчастным жертвам эпидемии в поисках забытых драгоценностей.
Прямо за городскими воротами могильщики копали траншеи. Их доверху заполнят трупами и слегка забросают землей. Убиравшие тела смельчаки зачастую через несколько часов умирали сами. Увидев их, я почувствовал преодолеваемый ими страх и понял, что они отважнее любого из рыцарей короля Артура. Сэр Галаад обратился бы в бегство, да и Ланселот предпочел бы уклониться от того, за что отважно брались эти храбрецы.
Вдруг мне пришло в голову, что я не знаю, где похоронили Гольбейна. Позаботились ли о его достойном погребении? Наверное, позаботились!
Увы, нет. Гольбейну суждено было обрести вечный покой в траншее, где он сгнил в компании какого-нибудь трактирщика или кормилицы, и их прах ныне уже смешался.
Чумная эпидемия породила моральные вывихи. Добрососедские отношения улетучились, поскольку все шарахались от больных, отказываясь даже прикасаться к их дверям, за умирающими ухаживали лишь вымогатели, чья алчность превосходила страх.
Боязнь заразиться делала людей безумными, они самозабвенно предавались самым низменным порокам. Семь смертных грехов предстали в омерзительном размахе. Мужчины, женщины, дети погрязли в них.
Гордыня обуяла многих. Некоторые запирались в своих домах, считая, что страшная участь минует их, если они вступят на путь «умеренности и спокойствия». Они питались изысканными яствами, пили тончайшие вина, слушали приятную музыку и никого не впускали, хотя соседи стучали в их двери, умоляя о помощи. Эти гордецы отмахивались от любых новостей, их не волновали события, происходящие за порогом, будь то в столице или во всем королевстве.
Гордыня рядится в разные одежды: очередным ее проявлением стала бравада, от коей пострадал любимый сын Франциска, герцог Орлеанский (ведь эпидемия свирепствовала и за Каналом). Он ворвался в зараженный дом и начал вспарывать мечом перины с криком: «Ни один из сынов Франции еще не умер от чумы!» – и скончался, согласно чумному календарю, спустя три дня. Еще один тип гордыни удерживал людей от спасительного бегства, и они непоколебимо, как Уолси, продолжали нести свою службу.
Нагло оскалившаяся алчность уничтожила страх наказаний. Мародеры, как и упомянул Хэл, обкрадывали вздувшиеся трупы; до предела подскочили вымогательские цены за простейшие услуги; хищные «обиралы» уподоблялись вампирам, подряжаясь за бешеные деньги отвезти трупы к месту захоронений, тогда как «порядочные» люди бежали оттуда прочь. Алчность побуждала грешников присваивать должности и имения, покинутые законными владельцами.
Зависть и гнев, взявшись за руки, позволили слугам напялить одежды господ и нагло обосноваться в их гостиных. Чернь расшалилась, будто испорченный мальчишка, ломающий розы в ухоженном саду. Лакеи злобно ликовали, сбрасывая тела своих хозяев в общие ямы, или оставляли их гнить прямо на улицах. Полнейшая потеря стыда и упадок нравов! Камердинеры с наслаждением вдыхали зловоние, созерцая, как разлагаются и сгнивают до костей трупы родовитых дворян, привыкших расхаживать в длиннополых, отделанных мехом нарядах и драгоценных парчовых шляпах.
Чревоугодие пышным цветом расцвело на этой смертоносной почве. Сознавая, что завтра он может умереть, человек предпочитал обожраться до безобразия и отойти в мир иной с липкими от вина губами. Некоторые заявляли, что будут рады, если излишества сведут их в могилу прежде болезни, но втайне надеялись, что тем самым смогут обмануть чуму. Обжоры и пьяницы проводили время в разгульных пирах и попойках, разоряя погреба и переходя из дома в дом, не ради золота, а ради пищи и вина. Их последние дни прошли в пьяном забытьи.
