Кроме того, его еще обвиняли в измене и так далее. Но правда заключалась в том, что Благги сочинил лестный портрет; для таких изощренных пороков Райотесли просто не хватило бы воображения.
Это пятно крови… Она растеклась и загустела…
– Можно ли забыть, что французы предали христианский мир? Заключивший договор с неверными сам подписался в вероломстве! И в конечном счете это главный вопрос! – отрезал Говард. – Разве у нас есть выбор? Можем ли мы уклониться от войны с ними?!
– Но выбор противника есть всегда, – напомнил я ему. – Если вы полагаете иначе, то, пожалуй, действительно заслужили прозвище «глупейшего гордеца в Англии».
Запах крови… свежей, еще теплой крови, только что высосанной из Говарда… Кровавое пятно поблескивало на столе… Какой же прогорклый, гнилой запашок… Куда запропастился слуга? Мне стало тошно. Потом я заметил еще кое-что: на шее Говарда, где эта тварь недавно кормилась, надулась здоровенная кровавая капля, готовая пролиться…
Много ли крови в нем? Много ли нужно насекомых, чтобы высосать ее всю? Удалось бы букашкам обескровить его, если бы они покрыли все его тело? Некоторые говорили, что я наслаждаюсь кровавыми зрелищами, что я кровожаден. Ох, не знали они, как я ненавижу кровь, ненавижу ее запах, ее цвет…
Свежий ветерок шевелил листву за стенами тенистого зала. Но внутри, как я с содроганием заметил, меня опять окружали кровавые призраки. Из всех пор клубники сочился мерзкий алый сок, пачкая мои пальцы липкой… Собрав всю свою волю в кулак, я боролся с нарастающим ужасом.
– Честь выбирает поле сражений, – упорствовал Говард.
Говоря, он продолжал возбужденно вышагивать и жестикулировать, и кровавая капля, наконец упав на его тонкую летнюю рубашку, расплылась по ткани ярким красным цветком.
– Тогда вам придется последовать за вашим отцом в Шотландию. Навестите его осенью, поможете нам сокрушить короля Якова, – повелительно произнес я.
Это можно было рассматривать как приказ.
Но вот появился слуга и салфеткой, пропитанной розовой водой, стер кровавое пятно со стола. Тошнота отступила, подобно отливу, освобождая от противной дрожи сначала гортань, потом грудь, потом руки. Я обмяк в кресле. Эти приступы изнуряли и опустошали меня. Мне нужно было подкрепиться вином.
В Англии пили не только французские вина. Из долины Рейна нам поставляли германское вино. Я приказал принести его. И разумеется, мне тут же принесли на пробу большой кубок с ароматным напитком золотисто-соломенного цвета.
– Давайте отведаем вина с виноградников леди Клевской, – сказал я. – Ваше предложение пить английскую воду патриотично, но, боюсь, так можно подцепить дизентерию.
Более того, те, кто хотел жить, вообще не рисковали пить воду.
На столах появились бутыли с рейнским, и вскоре все, в том числе дамы, подняли наполненные кубки.
Как хороши молодые леди в летних платьях в цветочек среди яркой, залитой солнцем зелени! Легкая тень падает на милые улыбающиеся лица… О нет, женщины больше не волновали меня. Я не испытывал возбуждения при виде их прелестей. Ниже пояса я стал прахом, и сердце мое онемело, а душу разъедала горечь. Увы, глупейшим образом я растратил на коварных изменниц свою жизнь и сейчас испытывал отвращение, вспоминая о них. Я не собираюсь углубляться в подобные воспоминания, нет, слишком они отвратительны…
– Слушайте, я знаю хитрую загадку! – воскликнул Джон Дадли.
Рейнское вино начало действовать, и мужчины, прекратив рассуждать о чести, перешли к фривольным шуткам.
– Тогда загадывайте, – поддержал его Энтони Денни.
Денни и Дадли были похожи, как два желтка в одном яйце, и даже у их жен были одинаковые имена – Джоан.
По мере декламации его голос становился все громче. Каждую строчку встречали одобрительным визгливым смехом.
– Вы узнали ее, часом, не в Колчестере? – с раскатистым хохотом спросил Том Сеймур.
– Устрицы еще не обзавелись волосами, – возразил Дадли. – Ну что, кто придумает ответ?
– Я знаю, – хвастливо заявил Ричард Ричи. – Это одна из клоак Уолси за Хэмптон-кортом. Там округлые сосуды… разумеется, влажные – в них же стекает вода. Они поросли, словно волосами, длинными водорослями…
– Я не говорил, что это похоже на волосы, сказано было, что это сокрыто волосами, – замотал головой Дадли.
