Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине. Апогей советской украинизации (1925–1928)

Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951) — украинский и политический и общественный деятель, революционер, писатель, драматург, художник

Винниченко с негодованием писал: «У Вас сложилось убеждение, что украинский язык не язык, а „наречие“. Что здесь такого особенного, невероятного или страшного? Кажется, ничего. Каждый может иметь свои убеждения. А между тем, гражданин Горький, здесь есть и особенное, и невероятное, и даже страшное. <…> В этом слове, гражданин Горький, — целое политико-национальное мировоззрение. В нем целая история взаимоотношений двух славянских народов. В нем много страдания, насилия, зла, гражданин Горький. Начало истории этого слова относится к истории всей империалистическо-колониальной политики российского царизма на Украине. Оно, да еще словцо „Малороссия“ служили той дымовой завесой, под которой Москва, Санкт-Петербург и даже Петроград на протяжении нескольких веков эксплуатировали и разрушали украинский народ материально и духовно»[440].

Письмо Горького взбудоражило украинскую общественность. 13 марта 1928 г. литературный критик и публицист М. М. Могилянский написал Горькому: «Лет около двух тому назад читал Ваше письмо, в котором Вы удивлялись стремлением сделать из украинского наречия язык и возмущались угнетением тех великороссов, которые очутились меньшинством в области данного наречия…» Далее он счел нужным указать: «…хочется сказать Вам, дорогой Алексей Максимович, что „угнетение“ кого бы то ни было во славу украинского языка ли, наречия ли — просто басня, которую преподнесли Вам в числе других басен о нашей действительности»[441]. В ответ 28 марта Горький ответил следующим образом: «По вопросу о моем отношении к „диалекту“ или „самостийной мове“ скажу Вам, что я не националист, но хотел бы, чтоб все люди говорили одним языком, безразлично каким, хотя бы — латинским. Я не считаю братство людей „безумной мечтою“, для меня это — реальное дело, вот почему мне думается, что разноязычие затрудняет общение между людьми. Весьма вероятно, что я ответил Слисаренко в задорном тоне, но — „как аукнется, так и откликнется“. Он мне ответил еще хуже, между прочим, указал, что я „воспитывался по Иловайскому“ — это меня рассмешило и примирило с ним. Вы, надеюсь, поверите, что такого рода „субъективные“ стычки и маленькие ссоры не могут влиять на мое отношение к человеку, который, как бы он ни думал и что бы ни говорил — в сущности своей всегда и неизменно заслуживает уважения»[442].

Михаил Михайлович Могилянский (1873–1942) — украинский литературный критик и публицист, литературовед, научный сотрудник ВУАН и руководитель Комиссии для составления биографического словаря

На встрече с украинскими писателями в харьковском Доме литературы им. В. Блакитного 10 июля 1928 г. Горький объяснил собравшимся суть недоразумения, которое произошло между ним и Слисаренко. Признав, что в письме к Слисаренко он назвал украинский язык наречием, Горький объяснил: «Я не филолог и этим словом не хотел оскорбить украинский язык, ибо не разбираюсь в тонкостях. Вообще весь инцидент я считаю результатом того, что мы с Слисаренко поспорили, а в разгаре полемики можно наговорить много лишнего». Встреча продолжалась несколько часов[443]. И. К. Микитенко, выступавший с докладом от Всеукраинского союза пролетарских писателей, согласился, что то письмо было действительно «досадным недоразумением». С. В. Пилипенко, выступавший от писательской организации «Плуг», воспользовался случаем, чтобы поставить вопрос о необходимости более активного перевода произведений русских писателей на украинский язык. Ему никто не возразил[444]. В конце собеседования собрание под бурные овации избрало Горького почетным членом Дома литературы им. Блакитного и просило его поддерживать тесную связь с украинскими писателями. На прощанье писатели сфотографировались вместе с Горьким. Через год после первого письма Слисаренко издательство «Украинский рабочий» обратилось к Горькому за разрешением издать это же произведение. Перевод повести «Мать» на украинский язык вышел в Харькове, в издательстве «Пролетарий», в 1928 г. В письме к автору перевода А. П. Варавве от 28 февраля 1928 г. Горький положительно оценил его работу. «Ваш перевод книги „Мать“ я получил, сердечно благодарю Вас, — писал Горький. — Не зная языка, — не могу судить о достоинствах перевода, но уверен почему-то, что перевод хорош»[445].

Действительно, в период активного проведения украинизации отношения между украинской и русской интеллигенцией были далеки от идеала. Неоднозначная ситуация в Одессе во время гастролей там русской труппы описана И. В. Майстренко. «На мою долю выпало быть в Одессе главой художественно-политического совета украинского драматического „Театра революции“. В Одессе было два драматических театра — украинский и русский. Художественный уровень обоих был приблизительно одинаков, уровень украинского, как опекаемого, начинал даже преобладать. В русский временами приезжали на гастроли корифеи русской драмы, как, например в 1930 году приехала известная „заслуженная артистка“ Зинаида Зеркалова, родом из Винницы. Позднее она стала „народной артисткой СССР“ и вошла в „сенат“ русских корифеев — Малого театра в Москве»[446], — вспоминал украинский деятель. Он считал, что «этот приезд в Одессу на гастроли русских корифеев, кроме общекультурного значения, был направлен на то, чтобы противопоставить художественную силу русского театра украинскому». Будучи редактором украинской газеты «Чорноморська комуна», которая стала выходить вместо русских «Одесских известий», он решил «критично отнестись к гастролям Зеркаловой»: «Пошел на постановку в русский театр пьесы Успенского (забыл название), в которой главную роль играла Зеркалова. Играла она хорошо, но я посвятил рецензию не игре Зеркаловой, а пьесе. О пьесе я написал: „В такое бурное время, как наше, Зеркалова не нашла лучшей возможности прославиться, как воспеть мещанский уют“. Пьеса действительно была мещанской, без каких-либо проблем и не была с амплуа Зеркаловой»[447].

Майстренко признавал, что был необъективен: «Если бы я дал оценку блестящей игры Зеркаловой, а при том пожалел бы, что эта игра развивалась на фоне никчемной для современного момента пьесы, то моя рецензия была бы в порядке. А из того, что я делал, Зеркалова поняла мое намерение и на другой день исчезла из Одессы. Для меня важной была не абстрактная „справедливость“, а возмещение для столетиями подавляемой великодержавностью украинской культуры. Сама талантливая девушка из Винницы — Зеркалова — была символом этого подавления. В разговорах я ссылался на Ленина, который в предсмертных письмах писал, что в нерусских республиках необходимо создавать такую несправедливость для великодержавников, которая компенсировала бы вековую несправедливость России для нерусских народов»[448]. В условиях господства «духа украинизации» рецензия не только не принесла Майстренко неприятностей, но, наоборот, принесла определенные дивиденды: в связи с рецензией руководитель местного агитпропа выдвинул его кандидатуру на общественный пост главы художественно-политического совета украинского «Театра революции»[449].

§ 4. Начало конфликта в украинском Политбюро

Выступления Хвылевого получили широкий резонанс. Для определения его взглядов широко использовался лозунг «Геть вiд Москви!»[450]. Как указывалось в тезисах ЦК КП(б)У к июньскому пленуму 1926 г., «брошенные в прессе лозунги ориентации на Европу, „Прочь от Москвы“ (по-укр. «Геть вiд Москви». — Е. Б.) и др., в значительной степени показательны, хотя пока касаются вопросов культуры и литературы. Такие лозунги могут быть только флагом для украинской мелкой буржуазии…»[451]

Как вспоминал украинский советский писатель Ю. К. Смолич, подобный лозунг ошеломлял, даже несмотря на присущий литераторам тех лет особый подъем: «Мы были социально заряжены и творчески порождены Октябрьской революцией и гражданской войной; были первым поколением украинских советских литераторов. Мы дружно сбрасывали старых богов, с радостью топили перунов, „низвергали“ с пьедесталов бывшие авторитеты. И нам очень хотелось создать пролетарскую, именно — первую в мире пролетарскую литературу. Представляли мы эту пролетарскую литературу неясно, туманно, собственно, и вовсе не представляли. Мы знали только, что будет она совершенно не такой, какой была литература донынешняя, не пролетарская»[452].

Революционная риторика с ее интернационалистскими лозунгами, переосмысление наследия классической русской литературы путем поиска революционной доминанты в творчестве тех или иных ее представителей, и одновременно желание украинской культурной элиты подчеркнуть свое отличие от элиты русской, — эти явления составляли почву для появления в украинской интеллектуальной среде новых теорий и идей, что не прошло незамеченным для республиканского руководства. В начале июня 1925 г. Каганович встретился с академиками А. Е. Крымским, М. С. Грушевским, С. А. Ефремовым, о чем он сообщил Политбюро ЦК КП(б)У. По настоянию Кагановича была создана комиссия для изучения настроений интеллигенции и определения тактики по отношению к ней. В состав комиссии вошли Л. М. Каганович, В. Я. Чубарь, А. Я. Шумский, Г. Ф. Гринько и возглавлявший ГПУ УССР В. А. Балицкий[453].