Чума, разумеется, породила и неумеренный блуд, и были те, кто мечтал встретить смерть в объятиях Венеры. Неминуемым освобождением от морали они оправдывали все свои грехи. Погружаясь в бездну изощренного разврата, они устраивали вакханалии в опустошенных смертью домах, где предавались всем известным со времен Древнего Рима и расцветшим во Франции порокам. Даже почтенные дамы, метавшиеся в чумной лихорадке, пали жертвами охваченных похотью мужчин, которые являлись, чтобы «обслужить» их. «Обслуживание» заключалось в срывании одежд и насилии… после чего несчастных оставляли умирать.
Повсюду правило беззаконие. Судей и святых отцов чума косила наряду с другими горожанами, и все меньше оставалось правомочных представителей, способных вершить правосудие или приобщать к таинствам. Если кому-то и удавалось отыскать священника для отпевания, то зачастую вместо одного покойника ему подсовывали множество гробов, поскольку обыватели усердно следили за любыми признаками церковных похорон и старались пристроить к ним своих почивших родных. Однако вскоре некому стало следить за соблюдением гражданских или церковных законов, да никто и не стремился следовать им, а в итоге наступило полное безвластие.
Незаметно подковыляло сгорбленное уныние и привело с собой праздность, которая пухла как на дрожжах, – люди отказывались от самых простых и привычных дел: уборки улиц, вывоза мусора, сбора урожая. Они устроили себе чудовищные праздники.
Чума превратила меня если не в истинного христианина, то по меньшей мере в моралиста. Ибо человеческая натура предстала в такой гнусной дикости, что стала очевидна необходимость порядка, пусть самого жесткого и негуманного, но укрощающего зло.
По крайности, до окончания эпидемии.
Я постыдно забыл о Гольбейне. Не позаботился о его бренных останках, повел себя как варвар, как свихнувшийся от страха малец. Чума сделала меня язычником… меня, главу церкви Англии. Проезжая мимо кучи трупов, я вознес пылкую молитву: «Им даруй, Господи, вечное упокоение».
И, вспомнив о себе, добавил: «Прости мои проступки и слепоту».
Знания умножали понимание жизни, однако не уменьшали количество грехов.
За городскими стенами нам на глаза попалось много брошенных на произвол судьбы или закрытых домов. Но я ошибался, считая, что чума не проходит сквозь стены. Фермеров смерть настигала прямо в полях, а их семьи в то же время гибли в усадьбах. Тощие коровы, свиньи, овцы, козы бродили по дорогам. Сорвавшиеся с привязи собаки одичало рыскали в поисках добычи, припадая к земле и рыча при нашем приближении. Повсюду колосились заброшенные поля, злаки выросли, но некому было собирать урожай. В людях проснулась грубая алчность, и они срывали и скашивали все, что созрело и годилось в пищу. Перемалывали зерна в муку, заквашивали пиво, но не задумывались о завтрашнем дне и не делали запасов.
Двигаясь на запад, мы проехали по деревням Уокингема, Силчестера и Эдингтона. Чем дальше от Лондона, тем меньше крестов попадалось на дверях, все реже встречались на пути зловонные кучи трупов, и наконец, достигнув Уилтшира, мы обнаружили местечко, где люди спокойно жили, не ведая ни о каких несчастьях, и трудились на ухоженных и радующих глаз наделах. Мы настолько привыкли к хаосу и запустению, что взирали на этих селян как на чудо.
Всю дорогу я тревожно оглядывался назад, подобно Орфею. Я очень боялся потерять своих спутников. Вдруг кто-то из них остался в чумном аду?
Черная смерть обошла Уилтшир стороной. Процветающие села сменились древними угодьями, не изменившимися со времен короля Артура, и из Савернейкского леса мы выехали на хорошо знакомую мне узкую дорожку с колеями, которая вела к Вулф-холлу.
Вновь я увидел крепкие стены этого небольшого замка. Родной дом Джейн. Меня охватили трепетная радость и щемящая грусть.
Глупец, глупец, зачем ты приехал сюда? Неужели надеялся увидеть Джейн?
Нет, ответил я сам себе. Но у меня хватит сил, чтобы вынести ее отсутствие.
