Проклятье! Какую дерзкую шутку выкинул Сулейман! Придется нянчиться с заморской тварью, изыскивать средства для того, чтобы она пережила суровую зиму… Ну и наглец этот турок!
– Как вы думаете, он не сдохнет в дороге до Лондона? – спросил я канцлера.
Любопытно, разумеется, посмотреть на живого хищника из Африки. Никаких трупов, избави Господи, не надо на мою голову больше призраков… Тише, память, молчи, образ Екатерины уже скрылся в туманной дымке времени. Меня тревожила гниющая плоть, а не погребенные останки.
– Выживет, если везти его аккуратно, тихим ходом. А как только рептилию доставят сюда, управляющий зверинцем вылечит ее.
В зверинце распоряжался странный тип по имени Руфус Квигли. Этот высокий, тощий и совсем еще молодой любитель животных, похоже, ценил своих подопечных больше, чем людей. Очевидно, он лучше понимал их. В Тауэре Руфус жил затворником, если не считать дикобраза и полуволка, с которыми он делил свой нищенский кров.
– Ладно, тогда прикажите, чтобы по дороге в Тауэр к животному относились со всей заботой.
Какая ирония! Королевская тюрьма станет надежным убежищем, местом спасения… для крокодила! Мне вдруг ужасно захотелось увидеть его, легендарного обитателя нильских вод…
Я самонадеянно рассчитывал, что когда-нибудь совершу удивительное путешествие. К великим пирамидам. К берегам Нила, где нашли в камышах младенца Моисея. К Гробу Господню. В благословенный город Иерусалим. Наступит день, когда я пройду по Крестному пути на Голгофу… Я так сильно хотел этого, что в глубине души был уверен: все устроится само собой. Морские странствия по-прежнему влекли меня, хотя юношеский задор остался в прошлом и я понимал, сколь труднодостижимы такие мечты. Вернемся лучше к действительности: для гигантского крокодила нужно помещение, опасного хищника надо кормить, ухаживать за ним и, наконец, позаботиться о его зимовке.
Согласно докладу Одли, клетку с этой зверюгой привязали ремнями к моей лучшей дорожной повозке. Ожидалось, что она прибудет в Тауэр в следующий вторник. К живому подарку прилагался цилиндр, запечатанный самим халифом. Он пожелал, чтобы послание прочли в присутствии «всех сановников». Похоже, история крокодила получит огласку на государственном уровне.
Тем временем управляющий зверинцем развил бурную деятельность. Я получил от него прошение. Дело в том, что в архивах хранились монастырские рукописи, и Квигли хотел ознакомиться с ними, дабы уточнить рацион и условия содержания рептилий. Меня изумило его рвение… Хорошо, что у меня в свое время хватило дальновидности и старинные свитки уцелели. Они могут принести пользу и преемникам Квигли.
И вот мы дождались обещанного развлечения. Хищная тварь сидела в чудовищном решетчатом ящике под крепостными стенами Тауэра. Мне и членам Тайного совета не терпелось увидеть крокодила, хотя все старательно делали вид, что лишь исполняют свой долг. Я пригласил Елизавету и Эдуарда посмотреть на заморское чудовище. А Мария заявила, что это ниже ее достоинства.
Какая глупость с ее стороны. Честно говоря, экскурсия в зверинец была долгожданным событием, я давал на нее разрешение лишь изредка, поскольку управляющий Квигли говорил, что частые посещения плохо сказываются на самочувствии животных.
Я уже упоминал, что моего отца интересовали разные виды животных, хотя и в символическом смысле. Сами по себе божьи твари не представляли для него ценности, он видел в них лишь отражение некоторых особенностей человеческого мира – заслуживающей уважения силы, царственности и так далее. Он получал много живых подарков от лордов и правителей, желавших угодить причуде короля. Вскоре после отцовской смерти почти все питомцы поумирали, – видимо, исчерпался приписываемый им династический символизм.