Любопытно, что в это же время Политбюро ЦК КП(б)У приняло еще одно примечательное решение — об открытии украинской оперы в Киеве либо Харькове, предложив ставить оперы «вперемешку и поровну»[454]. Подобное решение — «вперемешку и поровну» — фактически отражало сложившуюся в УССР ситуацию: среди республиканского руководства не было единства мнений о масштабах украинизации. В конце октября 1925 г. Шумский, как член Исполнительного комитета Коминтерна, с группой руководителей компартии Западной Украины (КПЗУ) был принят Сталиным. Возникла длительная дискуссия о ситуации на Украине. Шумский утверждал, что украинизация столкнулась со значительными трудностями, ее не желали осуществлять руководящие работники, и считал необходимым отозвать Кагановича с поста генерального секретаря ЦК КП(б)У. Он также заявил Сталину, что хочет уехать из Украины. Бывший секретарь ЦК КПЗУ М. Теслюк вспоминал, что Шумский спрашивал Сталина: «Неужели большевики Украины не выросли настолько, что они сами из своих рядов не могли выдвинуть генерального секретаря ЦК с тем, чтобы ЦК ВКП(б) утвердил это избрание? Чем Чубарь, Петровский или Скрыпник хуже Кагановича»? Сталин многозначительно ответил: «Ты, Александр Яковлевич, прав, но еще рано». Через несколько месяцев Шумский пояснял руководству КП(б)У: «Ставя вопрос перед тов. Сталиным о снятии меня с Украины в связи с той ситуацией, которая создалась, я изложил ему положение по национальной работе и сказал, что, по-моему, тов. Каганович не тот политический руководитель нашей организации в должности генерального секретаря, которая нам нужен, и что этой роли больше бы отвечал тов. Чубарь. Мне было задан вопрос о том, а кого же — в председатели Совнаркома? Я сказал, что у нас есть целый ряд человек, которых можно поставить на этот пост, и назвал три фамилии: тт. Скрыпника, Гринько и Затонского»[455].

В конце 1925 г. вспыхнул конфликт Шумского с главой всеукраинских профсоюзов А. Ф. Радченко и секретарем Одесского окружкома КП(б)У Ф. Д. Корнюшиным по поводу открытия Одесского оперного театра. Как пишет украинский исследователь В. Ю. Васильев, местные деятели культуры считали, что открывать театр должна русская труппа. Шумский настаивал, что первую постановку должна осуществить украинская труппа. Корнюшин и Радченко обвинили Шумского в том, что они мобилизуют беспартийные украинские шовинистические массы против партии. Шумский подал заявление об освобождении от должности наркома, которую, впрочем, не приняли. Впоследствии Политбюро ЦК согласилось с тем, что театр необходимо было открывать украинской труппе, но указало, что Наркомпрос недоучитывал политического значения вопроса. В конце концов, в мае 1926 г. оперный театр открывала русская труппа[456].

Любопытно, что Шумский конфликтовал именно с Радченко, которого Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях связывал с Кагановичем: «В ЦК КП(б)У у него (Кагановича. — Е. Б.) были очень сложные отношения с коллективом. Против него вели борьбу „старики“ — Петровский, Чубарь и другие, не признавала его Екатеринославская группа, где было сильным влияние Григория Ивановича Петровского. Опорой Кагановича, собственно, был Донбасс, главным образом Сталино, Луганск и Артемовск (бывший Бахмут). В Бахмуте Кагановичу доверие оказывалось больше через Радченко, чем непосредственно. Там был секретарем Никитенко, а он являлся близким человеком Радченко, Радченко же был председателем Совета профсоюзов Украины»[457]. Тем не менее во время «выезда членов Политбюро ЦК КП(б)У»[458], организованного в преддверии украинского партийного съезда, Каганович посетил, наряду с Донбассом, Киев и Екатеринослав. Сделано, по-видимому, это было не случайно: Каганович не жалел сил для объяснения правильности позиций Сталина и пополнения рядов его сторонников. В итоге верный сталинец смог с гордостью рапортовать, что все окружные и крупные районные конференции, состоявшиеся в конце 1925 г., «одобрили работу ЦК КП(б)У и особенно политику и деятельность ЦК РКП(б)». Сделано это было в основном при помощи жесткого административного нажима — оппозиционеры жаловались на «давление», «зажим» и «травлю» со стороны ЦК[459].

Помощь Кагановича для Сталина была весьма существенной. Как вспоминал Б. Г. Бажанов, «в декабре в организациях и на партийных конференциях шла полемика. Выборы делегатов на съезд, происшедшие в начале декабря на краевых и губернских партийных конференциях, предрешили и состав съезда, и поражение Зиновьева. Не имея возможности контролировать весь местный партийный аппарат (чем могли заниматься только Сталин и Молотов, сидя в ЦК), Зиновьев и Каменев рассчитывали на поддержку трех основных и ведущих организаций — двух столичных, московской и ленинградской, и самой важной из провинциальных — украинской. Посланный секретарем ЦК КПУ Каганович сделал все нужное, чтобы украинская организация была для Зиновьева и Каменева потеряна»[460].

Завершили богатый на события 1925 год два съезда — в Харькове и Москве. С 6 по 12 декабря проходил IX съезд КП(б)У. В произнесенных Кагановичем на съезде словах о национальном вопросе и украинизации слышались сталинские призывы 1923 года. Если на XII съезде РКП(б) московский генсек призывал сделать советскую власть в республиках «понятной и родной» населению, то в политическом отчете ЦК КП(б)У 1925 г. звучало, что «ни о каком вовлечении масс в государственное строительство не может быть и речи, если само государство и государственное строительство противоречат культуре, быту, языку той нации, которую они представляют». «Мы должны наш госаппарат и партию приблизить к большинству населения украинской республики, мы должны приблизиться к быту, к культуре, к языку, к нуждам, больше вовлечь крестьян в советское строительство и тем самым укрепить наш союз с крестьянством, — призывали с высокой трибуны. — Мы строим новое государство — ведь украинского государства не было в течение сотен лет. …Только сейчас силами большевиков, силами нашей партии строится, создается украинское государство, которое, конечно, не нравится белогвардейцам потому, что это государство рабоче-крестьянское, а не буржуазное»[461].

«Мы должны пойти вглубь, мы должны овладеть национальной культурой, а не только языком, — утверждал Каганович. — До сих пор еще у нас часть украинской интеллигенции во главе с Грушевским пытается монополизировать представительство украинской культуры; в частности, этот самый Грушевский… до сих пор пытается еще быть нейтральным, нигде открыто и прямо не признает советской власти»[462]. Соответствующей была и резолюция съезда: «Партия должна усилить работу по овладению руководящими партийными и советскими кадрами украинским языком и растущим культурным строительством, укрепляя этим свою связь с массами и решительно пресекая все попытки мелкобуржуазных шовинистических групп украинской интеллигенции и кулачества влиять на крестьянство»[463].

Отвечая на упреки, звучавшие в адрес республиканского руководства, Каганович объявил: «Когда они пытаются критиковать наше отношение к Союзу, то они говорят: „Вы фактически находитесь под руководством Москвы“. Я думаю, что каждый честный украинец, и не только член партии, но и беспартийный, скажет: „Быть под руководством Красной Москвы — величайшая честь для каждого рабочего и крестьянина“»[464]. Съезд подтвердил, что политика украинизации будет продолжаться. В его резолюции подчеркивалось, что партия должна усилить работу по овладению украинским языком и «растущим культурным строительством», одновременно «пресекая все попытки мелкобуржуазных шовинистических групп украинской интеллигенции и кулачества влиять на крестьянство»[465].

Однако среди делегатов съезда нашлись и критики методов работы Кагановича. Так, ректор Коммунистического университета им. Артема И. К. Дашковский указывал на сформировавшийся в партии «личный режим»: «все, кто не из вас, кто не согласен с тт. Кагановичем и Сталиным, конечно, — это не ленинцы, это уклонисты». На это обвинение в своем заключительном слове Каганович объявил о своей приверженности украинизации, аргументируя ее тем, что благодаря индустриализации рабочий класс и городское население в республике становятся преимущественно украиноязычными. Присутствующий на съезде председатель ЦИК СССР М. И. Калинин поддержал Кагановича: «Каганович теперь такой же украинец и патриот не меньше каждого из вас». В то же время «всесоюзный староста» заявил, что бояться централизации со стороны Москвы не надо, так как реальную угрозу для сформированной в СССР системы управления составляет местный автономизм[466].

После украинского партийного съезда состоялся XIV съезд ВКП(б) (18–31 декабря 1925 г.), на котором делегаты от Украины сыграли ключевые роли в осуждении позиций оппонентов Сталина. Л. Б. Каменев прямо заявил: «…я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»[467]. Однако Л. М. Каганович, П. П. Постышев, Г. И. Петровский, Н. А. Скрыпник поддержали Сталина, а В. Я. Чубарь предложил снять доклад Каменева о хозяйственном строительстве: «Ввиду того, что тов. Каменев не выражает линию Центрального комитета, что нашло свое отражение в его голосовании против резолюции по отчету Центрального комитета, которая включает в себя и важнейшие хозяйственные вопросы, — украинская, уральская, московская и белорусская делегации предлагают снять доклад тов. Каменева о хозяйственном строительстве»[468].