Странная гордость охватывает порой человека, постигшего Господню волю, и он в исступлении готов принять терзания тернового венца…
120
Уилл и доктор Баттс расположились вместе со мной в бывших покоях сэра Джона. Эдуард спал в девичьей спальне Джейн, а Том Сеймур занял свои прежние комнаты. Леди Парр обосновалась в гостевом крыле.
Мы вели незатейливую сельскую жизнь, и я вдруг понял, что наслаждаюсь ею. Нас не тревожили усердные священники, никто не ходил на утренние мессы. Мы спали сколько заблагорассудится, хотя обычно просыпались около семи часов утра. Нас будили голоса поднявшихся на три часа раньше крестьян, запахи свежескошенной травы и яркие лучи солнечного света, пляшущие на полу. Сходясь к завтраку, мы подкреплялись черным хлебом и сыром, свежайшим деревенским маслом и сливовым вареньем, выпивали по кружке эля и выходили из дома, иногда в полном молчании, вбирая в себя пьянящий воздух июньского утра, напоенный ароматами еще влажных от росы гвоздик и цветущего шнитт-лука. Кейт Парр ежедневно занималась с Эдуардом; Том беспокойно слонялся по усадьбе и близлежащим деревням; Уилл и доктор Баттс прогуливались, обсуждая вопросы политики и медицины. А что поделывал я? Я пытался решать мировые вопросы, поддерживая связь с Тайным советом и Континентом. Сидя в скромной мансарде, я едва верил, что за ее стенами мое слово может иметь хоть какой-то вес.
Обед проходил в ленивой праздной обстановке. Подавали традиционные местные салаты из репчатого и зеленого лука с листьями одуванчиков, запеченных в тесте жаворонков и голубей, вишни со сливками и пряное вино. И мы с удовольствием подолгу просиживали за грубо сколоченным столом на скамьях, установленных прямо на выложенном булыжником дворе, нам не хотелось расходиться, и кто-нибудь обычно заводил разговор. Беседовали мы свободно и на любые темы. Послеобеденное время посвящалось дальним прогулкам, музицированию или любительскому философствованию. По вечерам, когда удлинялись тени, мы собирались в просторной верхней гостиной для скромного вечернего молебна. Я проводил службу, сам выбирая псалмы и простые молитвы, подходящие для завершения дня.
Так тихо и благостно проводили мы время. Я поначалу не осознавал, насколько целительна для меня такая жизнь. Но обратил внимание, что ходьба по лесам и лугам теперь доставляет мне удовольствие. Больные ревматические ноги стали кое-как гнуться и больше не ныли. По правде говоря, они с трудом носили мое отяжелевшее тело (вес его, увы, не убавился) и порой бунтовали в самые неподходящие моменты, но в целом здоровье мое заметно улучшилось.
Поздним вечером, если было желание, мы заходили друг к другу в гости. Но и уединение никому не возбранялось. Живя сегодняшним днем и не загадывая на будущее, мы отменили все правила придворного этикета. Впервые я чувствовал себя свободным от них.
Каждый вечер Эдуард рассказывал мне о своих успехах, сделанных за день. Я внимательно выслушивал сына. Бывало, леди Кейт подсказывала ему что-то, но не всегда. Они легко достигли взаимопонимания, и в ее присутствии Эдуард вел себя спокойно и самоуверенно (что редко случалось при моем появлении).
За двумя полями, разделенными заброшенной пасекой, высился огромный амбар, где покойный сэр Джон устроил пир в честь нашего с Джейн обручения. Четырнадцать закатов озарили его кровлю, прежде чем я осмелился пойти туда. Да, мне было страшно. Я боялся воспоминаний о тех безмятежных днях, не хотел пробуждать образ утраченного счастья… однако, раз уж я здесь, надо собраться с силами и добрести до амбара. Стыдно быть малодушным. К тому же отказ от памяти Джейн – чистое святотатство.
И вот, после одного веселого ужина, на который подали рыбу, пойманную Эдуардом в ручье за заливными лугами, перед поздней вечерней я отправился в поход. Я посмотрю на это исполинское сооружение и примирюсь с тем, что оно стоит на своем месте, а былое блаженство давно поглотила могила.