С тех пор зверинец пополнился новыми обитателями, попавшими туда случайно или волею печальной судьбы. В их числе были раненый волк, трехногая черепаха, слепая змея. В результате королевский зверинец постепенно превратился в звериную лечебницу Руфуса Квигли, где животные становились друзьями человека. Крокодил Сулеймана стал первым диким и свирепым хищником, попавшим в тауэрскую неволю за последние годы.
Столпившись вокруг ящика, мы почтительно следили за действиями господина Квигли. Он привел с собой нескольких силачей, одетых в толстые кожаные рубахи (очевидно, для защиты от зубов крокодила) и вооруженных длинными пиками и крепкими сетями. Из клетки не доносилось ни звука.
Вокруг меня собрались те, кому не терпелось услышать новости от Сулеймана, – мои советники и прочие придворные, озабоченные положением дел в иных странах. Говоря коротко и ясно: эти господа полагали, что необходимо быть в курсе происходящих за Каналом событий для поддержания воинственного духа. Некоторые придерживались противоположного мнения: не надо вмешиваться в хитросплетения иноземной политики, следует посвятить все свое внимание английским вопросам, особенно религиозному расколу, становившемуся день ото дня все более серьезным. Я имел решающий голос в обеих фракциях, держа их под контролем, однако они все чаще цапались друг с другом. Покуда я жив, их грызня будет ограничиваться забавными выпадами. Но Эдуард? Сумеет ли он справиться с задиристыми спорщиками?
Прежде чем рабочие железными ломами вскроют таинственный ящик, надлежало прочесть вслух письмо Сулеймана. Сломав печать (сделанную, в отличие от наших, из арабских смол), я развернул желтоватый пергамент (также необычного вида – должно быть, его изготовили из кожи животных, обитавших на Среднем Востоке) и прочел приветственное послание халифа:
Каково! Дареному крокодилу уготовили видную роль – он станет символом левантийской живучести! Этот глупый турок не имел ни малейшего понятия об английских зимах, обрекающих африканца на жалкую кончину.
Свернув пергамент, я сделал знак вооруженным силачам.
– Освободите же наконец эту зверюгу.
Не теряя времени, меня обступили члены Тайного совета и заклекотали, подобно стае стервятников.
– Невыносимо, какая наглость! Дерзкий турок заявил о своих намерениях пролезть в Европу и надолго в ней обосноваться, – прошипел Генри Говард.
– Да, – поддакнул Стивен Гардинер, хитрющий епископ Уинчестера.
– В Европу он уже пролез, – проворчал я. – В тысяча пятьсот двадцать первом году он завоевал Белград, а в прошлом году едва не захватил Вену. Халиф давно бросил якорь в наших водах, однако многие из нас не замечают того, что творится под носом. А на самом деле перед нами стоит сложная задача – помочь ему убраться обратно в Азию.
– Сам Господь поможет ему в этом, – небрежно бросил Уильям Питри, мой министр.
– Чтобы совершилась воля Господня, понадобятся руки и ноги, – возразил Томас Сеймур. – И я готов предложить свои услуги.
– И я, – поддержал его брат Эдвард.
Бедолаги. На их долю не выпало войн, и они просто рвались в бой. Вероятно, жестоко лишать молодых людей шанса проявить себя в сражениях, в борьбе с тем, кого они полагают грешником и духовным врагом. Старики когда-то пытались отговорить меня от войны. И они были по-своему правы. Разногласия, возникшие у нас с Францией в 1513 году, теперь совершенно забыты. Главным тогда представлялось иное: мне необходимо было доказать себе, что я не трус и не отступлю перед опасностью. Иначе я не узнал бы собственную натуру.