В ответ оппозиционеры попытались обвинить Кагановича в проведении политики, направленной на поощрение украинских кулаков[469]. Г. Е. Зиновьев напомнил о выступлении Г. И. Петровского на пленуме украинского ЦК в июле 1925 г., процитировав следующие его слова: «Дальше, товарищи, насчет классовой борьбы. Это мне напоминает несколько тот момент, когда буржуазия подготовлялась к великой французской революции на основании учения классовой борьбы, а потом, когда она взяла власть в свои руки и рабочий класс начал организовываться и вести борьбу против нее, то буржуазия стала против классовой борьбы. Не шибко ли мы, товарищи, здесь поворачиваем?» «…Кому это говорил тов. Петровский на пленуме ЦК Украины, не забываем ли мы насчет классовой борьбы? Зачем он проводил свою аналогию?»[470] — вопрошал Зиновьев. Крупская, критикуя лозунг Бухарина, также не преминула упомянуть Украину: «Товарищи на местах знают, как, например, на Украине отозвался этот лозунг. Товарищи знают, что там этот лозунг привел к тому, что в части местностей сельхозналог был так распределен, что льготой сельхозналога воспользовались как раз зажиточные крестьяне, а налоговые тяготы пали на бедняков»[471].

Каганович твердо «держал оборону» и заявил, что цитата Петровского вырвана из контекста, а «мы взяли определенный курс на защиту интересов бедноты»: «Тов. Зиновьев, изучая материалы Украины, не потрудился, видимо, поинтересоваться, что практически делает украинская организация для защиты интересов бедноты. Здесь Надежда Константиновна говорила, что на Украине есть факты, когда бедняк платит налогов больше, чем было в прошлом году. Не кто иной, как Центральный комитет Коммунистической партии Украины, это вскрыл. Мы создали специальную комиссию и сейчас работаем над тем, чтобы в будущем году этих отдельных фактов не было»[472].

Глава украинских коммунистов весьма жестко расценил деятельность оппозиции: «У нас, товарищи, пытаются взять монополию на толкование ленинизма. Почему, я спрашиваю, тт. Каменев, Зиновьев и Надежда Константиновна берут на себя монопольное право толкования ленинизма?»[473] Далее Каганович подчеркнул, что делает различие между ленинградской парторганизацией и ее руководством: «Мы на украинском съезде в приветствии к XIV съезду партии сказали, что мы считали и считаем ленинградскую организацию одной из лучших организаций. Но тем больше мы в праве требовать от этой организации, чтобы она была образцом дисциплины, образцом правильной и верной линии партии. Сила ленинградской организации была в том, что она была тесно связана с партией. С того момента, когда вы становитесь в оппозицию партии, ваш авторитет, к сожалению, будет падать. Мы надеемся, мы уверены в том, что ленинградская организация, даже несмотря на то, что ее руководители своими действиями подрывают ее авторитет, своего авторитета не потеряет, ибо ленинградская организация пойдет вместе со всей партией, вместе с ее Центральным комитетом»[474].

Съезд стал определенным рубежом и в решении «русского вопроса» в связи с переименованием РКП(б) в ВКП(б). А. И. Вдовин пишет, что 15 декабря на пленуме ЦК предлагалось сохранить РКП(б) путем образования русской или российской парторганизации по образцу аналогичных организаций в других республиках. Если Сталин полагал, что это будет «политическим минусом», то Л. Д. Троцкий заявил, что создание русской ли, российской ли парторганизации осложнит борьбу с «национальными предрассудками» у рабочих и крестьян и может стать «величайшей опасностью». Позднее он пояснял: «Федеративный строй советской республики представляет собою компромисс между централистическими потребностями планового хозяйства и децентралистическими потребностями развития наций, угнетавшихся в прошлом». Русский народ, по Троцкому, к таковым не относился[475].

На XIV съезде вопрос был решен окончательно. А. А. Андреев в своем докладе об изменениях в уставе партии напомнил, что вопрос о переименовании партии стоял еще на предыдущем съезде, и теперь «необходимо это решение окончательно принять»: «Все знают, что наша партия является руководящей партией в стране, руководящей партией в Советском Союзе, руководителем государственной, хозяйственной, профессиональной работы и т. д. Однако партия до сих пор называется российской партией. Вот это несоответствие должно быть теперь устранено». Довольно подробно он остановился на «некоторых сомнениях» у отдельных товарищей. «Главное сомнение, которое приходилось слышать и на пленуме ЦК, это — как бы сейчас не возник вопрос об образовании русской партии и русского ЦК», — заявил Андреев. Образование русской партии и «параллельного российского Центрального комитета» Андреев назвал «величайшим вредом для нашей парии»: «ибо это фактически означало бы существование двух центральных руководящих органов нашей партии, потому что удельный вес российской части в партии союзного значения сам собою ясен». По его словам, до сих пор необходимости в образовании русской организации не было, и после переименования, которое не меняет по существу ничего ни в организационном строении, ни в ее задачах, ничего не изменится, поскольку «наша партия, в отличие от государственного строительства, является централизованной партией»[476].

* * *

Между тем на Украине в деле национального строительства обнаружились очередные «узкие места». Несмотря на очевидные перемены в отношении к политике украинизации, достигнутые в этой области успехи были не столь впечатляющи, как рассчитывало республиканское руководство. В июле 1925 г. в конфиденциальном отчете Рабкрина, направленном Кагановичу, утверждалось, что установленный на 1 января срок завершения украинизации недостижим, но при этом сообщалось о широко распространенном представлении, будто «конечный срок снова продлят, и потому не стоит торопиться». Следовательно, заключали чиновники, мы должны официально признать, что украинизация госаппарата завершена 1 января 1926 г. На съезде КП(б)У в декабре 1925 г. Каганович заявил о том, что назначенный на 1 января конечный срок останется в силе и будут уволены лишь «злостные саботажники — те, кто не хочет учиться, кто игнорирует украинизацию»[477]. Действительно, 30 декабря 1925 г. Центральная всеукраинская комиссия по украинизации советского аппарата приняла решение провести несколько показательных увольнений, основываясь на постановлении от 30 апреля, — уволить тех служащих из третьей категории, кто враждебно относился к изучению украинского языка. Впрочем, 1 февраля 1926 г. комиссия решила ограничиться «условным увольнением» с должности служащих, не владеющих украинским языком, т. е. «условно оставить» их на службе[478]. Стало очевидным, что наступающий 1926-й год должен показать, насколько серьезными были украинизационные заявления республиканского руководства.

Глава 4

«Мы стояли перед опасностью внутренней драки по национальному вопросу»: разногласия в КП(б)У

§ 1. Шумский против Кагановича

Дискуссия, начавшаяся как чисто литературная, весной 1926 г. приобрела уже иное звучание, она постепенно стала превращаться в политическую и, что было особенно опасно для центрального партийного руководства, в споры активно вовлекалась молодежь. Один из современников писал: украинская молодежь («особенно мы, пролетарские студенты») внимательно читала темпераментные статьи Хвылевого. Однако «не все призывы и утверждения принимали и одобряли»[479]. Встревоженное активизацией украинской интеллигенции Политбюро ЦК КП(б)У 22 февраля 1926 г. рассмотрело вопрос «О настроениях среди украинской интеллигенции». В принятом решении было поручено председателю ГПУ УССР В. А. Балицкому взять под контроль творческие союзы[480].

В одной из справок о состоянии украинизации указывалось, что к весне 1926 г., «несмотря на централизованность руководства процессом», элемент стихийности пока преобладал: «Более успешная украинизация низовых органов советского аппарата, а также тех учреждений, которые соприкасаются с массами украинской интеллигенции и селянства, в частности — более быстрая украинизация Правобережья и Полтавщины и отставание Харьковщины, указывают на то, что стихийность идет навстречу централизованному руководству». Особое внимание обращалось на настроения «старой» украинской интеллигенции и «украинских националистов»: «По ряду объективных причин чаша весов пока склоняется в пользу национального лагеря: новый, неблагоприятный для нас перелом в настроениях низовой украинской интеллигенции на почве невыносимо тяжелого материального положения; падение влияния профсоюза на учителей; раздражение верхов украинской интеллигенции невнимательным к ним отношением (громадная задолженность Госиздата Грушевскому и др.), третированием отдельных их представителей, даже травлей, всевозможными стеснениями, полное неиспользование нами лояльных групп… недостаточность влияния нашего на верхушки; недостаточность раскола их; почти полное отсутствие руководства таким гнездом украинской антисоветской литературы, как Академия наук, и вообще отсутствие руководства киевским культурным центром, нарастание в связи с этим, а также в связи с ростом политической активности крестьянства, антисоветских националистических настроений, попытки консолидации со стороны враждебных нам группировок и захвата влияния в тех или иных областях советского строительства и процесса украинизации; оформление идеологического фронта антисоветской интеллигенции в борьбе за „РУХ“, чрезмерная слабость наших украинских марксистских сил, совершенно не вооруженных идеологическим оружием для борьбы с противником; явное усиление украинского беспартийного элемента за счет наших партийных и беспартийных сил, несомненно отливающих из Украины в РСФСР»[481].

Особое недовольство темпами и масштабами украинизации выражал нарком просвещения УССР А. Я. Шумский. Прежде всего, подчеркивая роль пролетариата в решении национального вопроса, он настаивал на включении его в украинизационный процесс: «Имея полную возможность обеспечивать свои культурные запросы по-русски, русские рабочие должны в то же время принимать активное участие и в украинском общественно-культурном строительстве». По мнению Шумского, украинизация пролетариата на Украине способствовала бы «смычке» его с крестьянскими массами и нейтрализации воздействия на эти массы «буржуазной интеллигенции»: «…В силу отсутствия у нас руководства общественно-культурным процессом интеллигенция начинает реставрировать утраченные в 1919 и 1920 гг. связи и влияние»[482]. Кроме того, Шумский считал явно недостаточными темпы роста числа украинцев в партии и обвинял генерального секретаря КП(б)У в формализации украинизации, подчеркивая, что Каганович уделяет этому вопросу незаслуженно мало внимания. Когда стало ясно, что установленные в 1925 году сроки окончания аппаратной украинизации не могут быть выдержаны, разногласия в ЦК усилились. Шумский открыто выступил против Кагановича.

Весной 1926 г. вопрос об украинизации обсуждался ЦК КП(б)У: срок украинизации госучреждений, намеченный на 1 января 1926 г., истек, но запланированных целей достичь не удалось, и необходимо было выработать план дальнейших действий. Без сомнения, в этой области были достигнуты определенные успехи по сравнению с предыдущим периодом, когда украинских коммунистов возглавлял Э. И. Квиринг. Тем не менее сопротивление украинизационным мерам со стороны чиновников — не столько активное, сколько пассивное — чувствовалось. Украинский историк Ю. И. Шаповал обратил внимание на любопытный случай, произошедший во время работы Комиссии по судебно-политическим делам в марте 1926 г. Член комиссии М. Ф. Владимирский выступил против ведения заседания на украинском языке, поскольку «он не может следить за ходом заседания». После этого В. А. Балицкий внес предложение: «Ввиду того, что комиссия в большинстве состоит из представителей нацменьшинств УССР, деукраинизировать выступления на заседании…» Это предложение было принято, невзирая на энергичный протест Н. А. Скрыпника, который руководил этим заседанием[483].

марта в Харькове состоялось заседание Политбюро, обсуждавшее предварительные итоги украинизации[484]. Доклад делал Затонский. 2 апреля украинское Политбюро вновь обратилось к этой проблеме. Итогом стало решение перевести «Коммунист» на украинский язык не позднее 1 июня, «Пролетарий» решено было «превратить в популярный рабочий орган ЦК и ВУСПС на русском языке», а секретариату ЦК к осени внести «практическое предложение об издании популярной рабочей газеты на украинском языке»[485]. И. В. Майстренко вспоминал, что «после украинизации „Комунiста“ его ответственным редактором был назначен Панас Любченко, бывший боротьбист. Его Каганович выдвинул в рамках украинизации кадров КП(б)У с должности главы Киевского окружного (тогда это было меньше чем область) исполкома и сделал секретарем ЦК КП(б)У»[486].

Заседания Политбюро показали, что единого мнения по поводу дальнейшей украинизации нет. Каганович был против принудительной украинизации пролетариата, что вызывало яростные возражения Шумского[487]. На заседаниях шла острая дискуссия по поводу дальнейших путей украинизации. Каганович подчеркивал: «Мы не можем насильственно украинизировать русских рабочих». Украинское Политбюро 2 апреля единогласно утвердило это положение. Шумский не соглашался: он считал, что эта формулировка окажет негативное воздействие на политику украинизации[488]. Накал страстей был очень велик, сказывалась и личная неприязнь между Кагановичем и Шумским. 2 апреля отдельным пунктом повестки дня значилось «О заявлении тов. Шумского в связи с речью тов. Кагановича на ПБ от 19 марта с. г.»[489]. Через несколько дней ЦК КП(б)У разослал письмо Кагановича и Чубаря, в котором Шумский был обвинен в карьеризме, желании захватить руководящие посты в КП(б)У[490]. Шумский решил апеллировать к Сталину.

апреля 1926 г. Сталин принял делегацию КПЗУ, в составе которой был и Шумский[491]. В личной беседе с генеральным секретарем (по словам Сталина, она длилась «часа два с лишним») украинский нарком высказал свое недовольство ситуацией на Украине и предлагал исправить положение с помощью кадровых перестановок. Шумский настаивал, что «украинизация идет туго, на украинизацию смотрят как на повинность, которую выполняют нехотя, выполняют с большой оттяжкой», «рост украинской культуры и украинской интеллигенции идет быстрым темпом, что ежели мы не возьмем в руки этого движения, оно может пойти мимо нас», и предлагал провести украинизацию «прежде всего в рядах партии и среди пролетариата». Свои кадровые предложения Шумский обосновывал тем, что во главе движения «должны стать такие люди, которые верят в дело украинской культуры, которые знают и хотят знать эту культуру, которые поддерживают и могут поддерживать нарастающее движение за украинскую культуру»[492]. Шумский предлагал заменить Кагановича на В. Я. Чубаря, а председателем украинского Совнаркома сделать Г. Ф. Гринько[493].

Сталину позиция Шумского не понравилась: ему не было резона тасовать Политбюро, в роли главы украинской парторганизации ему был необходим лично преданный Каганович. Это обстоятельство сыграло решающую роль в судьбе Шумского. В письме «Л. М. Кагановичу и другим членам Политбюро ЦК КП(б)У» московский генсек подверг резкой критике его позицию, особенно требование украинизировать пролетариат. «Нельзя заставить (здесь и далее выделено Сталиным. — Е. Б.) русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком — украинский, — писал Сталин, — Это противоречит принципу свободного развития национальностей»[494]. В этом же письме было указано на «теневые» стороны «нового движения на Украине за украинскую культуру и общественность»: «Тов. Шумский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчужденность украинской культуры и общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против „Москвы“ вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения — против ленинизма»[495]. Сталин предупреждал членов Политбюро ЦК КП(б)У, что увлекаться украинизацией нельзя и что она должна носить прежде всего большевистский, советский характер. «Прав т. Шумский, утверждая, что руководящая верхушка на Украине… должна стать украинской. Но он ошибается в темпе. <…> Он забывает, что чисто украинских кадров не хватает пока для этого дела»[496].

Не менее суровой критике была подвергнута позиция Хвылевого: «Требования Хвылевого о „немедленной дерусификации пролетариата“ на Украине, его мнение о том, что „от русской литературы, от ее стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее“, его заявление о том, что „идеи пролетариата нам известны и без московского искусства“, его увлечение какой-то мессианской ролью украинской „молодой“ интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, — все это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно. В то время как западноевропейские пролетарии и их коммунистические партии полны симпатий к „Москве“, к этой цитадели международного революционного движения и ленинизма, в то время как западноевропейские пролетарии с восхищением смотрят на знамя, развевающееся в Москве, украинский коммунист Хвылевой не имеет сказать в пользу „Москвы“ ничего другого, кроме как призвать украинских деятелей бежать от „Москвы“ „как можно скорее“. И это называется интернационализмом!»[497]

Приговор Шумскому и Хвылевому был вынесен Сталиным окончательно и бесповоротно. «Тов. Шумский не понимает, — писал он, — что овладеть новым движением на Украине за украинскую культуру возможно, лишь борясь с крайностями тов. Хвылевого в рядах коммунистов. Тов. Шумский не понимает, что только в борьбе с такими крайностями можно превратить подымающуюся украинскую культуру и украинскую общественность в культуру и общественность советскую»[498].

§ 2. Украинизация и национальные меньшинства

Письмо Сталина было датировано 26 апреля 1926 г., т. е. буквально следующим днем после окончания сессии ЦИК СССР в Москве (она работала с 12 по 25 апреля), во время которой вновь был затронут вопрос о проведении национальной политики на Украине. Накануне сессии в украинской партийной прессе появились статьи, посвященные национальному вопросу. 7 апреля была опубликована статья А. А. Хвыли о национальных меньшинствах в УССР, в которой приводились данные о достижениях коренизации. Как указывалось в статье, с 1 апреля по 1 октября 1925 г. увеличился рост сельсоветов национальных меньшинств, в результате русских сельсоветов стало 69, немецких — 117, польских — 64, количество еврейских сельсоветов не увеличилось, осталось по-прежнему 19. Хвыля писал о необходимости «разорвать, сокрушить каменные горы старого наследия во взглядах на национальную политику» и о «близоруких фанатиках-националистах», не понимающих, что «национальный вопрос в коммунистическом направлении будет решен лишь тогда, когда будет обеспечено культурно-хозяйственное развитие каждой национальности»[499].

Через три дня, 10 апреля, в «Коммунисте» появилась публикация об украинизации наркоматов и трестов, в которой приводились данные очередной проверки на знание служащими украинского языка: в наркоматах из 2549 служащих хорошо владели языком 484, удовлетворительно — 1134 и совсем не владели — 931 человек, причем из пяти наркоматов было уволено 27 работников, «не знающих украинского языка без уважительной причины». В трестах и торгово-промышленных предприятиях из 2913 проверенных работников хорошо знали украинский язык 255 человек, средне — 1077 и не знали — 1581[500].

Статьи были опубликованы в преддверии сессии ЦИК СССР, на которой председатель СНК УССР В. Я. Чубарь вспомнил о событиях годичной давности. Упомянув, что «на одном из Всесоюзных съездов советов товарищи бросали украинскому правительству и украинским органам упрек в том, что они не ведут работы по удовлетворению запросов национальных меньшинств», он привел ряд цифр: «На 1 января 1926 г. у нас было организовано национальных районов: немецких — 7; еврейских — 2; польских — 1; болгарских — 2; греческих — 2. Национальных сельсоветов, по данным на 1 июля 1925 г., организовано: русских — 89; еврейских — 20; польских — 63; белорусских — 1; немецких — 117; греческих — 27; болгарских — 28; чешских — 13 и молдаванских, вне пределов молдавской автономной республики — 9. Эта работа не считается законченной»[501].

Присутствовавший на заседании Ю. Ларин в прениях не преминул заявить о существовании «русского вопроса на Украине»[502]. «Жалобы с Украины от поляков, евреев, немцев сократились по крайней мере на 80 %. Я имею в виду те жалобы, поток которых направлялся в редакцию „Правды“ и оттуда передавался мне. Целый ряд жалоб, которые туда направлялись, теперь отпал»[503], — признал Ларин. Однако, по его мнению, «практика относительно русских пока порой хромает».

Как и на III съезде Советов СССР, Ларин сослался на имевшиеся в его распоряжении факты. Так, в газете «Харьковский пролетарий» от 14 марта 1926 г. было опубликовано постановление окрисполкома, в котором последний «предложил всем своим отделам и инспектурам вести в дальнейшем всю служебную переписку исключительно на украинском языке. Все бумаги, присылаемые в окрисполком на русском языке, будут возвращаться обратно нерассмотренными»[504]. «На каком основании крестьянам, населяющим этот район, и рабочим, населяющим этот город, великороссам, запрещается обращаться на русском языке в наши официальные учреждения?»[505], — недоумевал Ларин. «Почему вывески на украинских государственных учреждениях, даже в тех городах, где большинство населения составляют великороссы, — должны быть только на украинском языке? Я не могу не вспомнить, что, когда Петлюра въехал в Киев, одним из первых его актов было распоряжение снять все вывески на русском языке и иметь вывески только на украинском языке. Почему это петлюровское распоряжение… возобновляется теперь?»[506] — негодовал он.

Кроме того, недовольство Ларина вызвали и методы подсчета национального состава населения ряда украинских регионов, от чего напрямую зависело то, какой язык будет «применяться в местных советах». Внимательно просмотрев книгу, изданную украинским наркоматом внутренних дел под заглавием «Национальный состав Советской Украины», докладчик обвинил украинские власти в «головотяпстве». Так, по словам Ларина, при подсчете населения Донбасса не были приняты во внимание русские рабочие, на том основании, что они являются «пришлым населением», проживающим «исключительно в рудничных и фабрично-заводских поселениях», и их нельзя смешивать с «коренным населением губернии»[507].

Ссылаясь на книгу, Ларин привел и другие похожие случаи. В 1924 г. было произведено «специальное районное описание Украины с точки зрения изучения ее национального состава» «путем опроса каждого сельсовета и о каждом населенном пункте в отдельности хорошо знающим свой район статистиком». Однако составители книги, «товарищи из украинского наркомвнудела, получив сведения 1924 г. о том, что такая-то деревня, по заявлению ее жителей — русская, в ряде случаев… поправили, что эта деревня не русская, а украинская, ссылаясь на то, что… царское правительство в 1859 г… и затем в 1864 г… считало, что эти деревни украинские»[508].

Подводя итоги, Ларин заявил, что «русские на Украине — нацменьшинство и что к ним нужно подходить как к нацменьшинству, давая те же гарантии национальных прав и культуры, какие даются другим нацменьшинствам — немцам, полякам, евреям и т. д.». «Когда мы на другой сессии будем слушать доклад не правительства Украины, а правительства РСФСР, тогда я с такой же энергией буду требовать, чтобы у нас в РСФСР также были устранены те следы великорусского шовинизма, какие есть у нас, — подчеркнул Ларин. — Я буду требовать, чтобы были созданы украинские национальные округа на Кубани, на Амуре, за Волгой, чтобы были присоединены к Белоруссии входящие теперь в Гомельскую губернию белорусские округа. Но я буду требовать, чтобы т. Чубарь не говорил, будто только русские чиновники у них на Украине недовольны некоторыми проявлениями указанной мною практики»[509].

Как и в 1925 г., после выступления Ларина незамедлительно последовала реакция. Г. Ф. Гринько заявил, что не оспаривает наличие ошибок, поскольку «в практике наших государственных аппаратов, при искусстве и желании (т. Ларин, кажется, сам оговорился, что он — не последний по части втирания очков), можно найти не только десятки, а сотни примеров самого бесшабашного головотяпства…» Но, по его мнению, «нужно заниматься не нанизыванием формально подобранных, удачных или неудачных, документов, а нужно проанализировать реальное положение вещей в республике»[510].

Гринько указывал на «особое место», которое занимает русская культура на Украине: «Надо понять это сложное положение, надо понять, что русская культура на Украине, опирающаяся на вековые традиции угнетения, а сейчас — на огромный престиж РСФСР в строительстве Советского Союза, мощно противостоит едва поднимающемуся национальному возрождению Украины. Кто хочет честно ответить на политический вопрос, кто не хочет заниматься очковтирательством, тот должен понять своеобразие этого положения, понять трудности, какие в лице русской культуры и русской исторической традиции встречает рост украинского национального строительства»[511].

В то же время представитель УССР не допускал мысли, что в республике не соблюдаются права русских: «На Украине, несомненно, не такое положение, когда утвердившаяся украинская нация угнетает нацию русскую, русское национальное меньшинство. Это — вредная сказка»[512]. По его мнению, подобные высказывания являются следствием «сопротивления русской, исторически сложившейся традиции», реакционной точки зрения, нашедшей «своих глашатаев, политиков и прокуроров, в частности в лице т. Ларина»[513].

Председатель ВУЦИК Г. И. Петровский прямо заявил о необходимости придерживаться твердой линии при проведении украинизации. «Вчера т. Смирнов говорил мне, что несколько крупных ученых заявили ему о желании переехать из Украины в Москву, потому что на старости лет они не могут сейчас изучать украинский язык. При проведении национальной политики мы будем нести большую убыль в этом отношении, пока не созреют новые советские культурные украинские силы. Всегда вновь рождающееся связано с болезнями, и это дело не составляет исключения. Пока дождешься своих ученых или приспособишь тех специалистов, которые должны будут преподавать у нас на украинском языке, несомненно, мы будем иметь, может быть, некоторое понижение культуры, но этого пугаться нельзя»[514].

Секретарь ЦК КП(б)У В. П. Затонский особое внимание обратил на вопрос о том, «чтобы русскую национальность на Украине приравнять к национальным меньшинствам»: «Я утверждаю, что это принципиально неверно… русские на Украине не являются нацменьшинством; да этого и не может быть, потому что русская культура слишком велика, обширна, могуча, — культура, которая создавалась веками до революции, но главным образом вся революционная культура. Для нас русский язык — это язык Ленина… Для нас русский язык не просто язык нацменьшинства, и русские на Украине не просто нацменьшинство, но большинство рабочего класса на Украине»[515].

Владимир Петрович Затонский (1888–1938) — украинский и советский политический и партийный деятель. Академик ВУАН (1929 год; с 1936 года — АН УССР)

Другой украинский деятель, Н. А. Скрыпник, занимавший в то время пост наркома юстиции и генерального прокурора УССР, считал, что к русским на Украине следует относиться как к нацменьшинству. «Я констатирую, что благодаря принятым украинским правительством мероприятиям мы идем к надлежащему и полному обслуживанию этого национального меньшинства в той же мере, в какой мы идем в отношении остальных национальных меньшинств, — утверждал Скрыпник. — У нас имеются районные и сельские советы с русским большинством населения, где делопроизводство и вся работа, и школы, и суд происходят на русском языке». В то же время он был отнюдь не согласен с Лариным в том, что на Украине существует «русский вопрос», поскольку «русский язык ни в каком отношении не является подавленным у нас на Украине». Скрыпник с негодованием отверг «намеки и заявления» Ларина, подчеркнув, что «русский язык является обязательным во всех школах, на нем ведется преподавание в большинстве высших учебных заведений, процент школ низших и средних, где преподавание ведется на русском языке, у нас значительно более высок, чем процент русского населения»[516].

Украинских товарищей поддержали представители других республик. То, что Ларин «перегнул палку», считали, например, представитель ЗСФСР М. Г. Цхакая, Дагестана — М. Т. Ахундов, Азербайджана — Буниатзаде Дадаш Ходжа оглы и др. Они хорошо представляли, как тоже могут оказаться на месте украинских руководителей. Однако некоторые из присутствующих признали серьезность поднятого вопроса. Например, С. Я. Тодрия (Грузия) хотя и расценил, что «тов. Ларин зарапортовался» и «подобный материал можно собрать, по всей вероятности, не только об Украине, но и обо всех республиках, в частности Закавказья», но все же вынужден был признать: «Но особенно увлекаться чрезмерно быстрым внедрением национальной культуры тоже не следует. Это лишь средство для осуществления того великого будущего, к которому мы стремимся. Возможно, что украинцы в этом отношении идут слишком далеко и средство превращают в самоцель»[517]. Интересно, что, по оценке Майстренко, «в годы украинизации грузины были искренними союзниками украинцев»[518].

Волков из Иваново-Вознесенска был более категоричен. Он считал, что «нечего подчеркивать, что т. Ларин совершил такое преступление, которое побуждает выступать целый ряд ораторов. Если этот вопрос задел за живое, стало быть, что-то есть. Может быть, не только одно украинское правительство согрешило… Такие выступления должны показать всему нашему Союзу, что к национальному вопросу в отношении всех населяющих наш Союз народностей нужно относиться внимательнее и не перегибать палки ни в ту, ни в другую сторону»[519].

Однако выступление Ларина оказало впечатление и на украинцев. В заключительном слове Чубарь вынужден был еще раз подчеркнуть, что «русский рабочий, русский крестьянин насильно украинизироваться не будут»[520]. После сессии секретарь ЦИК СССР А. С. Енукидзе опубликовал специальную брошюру, посвященную ее итогам. Он признал, что сессия «не ограничилась заслушанием доклада правительства УССР, она оживленно обсудила его и вынесла по нему довольно большую резолюцию, в которой намечались дальнейшие пути по углублению и развитию проделанной правительством УССР работы». Ссылаясь на принятую резолюцию, Енукидзе подчеркнул, что успехи у правительства УССР имеются, но это «лишь первые шаги, которые требуют дальнейшего укрепления», и необходимо и в дальнейшем проводить мероприятия «в области проведения национальной политики»[521].

Уже после сессии ЦИК СССР, 27 апреля, в украинской партийной печати появилась публикация анкеты «Руководители союзных республик о работе украинского правительства». «Московский корреспондент „Коммуниста“ обратился к председателям ЦИКа СССР и руководителям союзных республик с просьбой высказать свое мнение о работе украинского правительства в связи с докладом Чубаря на сессии Союзного ЦИКа, — говорилось в статье. — Везде — хвалебные отзывы»[522]. 1 июня появился уже более подробный ответ критическим высказываниям Ларина. В статье «Русский вопрос на Украине» Г. Ф. Гринько утверждал, что в этой проблеме следует различать несколько составляющих, прежде всего — это попытка русской культуры и ее апологетов оставаться гегемоном культурного процесса на Украине. «Зачем задерживать ход исторического развития, зачем тратить силы и дорогое время строительства на то, чтобы опуститься до уровня отсталой украинской культуры (селянской), если можно украинских рабочих и крестьян поднять до уровня культуры русской (городской), — так приблизительно можно охарактеризовать эту идеологию»[523], — писал Гринько и призывал бороться с такими настроениями, утверждая при этом, что окончательно сломить гегемонию русской культуры в культурном процессе на Украине — историческая потребность, «программа нашего строительства». Последняя, впрочем, не подразумевала разрыва «с современной русской культурой», а была ориентирована «на их сотрудничество». Упомянув ошибочность лозунгов Хвылевого, Гринько настаивал на необходимости руководствоваться несколькими принципами. Прежде всего, КП(б)У должна встать «в центре и во главе творческого культурного строительства в украинских формах», затем «необходимо окончательно сломить всякую претензию русской культуры и ее апологетов на роль гегемона в культурном процессе на Украине», наконец, «работники украинского культурного процесса… должны понять историческую потребность и социалистическую целесообразность широкого сотрудничества украинской и русской советских культур»[524].

§ 3. «Дело» Шумского

и 15 мая 1926 г., через три недели после появления письма Сталина, состоялись заседания Политбюро ЦК КП(б)У, на которых Шумский вновь отстаивал свою точку зрения на необходимость углубления украинизации. Нарком просвещения коснулся главным образом трех моментов: положение украинцев в компартии, вопрос об украинизации пролетариата и творчество Хвылевого. «У нас был недавно съезд партии, и там никто даже не говорил на украинском языке», — возмущался Шумский. «А почему они не выступали? — задавал он вопрос и тут же отвечал на него, — Потому, что они в партии забиты, загнаны и составляют меньшинство даже арифметическое, не говоря уже о влиянии. Потому, что в партии господствует русский коммунист, с подозрительностью и недружелюбием, чтобы не сказать крепче, относящийся к коммунисту-украинцу»[525].

Горячность Шумского не могла не вызвать негодования его коллег по партийной верхушке, большинство из которых были русскими по происхождению или пользовались в быту исключительно русским языком. Причем последним досталось по первое число. «В партии господствует русский коммунист… Господствует, — негодовал Шумский, — опираясь на презренный, шкурнический тип малоросса, который во все исторические эпохи был одинаково беспринципно-лицемерен, рабски двоедушен и предательски подхалимен. Он сейчас щеголяет своим лжеинтернационализмом, бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его (может, иногда и по-украински), если это дает возможность выслужиться и получить теплое местечко»[526].

Основной вывод Шумского был категоричен: «наша партия должна стать украинской по языку и по культуре»[527]. Возмущение оратора вызвало и отношение украинских большевиков к коммунистам — выходцам из других партий. Может ли «этот бывший боротьбист когда-нибудь избавиться от этого своего рода волчьего билета, каким является в настоящем его пребывание в прошлом в рядах украинской компартии (имеется в виду Украинская коммунистическая партия (боротьбистов). — Е. Б.), и что нужно для того, чтобы это — его революционное прошлое — не являлось какой-то каиновой печатью, мешающей ему быть полноправным гражданином в партии»[528].

Невзирая на критику Сталина, Шумский продолжал отстаивать необходимость украинизации пролетариата. «…У нас получается смычка интеллигенции с крестьянскими массами, а не пролетариата с крестьянством», — негодовал он, прекрасно отдавая себе отчет в том, какое положение может занять украинская интеллигенция благодаря проводимой компартией кампании по коренизации. Выход из создавшейся ситуации Шумский видел в приобщении пролетариата к украинскому языку и культуре: «Имея полную возможность обеспечивать свои культурные запросы по-русски, русские рабочие должны в то же время принимать активное участие и в украинском общественно-культурном строительстве»[529].

Нарком просвещения принялся защищать и Хвылевого: «Нельзя же, говоря о Хвылевом, написавшем целые трактаты по вопросам литературы и искусства, выхватывать один отрывок из его произведений, одну лишь часть и по ней судить… Чем иначе объяснить, как не юношеским задором, такую логику, как „Росiя самостiйна? Самостiйна. Ну, так i Україна самостійна“»[530].

В ответ на это заявление Шумского Л. М. Каганович признал, что «отдельные факты в отношении затирания „бывших“ имеются, этого оспаривать нельзя. Партия с этими извращениями борется и будет бороться, но нельзя, как это делает тов. Шумский, доказывать, будто это у нас такая общая система в партии»[531]. В то же время подверглась критике и позиция Шумского в отношении Хвылевого: «И когда т. Шумский здесь на закрытом заседании Политбюро… вместо ясного и четкого анализа, вместо ясной постановки вопроса о том, согласен он или нет с позицией Хвылевого, пытается отделаться отговорками о будто бы неудачном выражении и проч., расценивая всю статью Хвылевого в целом и основном как положительную, то перед нами, с еще большей резкостью, встает опасность выступления Хвылевого. Как раз именно этот вопрос и положил начало тем разногласиям в основных принципиальных вопросах между Политбюро и тов. Шумским, которые мы имеем сейчас»[532].

Каганович настаивал также, что «надо внести ясность в вопрос об украинизации русских рабочих»: «партия не применяет и не применит к ним насильственной украинизации»[533], при этом партия должна убеждать русских рабочих приобщиться к украинской культуре и учиться украинскому языку для укрепления связи с коренными массами украинских трудящихся[534]. Кроме того, в ответ в упрек Шумского в том, что «мы на IX съезде выступали не на украинском языке», Каганович спросил: «Почему же т. Шумский, который язык знает в совершенстве, не выступал по-украински?»[535]

В. Я. Чубарь же подчеркнул необходимость единства сил в ЦК. Он считал, что генеральный секретарь ЦК КП(б)У должен остаться на своем месте: «Сталин недавно сказал мне и Григорию Ивановичу (Петровскому. — Е. Б.), что из разговора с Шумским понял, что Каганович нас обижает. Я сказал, что я лично никаких полномочий Шумскому не давал выступать перед Сталиным»[536]. После заседания Политбюро украинские коммунисты составили ответ генеральному секретарю ЦК ВКП(б). Они писали: «…нельзя отрицать… того, что, несмотря на несомненный перелом в отношении широких партийных масс к украинизации, — мы еще далеко не изжили здесь настроений инерции и косности, в значительной мере связанных с остатками антагонизмов периода острой гражданской войны, принимавшей в отдельных случаях, в силу специфических особенностей Украины, национальную окраску»[537]. «Инерция» и «косность» Шумского выражались в том, как «понимать украинскую культуру». Шумский «солидаризировался» в этом вопросе с Хвылевым (впоследствии, когда разгорелась борьба с «хвылевизмом» и «национал-уклонизмом», эти фамилии очень часто соседствовали).

В письме подчеркивалось, что расхождения членов Политбюро с Шумским «имеются в том, как понимать украинскую культуру (он… солидаризируется фактически с тов. Хвылевым), как относиться к украинизации русской части пролетариата и, наконец, кого считать украинским работником (иначе говоря, чьими руками должно строить КП(б)У и УССР)»[538]. Члены Политбюро подчеркнули, что они высказываются «против насильственной украинизации русских рабочих»[539].

Члены Политбюро ЦК КП(б)У прекрасно отдавали себе отчет в возможных последствиях «ошибок Шумского». В условиях ожесточенной внутрипартийной борьбы в центре, опасаясь обвинений в создании очередного «уклона» или оппозиции, они решили отмежеваться от «эсеровского прошлого» наркома просвещения: «…Наше расхождение с т. Шумским по вопросу о вовлечении украинских работников заключается в том, что тов. Шумский и его единомышленники часто склонны понимать под украинскими работниками только украинцев по национальности и то не всех, а фактически — людей, имеющих стаж пребывания в национально-социалистических партиях в прошлом, да и то лишь в том случае, если эти люди разделяют… ошибки тов. Шумского…»[540]

Через несколько дней после вышеупомянутых заседаний Политбюро, 22 мая 1926 г., Шумский решил лично встретиться и побеседовать с Кагановичем. Он передал свою просьбу через секретаря и настоял на встрече, хотя Каганович и пытался избежать разговора[541]. Шумский, видимо, понял, что сложившаяся ситуация может иметь для него неблагоприятные последствия: вмешался и внешнеполитический фактор — 12–14 мая 1926 г. к власти в Польше в результате государственного переворота пришел к власти Ю. Пилсудский. Шумский покаялся Кагановичу в том, что по отношению к нему «перегнул палку», и спросил, что нужно сделать для того, чтобы «исчерпать весь инцидент».

Как отметил Каганович в своей записке членам Политбюро по поводу состоявшейся беседы, «тов. Шумский тут же сослался на пример с т. Раковским, с которым он имел резкий инцидент и потом с ним сработался, сказал, что он может и со мной сработаться… Лично он против меня ничего не имеет»[542]. Каганович, в свою очередь, предъявил Шумскому ряд требований, в частности, настаивал на необходимости выступить «против позиции Хвылевого» и согласиться с недопустимостью насильственной украинизации русских рабочих. Шумский вынужден был согласиться с предъявленными ему требованиями[543].

Ю. И. Шаповал справедливо отмечает, что именно письмо Сталина послужило толчком к развертыванию Кагановичем кампании против «национал-уклонизма»[544]. 2–6 июня 1926 г. состоялся пленум ЦК КП(б)У, на котором пунктом 3-м повестки дня значилось «Об итогах украинизации». В подготовленных к пленуму тезисах говорилось, что «основным достижением за последний год следует считать несомненный сдвиг в сознании партийных масс в сторону понимания смысла и необходимости украинизации», хотя «мы еще не имеем решающих результатов в области украинизации партии». «Наша партия на Украине опирается на рабочий класс, большинство которого говорит на русском языке. Точно так же русским по происхождению является большинство наших старых большевистских кадров. <…> Политику украинизации мы должны проводить, прежде всего опираясь на наши основные большевистские партийные кадры, но не путем их искусственного отстранения»[545], — говорилось в тезисах. Основной задачей партии было отмежеваться как от «проведения украинизации сверху насильственными административными мерами по отношению к рабочим и крестьянам других нацменьшинств», так и от украинского шовинизма, с которым надлежало вести решительную борьбу[546].

На пленуме доклад секретаря ЦК КП(б)У В. П. Затонского, в котором осуждались лозунги Хвылевого (он «не верил в пролетариат, потому что он не связан с пролетариатом, — вот в чем его несчастье»[547]), вызвал ожесточенные дискуссии. Если представитель Донбасса Д. А. Михеенко заявил, что «генерального секретаря ЦК, председателя совнаркома и других работников» нельзя «менять как перчатки»[548], то П. К. Солодуб, бывший товарищ Шумского по партии боротьбистов, напротив, спрашивал: «если каждый член партии украинец, который ставит украинские вопросы, берется под подозрение, то почему не подумать о ненормальности этого факта?»[549] А. Я. Шумский пытался поднять вопрос: «а много ли старых партийцев, кадровиков выучили за этот год украинский язык, познакомились с историей Украины, украинской культурой? Я ни одного имени не могу назвать»[550]. Впрочем, он не преминул назвать выступление Хвылевого «политически опасным»[551]. Другой бывший боротьбист, П. П. Любченко, призывал бороться и с русским, и с украинским шовинизмом[552].

Л. М. Каганович в своем выступлении критиковал и русского коммуниста, выступающего иногда против украинизации и тем самым действующего «на руку нашим врагам из лагеря украинского шовинизма», и Хвылевого, которого губит утеря «классового подхода»: «Когда тов. Хвылевой рассматривает национальное возрождение в эпоху развития капитализма, он там видит постановку вопроса о национальной культуре, и он это переносит и к нам на советскую почву. Вот его коренная политическая ошибка…»[553] В вопросе украинизации Каганович постоянно противопоставлял великорусскому шовинисту украинского националиста, а русскому коммунисту, не понимающему необходимости украинизации, — Хвылевого, которого «губит утеря классового подхода». При этом он предупреждал украинских большевиков об опасности «внутренней драки по национальному вопросу».

Так же осторожно глава КП(б)У решал вопрос о старых и новых большевистских кадрах. «Всякую возможность выдвигать свежих, здоровых, ведущих правильную линию украинских работников мы будем использовать… Но мы имеем и попытку выступить против действительно старых большевистских кадров, при помощи которых строилась большевистская партия, на которых зиждилась ленинская партия»[554]. В этой позиции Кагановича отчетливо проглядывает манера его «друга и соратника» Сталина, предпочитавшего разыгрывать перед партией роль «золотой середины» в преддверии разгрома соперников.

Шумский пытался возражать, объяснить свою позицию. «Уже больше года идет горячая дискуссия о путях развития украинской литературы, а по сути, целого общественно-культурного процесса, — настаивал Шумский. — Молодежь борется за прояснение перспектив этого процесса… Партия, которая живет русской культурой и проводит свое внутреннюю жизнь на русском языке, стоит в стороне и не принимает активного творческого участия в этом процессе»[555]. Шумский пытался защитить и позицию Хвылевого, но делал это весьма своеобразно. С одной стороны, он признал выступление писателя «политически опасным», но в то же время выразил уверенность, что «Хвылевой хочет строить социализм», но «сделал много ошибок»[556].

Позиция Шумского подверглась беспощадной критике. Особо ожесточенный спор вызвал вопрос о бывших боротьбистах. На закрытой части заседания пленума 6 июня 1926 г. Н. А. Скрыпник от лица большинства ЦК утверждал, что «бывшие боротьбисты — незалежники-укаписты — вошли в партию (большевиков. — Е. Б.), отказавшись от своих прежних ошибочных позиций», и отстаивал необходимость включить данный тезис в резолюцию пленума. Шумский считал, что «ошибок в партии боротьбистов не было и что ее отличие от партии большевиков было лишь в постановке национального вопроса». Однако под давлением большинства ЦК он вынужден был согласиться, что «ошибки имели место», но безуспешно продолжал настаивать на нецелесообразности упоминания о них в резолюции[557].

От Шумского требовали открытого признания ошибок, поскольку своими действиями тот поставил «под удар Политбюро, центральный комитет, всю партийную организацию Украины». Нарком просвещения сначала пытался доказать, что ему было «чрезвычайно трудно работать», причем ответственность за это он возлагал на генерального секретаря КП(б)У. В конце концов Шумский был вынужден заявить, что его предложение снять Кагановича являлось ошибочным, и предложил выразить ему доверие[558]. В итоге на закрытой части пленума были подтверждены полномочия Политбюро и генерального секретаря ЦК КП(б)У, которым было выражено «полное политическое и товарищеское доверие»: «Отвергая всякие попытки о реконструировании сложившегося руководящего центра КП(б)У — Политбюро, Пленум принимает к сведению заявление тт. Гринько и Шумского, что они отказываются от таких попыток»[559].

Таким образом, на пленуме был затронут вопрос и об отношении к действующему партийному руководству, и об отношении к украинским и русским кадрам. Кроме того, Н. А. Скрыпник попытался сформулировать и позицию в отношении пролетариата: «Темп украинизации мы должны регулировать в зависимости от того, где мы ее проводим: среди той части рабочего класса, которая складывается из пролетариев-русских, или среди той части рабочего класса, что говорит на смешанном полуукраинском языке. Партия ставит себе вопрос об украинизации полурусифицированных рабочих. Вместе с тем мы обязаны твердо сказать, что не будет проводиться никакой принудительной украинизации в отношении русской части рабочего класса и вообще русских рабочих и крестьян. Тут стоит вопрос агитации, переубеждения рабочих, что им обязательно нужно знать украинский язык… Города, что были до этого времени русскими, объективно придут к тому, что они станут украинскими»[560].

Анализируя украинизацию в крупных городах и промышленных центрах, Ю. Шевелев заметил, что на практике невозможно было различить две группы рабочих, да никто и не спрашивал нерусских рабочих, хотят ли они вернуться в лоно «украинского рая»[561]. Шевелев также подчеркнул, что мировая история знает случаи, когда в процессе индустриализации, под давлением села, язык города менялся. Однако это был процесс длительный, а украинские руководители склонны были торопиться (по выражению ученого, «не хотели ждать ни минуты»): они хотели видеть индустриальные центры Украины украинскими еще до начала массовой миграции крестьян в города, чтобы новоприбывшие не оказались в русскоязычном окружении[562].

Конфликт с Шумским, которого поддерживали его бывшие товарищи по партии боротьбистов, разгорелся в период обострения борьбы Сталина с оппозицией. В июле 1926 г. состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий снова выступили против Сталина. Как подчеркивает украинский историк В. Ю. Васильев, «Каганович и другие украинские руководители стали одними из основных объектов критики „объединенной оппозиции“. Она осуждала украинизацию, нарушение внутрипартийной демократии, авторитарный стиль руководства Кагановича. Началось широкое обсуждение этих проблем в партии»[563]. Действительно, Троцкий с иронией замечал: «Дорогие украинцы, мы, конечно, товарищеским тоном с вами равняться никак не можем, мы грубее, у вас на Украине процветает тон совершенно исключительный по мягкости, благодушию и т. д.»[564].

Выступая на пленуме в Москве, Каганович заявил, что «тт. из оппозиции, особенно тов. Троцкий, в последнее время специализируются на травле и на нападках на Украину и на Украинскую организацию. Имейте в виду, тт., ничего у вас не выйдет с Украиной. Вы, по-видимому, плохо знаете донецких, катеринославских, харьковских и др. рабочих. Мы всегда достаточно открыто, безбоязненно вскрываем свои недостатки перед парторганизацией и перед массами. А то, что понадергали именно факты, хотя вне связи с общим итогом достижений, все это говорит не в вашу пользу, а в нашу, против вас». В ответ на обвинения о «специфическом украинском тоне» лидер украинской парторганизации заявил: «Я думаю, что ваши оппозиционеры информируют вас о том, как они выступают на собраниях, предлагают свои резолюции и так далее, а вы здесь кричите: в Украине зажим, тяжелая атмосфера и т. д. Да, у нас на Украине оппозиция не имеет такой силы, которую вам хотелось бы… Я знаю, что вы имеете связь с Украиной, но ваши информаторы, по-видимому, пытаются вас подбадривать и преувеличивают размер оппозиции»[565].

Свои антиоппозиционные выступления Каганович продолжил на пленуме ЦК КП(б)У 3–4 августа. Тональность его выступления была грубой, нередко оскорбительной. Критике подверглись тезисы о невозможности строительства социализма в одной стране. Каганович говорил, что советское государство является базой мировой революции, а потому национально-государственная и международная точки зрения по этому вопросу совпадают. Как заявил украинский генсек, какого беса рабочий и крестьянин будет мучиться, страдать и строить, если он не уверен, что он построит?[566] Сталин, поддерживая Кагановича, провел последнего в июле 1926 г. кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). В ноябре 1926 г. Г. Ф. Гринько перевели в Москву на должность заместителя председателя Госплана СССР, а затем был нанесен удар по М. Е. Яловому и Н. Г. Хвылевому — они были освобождены от обязанностей редакторов журнала «Червоний шлях», а главным редактором журнала стал В. П. Затонский.

Наступление на тех, кто «утерял классовый подход», шло в несколько этапов. О журнале «Червоний шлях» шла речь на заседании Политбюро ЦК КП(б)У 10 сентября. Издание решено было реорганизовать с целью «расширения марксистского влияния», для чего рекомендовалось организовать в журнале раздел марксистской критики и библиографии, помещать статьи на современные общественно-политические темы, следить за литературными темами и пр. Политбюро констатировало, что журнал «собрал вокруг себя в свое время соответствующие кадры украинской интеллигенции, как старой, так и молодой» и «стал заметным политическим фактором общественной жизни Украины». Однако журнал взял «слишком благожелательный, без соответствующего критического отношения курс на старую формацию „европеизированной“ (чисто буржуазной) украинской интеллигенции (неоклассики и т. п.)», поэтому не сумел дать марксистского освещения процессов общественной политической жизни[567].

сентября Политбюро вновь обратилось к этому вопросу. Каганович напомнил собравшимся, что 10 сентября было принято постановление о журнале «Червоний шлях» и теперь нужно принять решение: признать это постановление верным или отменить. Глава республиканской парторганизации настаивал на «принципиальной идейной линии» этой резолюции и верности оценок постановления Политбюро[568]. Кроме того, Каганович подверг критике группу, которая «задавала тон» журналу, и прежде всего Хвылевого. «Мы будем приветствовать Хвылевого и проч., если они пойдут по пути исправления своих ошибок…» — настаивал Лазарь Моисеевич и предлагал более решительно «критиковать и указывать на ошибки»[569]. Вспомнил Каганович и о Шумском, который обещал «выступить против Хвылевого». По оценке украинского генсека, начиная с июньского пленума «активной поддержки ЦК в борьбе с уклонами Хвылевого мы не встретили»[570].

Коснувшись ошибок наркома просвещения, Каганович отметил, что решающим остается вопрос о темпе украинизации: «мы не должны смешивать украинизацию аппарата с украинизацией рабочих масс». Кроме того, подчеркнул генеральный секретарь, нельзя отождествлять украинизацию партаппарата с устранением старых большевистских кадров, напротив, «старые большевистские кадры, русские пролетарские кадры должны быть сохранены наряду с выдвижением новых кадров украинцев»[571].

ноября 1926 г. на стол Кагановичу легла справка секретаря парткома Наркомпроса Украины А. Кириченко, в которой говорилось о непосещении Шумским коллегий Наркомпроса и неуплате им партийных взносов[572]. Через несколько дней, 20 ноября, Политбюро вновь рассматривало на своем заседании вопрос о журнале «Червоний шлях». По мнению партийных лидеров, журнал ошибок не исправил, не заявил о своем согласии с линией партии по поводу путей развития украинской культуры. Вновь была отмечена неправильная позиция Хвылевого в литературной дискуссии[573].

Группа «ваплитовцев»-коммунистов — Н. Г. Хвылевой, М. Е. Яловой и А. Ф. Досвитный — 1 декабря 1926 г. выступила с заявлением, в котором признала, что лозунг об ориентации на «психологическую Европу» одновременно с разрывом с русской культурой является извращением с классовой пролетарской линии, лозунгом буржуазным. Теория борьбы двух культур в интерпретации Хвылевого соответствует экономике капиталистического развития. Они признали свои «ошибки» и подчеркнули, что всецело стоят на почве постановления июньского пленума ЦК КП(б)У об украинизации. Авторы заявления утверждали, что они ни в чем не расходятся с линией партии и отрекаются от своих ошибок[574].

Стал отступать и Шумский. 25 ноября, выступая перед коммунистами своего наркомата, он заявил, что Хвылевой встал на сторону украинского националистического лагеря. В декабре Шумский неоднократно посылал Кагановичу варианты своей критики Хвылевого. Однако всякий раз партийный лидер Украины оставался недоволен, возвращал текст и требовал его доработки, настаивая на том, что нарком просвещения должен публично заявить о своих ошибках. Наконец, 18 декабря Александр Яковлевич не выдержал: «Должен откровенно сказать, Лазарь Моисеевич, что в общем Ваши поправки произвели на меня гнетущее впечатление отношения ко мне, как к чужому и чуждому для ЦК человеку. Хотя я все сделал на июньском пленуме для того, чтобы покончить с трениями, какие имели место до этого пленума, и ни в чем принципиально не расхожусь с ЦК»[575]. Впрочем, как верно заметил украинский историк Г. Г. Ефименко, травля Шумского не стала, как в случае с оппозицией, поводом для внутрипартийной дискуссии, поскольку «общепартийная оппозиция была более враждебно настроена относительно Украины, в частности, из уст ее представителей постоянно раздавалась критика украинизационных мероприятий украинского руководства»[576].

§ 4. Украинизаторские демонстрации 1926 года

Борьба с «хвылевизмом» и «шумскизмом» развернулась на фоне очередной украинизаторской демонстрации: в начале октября 1926 г. Киевский оперный театр перешел на украинский язык. Год назад, в октябре 1925 г., была открыта Украинская государственная опера в столичном Харькове (директором стал актер и режиссер С. И. Каргальский), а теперь и Киевский оперный театр получил наименование «Киевская государственная академическая украинская опера». Для координирования деятельности национальных оперных театров трех крупных городов — Харькова, Киева и Одессы — СНК УССР создал Объединение государственных украинских оперных театров, которое возглавил режиссер И. М. Лапицкий. Все оперных коллектива начали сезоны почти одновременно: в Харькове — 30 сентября, в Киеве — 1 октября, в Одессе — 8 октября 1926 г. Оперные спектакли в этих театрах должны были исполняться на украинском языке. Однако вокруг принципа построения репертуара велось немало споров. В Харькове репертуар первого сезона украинской оперы включал в себя 6 произведений западноевропейских композиторов и 3 русские классические оперы. Как считал композитор Ф. Е. Козицкий, «принцип использования иностранных опер, но на украинском языке, должен быть положен в основу строительства будущего оперного сезона»[577]. Так, украинская переводчица, прозаик и драматург Л. М. Старицкая-Черняховская перевела либретто многих классических опер — «Орфей» К. В. Глюка, «Риголетто» и «Аида» Дж. Верди, «Фауст» Ш. Гуно, «Чио-Чио-Сан» Дж. Пуччини, «Золотой петушок» Н. А. Римского-Корсакова[578]. Опера в Киеве была торжественно открыта спектаклем «Аида» Дж. Верди, первый сезон Одесского оперного театра открылся постановкой «Князя Игоря». Зимой 1926/1927 г. в Харьков приехал Л. В. Собинов, специально выучивший украинский язык для исполнения оперных партий[579].

В то же время существовали и приверженцы репертуара из украинских, а не из «искусственно украинизованных» опер. Сторонники такого подхода говорили о «настоящем украинском» оперном театре, который создавался на общественных началах в Киеве под художественным руководством режиссера С. Бутовского в начале 1926 года. Этот коллектив, названный «Украинской музыкальной драмой имени Лысенко», активно готовил постановки опер Н. В. Лысенко «Энеида» и «Утопленница» и планировал работу над «Аскольдовой могилой» А. Н. Верстовского[580].