Я с трудом ковылял по узкой дорожке. Ходил я теперь со скоростью улитки – уж очень был грузен. Похоже, резвым мне не стать никогда… Солнце спешило на отдых. Длинные косые лучи озаряли все вокруг, их мягкий свет ласкал поля, золотил колосья и амбарную крышу.
Наш обручальный пир тоже проходил в цветущую пору года. Тогда в долгих сумерках вдоль всей дорожки до самого амбара горели факелы… впрочем, и сам он преобразился в сказочный дворец. Грубые глинобитные стены затянули шелками, своды увили цветочными гирляндами, а внутри настелили дощатый дубовый пол и установили длинные столы, накрыв их в честь праздника скатертями и уставив золотой и серебряной посудой.
Нынче вечером, заглянув в амбар, я увидел, каков он в будни: скудно освещался земляной пол, а воздух пропитался запахами сена и животных. Магия исчезла, она осталась в прошлом вместе с волшебным дворцом и его обитателями.
Я присел на узкую скамью и привалился к стене. Прогулка утомила меня. Нижняя одежда промокла от пота. На что я надеялся, стремясь сюда? Хотел убедиться, что прекрасные мгновения миновали? Успокоить одолевавших меня призраков? Или приобщиться к некоему таинству?
Как бы то ни было, действительность перечеркнула все надежды. Я увидел лишь старый амбар, завеса времени отделяла меня от праздника, который я пытался возродить. Никто не смог бы перемахнуть через барьер времени даже с помощью воображаемого шеста. На страстное желание вернуться в прошлое нельзя опереться.
Я такой, какой есть. Живу на белом свете. Печальные и унизительные рассуждения о себе самом, как ни странно, даровали мне свободу. Я принимал себя настоящего. Сейчас, в этот момент. Но во мне живет еще и бывший молодой, и будущий старый Генрих…
Внезапно мои размышления прервала чья-то веселая беседа. Кто посмел нарушить мое священное уединение, тайный обряд поклонения моим богам?
– А вот знаменитый амбар Вулф-холла, – произнес звонкий голос Кейт. – Его построили… – Паузу заполнил шелест страниц. – В тысяча четыреста пятьдесят втором году по приказу прадедушки вашей матушки. Здесь проходил ее обручальный пир.
– В амбаре? – раздался голос Эдуарда, удивленный и плаксиво-пренебрежительный.
– Да. Тут может разместиться множество гостей. Смотрите, какой это замечательный амбар.
Она вышла на середину и развела руками.
– Как удачно, что его построили таким огромным!
– Амбар, – повторил мальчик.
– Волшебный амбар, – громко сказал я, выступая вперед.
Некрасиво было бы подслушивать дальше!
Они оба побледнели, их явно не порадовало мое неожиданное появление.
– Я забрел сюда, чтобы оживить воспоминания об обручальном пиршестве с моей дорогой женой, – пояснил я. – И нет ничего постыдного в том, Эдуард, что мы отпраздновали нашу помолвку в амбаре.
Я взглянул на леди Парр. Мне не хотелось показывать, как я тронут. Умница Кейт привела сюда мальчика, чтобы рассказать ему о матери…
– Очень любезно с вашей стороны, что помимо истории Древнего Рима вы знакомите принца с семейной хроникой, – сказал я.
Она лишь молча склонила голову.
– Да, Эдуард, именно здесь мы с твоей матушкой отметили наше обручение. Тогда стояла чудная майская ночь, и все местные дворяне и помещики прибыли, чтобы поздравить ее, – сообщил я.
На лице его не отразилось никакой заинтересованности. «Вот оно, наше настоящее, – мысленно отметил я, – в равнодушии наших детей». Повествование о любви родителей ничуть не тронуло Эдуарда. Старый амбар оставался для него старым амбаром, лишенным магии, которая соединяет чудесное прошлое с настоящим.
– Жаль, я не успел с ней познакомиться, – наконец вымолвил он.