Благоразумие проповедует предусмотрительность. Поживем – увидим. Выдержит ли дерзкий турок, как и нильская тварь, европейскую зиму? Пусть Карл заботится об этом чужаке. Это его трудности. Сулейман вторгся в его владения и даже претендовал на трон императора Священной Римской империи. Англии нет необходимости вмешиваться в их дела. К чему растрачивать пыл на чужих берегах? Ведь на родном острове уже скопились силы, жаждущие добиться власти, и они способны взорвать страну изнутри. Грядет религиозный раскол. Разве не благоразумно использовать их для заморской войны, раздробить ради грядущего спокойствия моего Эдуарда?
Затрещали и упали на землю последние деревянные стойки. Помощники отошли в сторону, а к ящику приблизился Квигли, издавая дикие кудахчущие звуки. Он нерешительно помедлил перед входным отверстием, перед темным безмолвным провалом. Зверь уснул или впал в оцепенение перед смертью?
– Война – это безумие, – прошептал Питри у меня над ухом.
Я понял его. Отчасти он прав. Но безумие многолико.
– Крайне безрассудно закрывать глаза, обнаружив опасность, – наставительно напомнил я ему.
– По-моему, рептилия больна, – озабоченно произнес Квигли. – Едва ли она вообще способна двигаться. Ей пришлось перенести труднейшее и долгое путешествие. Но полагаю, сладкая вода оживит ее.
Зрители разочарованно вздохнули. Им хотелось увидеть свирепого хищника, а не доходягу, истощенного и больного.
Елизавета приблизилась ко мне.
– Я с удовольствием буду навещать это удивительное создание, – сказала она.
Вот как? Это вместо усердных занятий?
– Нет, моя дорогая, – ответил я. – Вам подобает уделять внимание книгам.
– Но если я смогу помочь господину Квигли…
– Юная леди, вы хотите помогать в зверинце? Забросить ваши занятия, ваши…
– Мои занятия бесполезны, – заявила она. – Зачем они нужны? Мне не суждено править Англией, так же как и выйти замуж. Поэтому ваше величество может предоставить мне полную свободу. Я не представляю ни для кого опасности и совершенно никому не нужна, поскольку меня считают незаконнорожденной. Прошу вас, позвольте мне жить по моему разумению. Мне хочется ухаживать за бедной бессловесной тварью – так разве я гожусь на что другое? Уж вам-то от меня мало проку.
Ее дерзкий взгляд, бойкие замечания и насмешливое лицо – все это подхлестнуло мои подозрения. Она дочь Анны Болейн, мне никогда не забыть этого. Разве ребенок ведьмы может быть моим?
А вдруг Елизавете помог появиться на свет Марк Смитон? Некоторые шептуны подмечали ее сходство с ним. Они шушукались по углам – ведь если бы их болтовня достигла моих ушей, ее сочли бы государственной изменой. Разумеется, я узнавал о таких разговорах, но из вторых рук – благодаря подобострастным льстецам и сплетникам. Согласно их сведениям, Мария, к примеру, однажды заметила, что Елизавета похожа на «ее отца, Марка Смитона». Я не стал благодарить особу, доложившую мне об этом.
– Что значит «мало проку»? – возразил я. – Ваше место здесь, в моем сердце.
Мне хотелось, чтобы Елизавета относилась ко мне с дочерней привязанностью. Проклятье, я нуждался в том, чтобы мои дети любили меня! Сам я ненавидел отца; и вот, похоже, жизнь моя складывается так, что мои отпрыски, в свой черед, будут испытывать ко мне неприязнь.
– Мне нет места ни в чьем сердце, – ответила она. – Я не собираюсь ни с кем завязывать близкие отношения.
Бисеринки пота выступили на чистом лобике, а над ним пламенели рыжие, как у меня, волосы. Солнце уже поднялось высоко, начинался знойный июльский день, и вскоре на улице станет невыносимо жарко.
– Несмотря на вашу юность, вы так жестокосердны? – спросил я.
Она отвернулась в смущении; по правде говоря, мои слова прозвучали так, словно я просил ее о снисхождении. Да, если я и мечтал добиться чьей-либо любви, так это любви моих детей. Женщины больше не интересовали меня. С ними покончено.
Окружающие прислушивались к нашему разговору.