Дальнейшие догадки вызвали смешные замечания, непристойные аналогии и такие же сравнения. Меньше всего, очевидно, всем хотелось услышать правильный ответ.
Но он напрашивался сам собой, ибо правда, истинная правда заключается в том, что женское лоно является воплощением клоаки, темной, полной грязной слизи и отвратительной заразы. Под милыми и чистыми дамскими нарядами, там, откуда ноги растут, скрываются зловонные дыры…
– Нет, господа, ответ прямо на ваших лицах, – провозгласил Дадли. – Ваши глаза.
Компания издала дружный стон.
– А я знаю другую загадку, – заявил Райотесли. – «Ноги длинны, да бедра кривы. Голова так мала, что глаза не поместились».
Отгадкой оказалась пара щипцов.
Том Сеймур продекламировал:
– Давайте-ка отгадывайте… если вы…
Он с самодовольным видом откинулся на спинку кресла, видимо мысленно договорив: «…такие же умные, как я».
– Может, змея какая-то? – робко предположил Кранмер.
– Что ж, вы на верном пути, – одобрил загадчик.
– Угри, к примеру, любят музыку, – добавил Кранмер. – Они заплывают прямо в сети поющих рыбаков.
– Но я не говорил, что этот объект любит музыку, – парировал Сеймур.
– А я полагаю, что это колокол, – встрял старый Энтони Браун.
– Верно, – раздраженно бросил Сеймур.
Он думал, что его загадка очень сложна.
Покачиваясь, с кресла поднялся сэр Фрэнсис Брайен. Его, как я заметил, сильно разобрало от рейнского.
Он важно раскланялся, считая себя очень остроумным.
– Гладкий боров? Что же это такое? – удивился Дадли.
Опять пошли в ход разнообразные непристойности, но в голове у меня звенел лишь конец загадки: «Шею соне враз свернул, кровь всю высосал потом, пусть спит дальше смертным сном». Я понял, что эти намеки адресованы мне и выражают общее мнение о короле!
– Довольно, – прервал я говорунов. – Прекратите непристойные шуточки!
– Да это же всего лишь бутыль вина, – обиженно возразил Брайен.
– Все равно, ваши игры омерзительны, – заявил я. – Не желаю больше слышать ничего подобного.
Глупые изменники. Я окружен ими.
– Позвольте, ваше величество, я оглашу загадку другого сорта? – спросил Гардинер и, не дожидаясь дозволения, начал:
– Зловонный нужник, – брякнул Фрэнсис Брайен.
– Трудноразрешимая задачка, – хмыкнув, заметил Эдвард Сеймур, добросовестный льстец.
Сам он с трудом справлялся с самым пустяковым заданием, но брался за все с чертовски умным видом.
– Незаслуженная награда, – дипломатично предположил Уильям Педжет.
– Все не то. А отгадка – просто «ровня», царям трудно встретиться с равным, а Богу вообще равных нет, – пояснил епископ Гардинер.
О да, самое время перейти к льстивым похвалам!
Джон Рассел (удачная досталась фамилия этому скользкому, как змея, новому лорду – хранителю малой печати, подтверждаемая еще и каштановой шевелюрой)[138] взмахнул рукой и прошелестел:
Король… королева… рога… рогатая голова… Да как он смел так высмеять меня? Неужели никто здесь не испытывает почтения или страха перед королем?
– Я изумлен вашим змеиным остроумием! – отрезал я. – Достаточно, мы не желаем более слышать ни загадок, ни отгадок!
– Но это же просто дуб! – выкрикнул он, пытаясь оправдаться.
«Мои любимые деревья», – лепетала она. О мерзость, мерзость! Как славно шелестели дубы за окнами той уютной опочивальни… но теперь их красота навеки утрачена для меня, осквернена блудницей Говард.
– Если всем надоели загадки, то давайте перейдем к поэзии, – предложил Томас Уайетт. – Может, посочиняем благозвучные стихи? Я начну, задав первые рифмы, потом кто-то добавит к ним следующие строфы и так далее – пока не получится целое стихотворение.
Наш блистательный поэт вопросительно оглядел гостей, впрочем не меньше талантов он проявил и на дипломатическом поприще. Я частенько посылал его в Европу с важными миссиями.
Я одобрительно кивнул ему. Настроение мое совершенно испортилось, но я надеялся, что новая игра отвлечет меня. И Томас начал:
Фрэнсис Брайен легко продолжил:
Что за непристойности в присутствии дам! Среди нас такие добродетельные и родовитые леди, как Джоан Дадли, Джоан Денни, Кэтрин Брэндон, Анна Сеймур. Их души чисты и непорочны!
Терпение мое истощилось. Медленно поднявшись, я обрушил на Брайена всю силу накопившегося раздражения.