– Если вы желаете навещать эту тварь, – наконец сказал я, – то невозможно найти более разумной и доброй попечительницы. Только я прошу вас, будьте осторожны: когда крокодил окрепнет, к нему вернутся и его кровожадные хищные повадки. Никогда не приближайтесь к нему без сопровождения господина Квигли.
Далее я обратился к собравшимся:
– Итак, мы увидели, что смогли. Поистине, это грозный хищник, но ему необходим заботливый уход. Дадим крокодилу отдохнуть. – Я прикрыл глаза от слепящих лучей. – А нам пора найти защиту от палящего солнца. Поедем в Хэмптон… Я приглашаю всех присоединиться к застолью в банкетном доме. Проведем этот славный летний день согласно традиции.
Импровизированный прием стал, с моей стороны, первым искренним шагом к светскому общению после истории с Екатериной и… после зимних неприятностей. До сих пор я жил в неком оцепенении, надеясь, что мои чувства оживут. И вот сегодня мне захотелось насладиться великолепной погодой. Идея приятного отдыха в банкетном доме, пустовавшем уже несколько летних сезонов, привлекала меня, и я не рассуждал, правильно ли поступаю, улучшит ли это мое состояние, одобрят ли мое решение врачи.
Упомянутый дом стоял на вершине рукотворного холма в дальнем конце Хэмптонских садов. Анна задумала построить его в тот год, когда родилась Елизавета, но претворение в жизнь ее оригинальных замыслов потребовало много времени и труда, здание возводили больше года, а потом долго выращивали вокруг него экзотический сад. Только сейчас все приняло такой вид, о каком мечталось тем далеким летом… Тогда мне казалось, что мы с Анной Болейн никогда не расстанемся и в новом зале будет звенеть ее нежный смех…
Призраки, призраки. Я махнул рукой, словно убирая возникшую перед глазами паутину. Теперь меня со всех сторон окружала призрачная дымка, окутывая все, что вставало на моем пути.
Насыпной холм высотой в шестьдесят футов опирался на кирпичное основание. Землекопам пришлось изрядно попотеть. Сейчас его склоны покрылись густым травяным ковром, плодовыми деревьями – вишнями, яблонями, грушами, а также самшитами, миртами, лаврами и кустами гардении. Причудливо подстриженные ветки придавали им вид разных зверей и сказочных созданий. В саду находилась и своеобразная коллекция солнечных часов, обнаруженных мной в монастырях. Кроме того, его украшали забавно раскрашенные деревянные фигуры драконов, львов, единорогов, борзых, грифонов, украшенные щитами и символами королевских гербов. К вершине холма вела пологая аллея, вдоль которой росли маргаритки, бархатцы, львиный зев, розмарин, ромашки и лаванда. Ширина гравийной дорожки позволяла пройти бок о бок трем или четырем путникам, и, когда мы поднимались по ней, гости тянулись за мной длинной вереницей, словно дети, выведенные на прогулку.
Наверху красовался летний банкетный дом, построенный на прочном каменном фундаменте. Цветущие лианы красиво увивали лестницы и деревянные фахверковые стены, поднимаясь под крышу, поэтому внутри царила прохладная полутень, переливчатый изумрудный свет заливал зал, а слабо колышущаяся за окнами листва служила защитой от жаркого ослепительного солнца. Там мы прекрасно переждем дневной зной, потягивая вернейское, славное белое винцо.
Я успел отправить гонца с приглашением для придворных дам. При дворе сейчас остались лишь жены моих советников, камеристки и несколько фрейлин Екатерины.
Дамы явились почти в полном составе. Может, им не хватало развлечений или они обрадовались возможности провести день в обществе своих мужей? К нам присоединились молодая жена Брэндона Кэтрин, Джоан Денни, Джоан Дадли, супруга Эдварда Энн Сеймур и Мэри Говард, вдова Генри Фицроя.
Я позавидовал счастливым парам. Ведь, в сущности, только этого я и хотел: всю жизнь быть верным мужем любящей жены. Почему мне отказано в этом? Но зависть является грехом, да, смертным грехом. «Не желай жены ближнего твоего… ничего, что у ближнего твоего». Чужой жены я не желал, позарился на чужое счастье… Однако и этого нельзя.
Гости запросто устраивались на уютных диванчиках, располагающих к приятному общению. Здесь не соблюдались церемонии, которые предписывали строгое распределение мест. Все могли чувствовать себя свободно и делать то, что хочется.
Совсем другое дело карнавалы или вычурные официальные приемы, которым я отдавал предпочтение во времена юности. Теперь я все больше ценил уют, непринужденность, вольную, ни к чему не обязывающую обстановку. И сожалел о том, что так долго не замечал в своем окружении людей, которым требовались покой и удобства. Ведь среди придворных полно было пожилых толстяков, стариков с больными суставами и объемистыми животами. Бедняги, они-то наверняка считали мои балы настоящей пыткой.
– Я рад приветствовать вас в банкетном доме, – сказал я, поднявшись и обводя рукой просторный зал. – Чудесный день, прекрасное общество… Все сложилось как нельзя лучше. Нам прислали клубнику из сада Уильяма Паулета и с полей, раскинувшихся на холмах близ Холборна. Мы можем освежиться вернейскими и оснейскими винами из винограда, выращенного в Эльзасе, и…
– Лакать французскую кислятину? Ни за что! – перебил меня Томас Сеймур, тряхнув густой, блестевшей в солнечных лучах каштановой шевелюрой. – Разве подобает нам, англичанам, быть столь неразборчивыми в выборе напитков? Ведь французы заключили еретический союз с турками. Так неужели же мы будем пить их вино? Я возражаю!
Он перевернул свой кубок. Земляной пол быстро впитал золотистый напиток.
Остальные гости в смущении смотрели на меня. Сеймур стоял, ожидая моего отклика.
– Садитесь, Томас, – кивнул я ему и обратился к остальным: – Он прав. Политические события омрачают безоблачную прелесть этого дня, но наша жизнь немыслима без них. Турки прислали нам крокодила в знак признания нашего владычества. Французы помогли перевезти их подарок. Что тут скажешь… Будем ли мы пить их вино?
После моих слов все гости, словно по команде, опрокинули кубки. Раздалось дружное журчание. Казалось, отряд стрелков решил облегчиться на привале.
– Меня радует ваше единодушие. Но теперь нам придется страдать от жажды, – рассмеялся я.
– Английская вода гораздо лучше утолит ее, – усмехнулся Сеймур.
– Верно, – поддержал его нестройный хор голосов.
Ах, с каким жаром они выразили согласие! В увитом зеленью зале легко и приятно проявлять воинственность и представлять будущие славные подвиги.
– Так вы готовы сражаться против позорного нечестивого союза, если возникнет необходимость? – поинтересовался я.
– Да! Да!
Они рвались в бой, жаждали посвятить себя великому делу. И эта война должна быть таковой, в отличие от мелких стычек на границах или между религиозными фракциями. Появление турка стало ответом на христианские молитвы.
– Тогда я призову всех вас, когда настанет время двинуть наши силы на Францию. Отлично, так и порешим. А теперь угощайтесь клубникой, – предложил я.
Совесть моих соратников успокоилась, и, воображая картины будущих подвигов и последующие триумфальные победные марши, они отдали должное скромным радостям летнего дня.
Впрочем, многие не желали воевать с Францией; они считали такую войну глупой тратой времени и денег, погоней за устаревшей мечтой. Прошли те времена, говорили они, когда пересекались интересы Англии и Франции, допускавшие планы захвата больших провинций. Ибо тогда независимые герцогства Бретань, Бургундия и Аквитания еще не присягнули на верность французской короне.
– …Как в те времена, когда Нортумберленд и палатинское графство Дарем, мелкие независимые владения, еще не подчинились королю Англии, – мрачно произнес сидевший рядом со мной Уильям Педжет.