– Убирайтесь! – воскликнул я. – Более вам не будет места за нашим столом. И не надейтесь в дальнейшем на благоволение с моей стороны.
Он слишком хорошо знал меня, чтобы спорить или оправдываться. Молча поклонившись, Брайен покинул зал.
Но вот развеялось воспоминание о его убогой шутке, и все вновь ощутили прелесть чудесного летнего дня. Настроение наше улучшилось благодаря славным народным песням «Кончина и похороны малиновки», «Мышь и мышелов», «Юная молочница», «Черная ворона».
Вдруг тоненький голосок Елизаветы запел шотландскую балладу:
Девочка сидела далеко от меня, и я совсем забыл, что она тоже присутствовала на приеме.
Я был ошеломлен. Как посмела Елизавета принародно бросить мне вызов, напомнив о своих правах, и обвинить меня перед двором в том, что ей приходится вести жизнь, недостойную принцессы? Ведь всему миру известно, что она незаконнорожденная, ведьмина дочь, и ее титулуют «леди» лишь потому, что я любезен и добр! И вот как она решила отблагодарить меня!
– Вы можете продолжать следить за воротами в Хатфилд-хаусе, – тихо произнес я, – завтра же вам надлежит вернуться туда. Я огорчен тем, что вы не сумели подобающе вести себя в королевских садах Хэмптон-корта.
Гости за длинным столом хранили гробовое молчание. Диалог шел только между мной и Елизаветой, сидевшей шагах в тридцати от меня.
– Вы позволите Роберту поехать со мной? – спросила она. – Тогда мы сможем по очереди сторожить садовые ворота.
Я глянул на молодого Роберта Дадли, миловидного парня с синей лентой в пышных каштановых волосах.
– Нет, – сказал я. – Тогда ваши занятия превратятся в игру.
Его лицо омрачилось, Елизавета же не показала своего огорчения. Видимо, у них завязались добрые отношения. Вот и славно. Значит, расставание будет для них уроком.
– Очень хорошо, – сказала она. – Жаль, конечно, что я теперь не смогу ухаживать за крокодилом. Трудно жить в изгнании, вдали от родных, привычных мест. Я буду молиться о здоровье бедного животного. Пусть толстая кожа и хитроумие защитят его от недоброжелателей.
Боже, до чего она довела меня! Ее слова не по-детски язвительны. Да, она вкрадчива и опасна, как любой взрослый претендент на трон. И следовательно, она враг моему Эдуарду.
– Вы можете удалиться, – сказал я. – Вам совсем не обязательно искать предлог, чтобы покинуть наше общество.
Однако, глядя, как она уходит, я испытал душевную муку. Кто объяснит человеческую душу? Мария, мой первенец, долго оставалась для меня единственным ребенком, и ничто не могло изменить моей любви к ней. Эдуард стал долгожданным подарком, о котором я неустанно молился. А Елизавета? Изначально ее рождение принесло разочарование – второй никчемный младенец женского пола, да еще от порочной матери. Тем не менее – совершенно непостижимо – она интересовала меня больше остальных. Возможно, потому, что она одна из троих моих отпрысков не боялась меня. А в сущности, чего ей страшиться? Ее, единственную из моих подданных должно быть, не коснулся пока мой гнев. Я не мог наказывать ее. Уверенный в ее незаконнорожденном положении, я так и не отрекся от нее. Короче, все худшее для нее уже произошло, и она понимала это. Как и я.
Гости тактично не сводили глаз с клубничного десерта. Домашние ссоры смущают посторонних, особенно если неладно в королевском семействе. Никакие стихи или рейнские вина не могли уже спасти этот омраченный день. Хорошо, что он подошел к концу.
116
Усталое лето тащилось к поре увядания. В конце августа засуха охватила Уорикшир и Нортгемптоншир, и священники уже поговаривали о древней традиции всенародного паломничества – дабы молить Деву Марию о заступничестве. Должен ли я запретить это? Не будет ли разрешение уступкой папской власти? Мы с Кранмером посовещались и пришли к выводу, что Богоматери, в отличие от иных святых, такую честь оказать позволительно. В конце концов, даже Христос почитал Марию.
– А как продвигается ваша работа над «Книгой общей молитвы»?[139] – спросил я, зная, что он уже давно трудится над ней.
– Продвигается, продвигается успешно. А как поживает ваш «Требник»?
Я занимался составлением основных молитв на английском, а также на латинском языках, дабы удовлетворить запросы как ученых, так и малограмотных верующих, и собирался издать их. Помимо того, что я имел личное право «Imprimatur», мне не требовались одобрительные «Nihil obstat»[140] римских цензоров. По правде говоря, я с удовольствием трудился над этим требником.
– Он почти закончен, – сказал я. – Полагаю, в будущем году его уже напечатают.