Наш снискавший популярность господин секретарь с его кроткими манерами принадлежал к «новому поколению», вызывавшему жгучую ненависть традиционалистов. Он не кичился прославленными предками и ратными подвигами и, в сущности, не имел никаких заслуг для получения столь высокой должности, за исключением собственных порядочности и здравомыслия. Поскольку его не привлекали рыцарские истории, он считал войну с Францией исключительно досадной неприятностью.
– Главное – практическая выгода, – поддержал его Томас Райотесли, льстивый ставленник епископа Гардинера. – А война для нас в данный момент нецелесообразна. И на что, собственно, мы можем рассчитывать?
– Обломаем алчным французам зубы, пусть подавятся ими, – пылко вскричал Генри Говард.
Последнее время он был взвинчен. Парень сильно изменился после смерти моего сына, ведь они дружно жили в Виндзоре, сражались на поединках, слагали баллады. Лишившись душевного равновесия, Генри стал безрассудным и вспыльчивым и, тоскуя в дворцовых апартаментах, готов был вызвать на поединок всех и каждого. Его горячую головушку уже пытались остудить в тюрьме Флит. Да видно, мало его там подержали. Наверное, ему не помешает порезвиться под градом французских ядер.
– Может, Рисли, вы не желаете потратиться на Францию, чтобы хватило монет на чеканку вашего нового имени? – задиристо спросил Генри.
Говард пошутил по поводу того, что советник переиначил на французский манер свою незатейливую английскую фамилию. Это была старая история; Рисли стал Райотесли, подобно тому как Буллены превратились в Болейнов. Когда же мы перестанем считать образцом совершенства мнимую легкость и изящество французов, их языка, манер и стиля? Тьфу, мы по-прежнему страдали треклятой французской болезнью. Именно галломания стала нашей ахиллесовой пятой!
Рисли-Райотесли был слишком умен, чтобы заглотить столь грубую наживку. Более того, Генри Говард, при всем своем знании греческой истории и верлибров, порой вел себя с людьми как наивный ребенок.
– Мне не жаль израсходовать деньги на французов, – вежливо ответил Райотесли, – но глупо тратить на них жизнь таких, как вы, героев. Нам нужны любимые поэты, ну хоть один-другой, нужны творцы, даже те, кто подражает изнеженным французам… причем берет с них дурной пример.
Лицо Говарда вспыхнуло, и рука потянулась к шпаге.
– Воевать надо с шотландцами, – вмешался епископ Гардинер. – Да, именно скотты лишают вас законного титула императора Великой Британии. Вам уже подчиняются Уэльс, Корнуолл и Ирландия. Артачится лишь Шотландия. И мне лично хотелось бы видеть ее… вот такой раздавленной…
Он вдруг снял с плеча Генри Говарда напившегося комара, сонно ползавшего по парчовому камзолу, и с последними словами звонко припечатал его к столу, не побрезговав испачкать ладонь брызгами алой крови…
– Война против шотландцев будет весьма целесообразной, – заключил он с мягкой улыбкой.
Пожалуй, я назвал бы Гардинера самым умным, самым жестким из моих советников, но до странности лишенным причуд, поэтому мне так трудно описать его натуру. Он не отличался утонченными манерами – я не могу представить, чтобы Уолси или Кранмер позволили себе вот эдак раздавить на столе букашку.
– Более целесообразно сначала победить Францию и тем самым навсегда оскопить Шотландию, – заметил я, сделав знак слуге убрать со стола кровавую лужицу.
– «Кто Францию задумал победить, сначала должен скоттов усмирить», – процитировал Райотесли известную поговорку. – Я согласен с епископом Гардинером.
Вкрадчивый Райотесли всегда пользовался чужим умом, не осмеливаясь высказать свое личное мнение. Сэр Джордж Благги, один из моих ближайших придворных, сочинил про него язвительный стишок: