Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине. Апогей советской украинизации (1925–1928)

Людмила Михайловна Старицкая-Черняховская (1868–1941) — украинская, советская писательница, поэтесса, драматург, прозаик, переводчик, мемуарист, общественный деятель

Канадский театровед украинского происхождения В. Д. Ревуцкий вспоминал: «Огромным событием начала октября 1926 г. был переход Киевского оперного театра на спектакли на украинском языке. Уже целый год доходили увлекательные слухи из Харькова об успехах там столичной украинской оперы, а теперь это стало реальностью в Киеве. Моему восторгу не было предела, когда добрался на премьеру, хоть и сидел в 10-м ряду „галерки“. Премьерой шла „Аида“ Верди в переводе Людмилы Старицкой-Черняховской. <…> Но вершиной сезона 1926–1927 гг. в Киевской опере стал спектакль „Мейстерзингеры“ Вагнера»[581]. На это событие обратил внимание в своих воспоминаниях и литературовед-эмигрант Г. А. Костюк. Он писал, что сезон 1925–1926 гг. в оперном театре Киева был русскоязычный, а 1926–1927 г. — уже украиноязычный[582]. Подобное внимание именно к опере было не случайно, поскольку событие имело также и символическое значение. Подобным актом большевистское руководство подтверждало твердость своих намерений, как бы заявляло, что теперь украинский язык распространялся и на высокое искусство, противопоставляло свою политику политике царского правительства, запрещавшего на малороссийском наречии «сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения»[583]. С. А. Ефремов записал в своем дневнике, что «открывали» оперу шумно, с музыкой и фанфарами, с государственным гимном и речами, говорили, «что до большевиков не было ничего, никакой украинской культуры, а большевики пришли — сразу появилась и украинская культура, театр, опера»[584].

Отношение к опере на украинском языке было двояким. Ефремов упоминал, будто бы Л. В. Собинов, приехав в Харьков, «первым делом поподчеркивал все ошибки в объявлении, что нашел у себя в гостиничном номере. Говорят также, будто где-то напечатано факсимиле его письма по поводу украинского текста в опере: пишет вроде, что украинский текст для пения годится больше, чем русский, и приближается к итальянскому». Зато другим — их Ефремов назвал «русопятской» публикой — нововведение было «как нож в сердце». Они негодовали, что «даже сам „душка Собинов“ поет „на этом, с позволения сказать, собачьем языке“». Ефремов писал, что слышал, как в театральной курилке кто-то возмущался: «Помилуйте — это верх безобразия, это кощунство коверкать стих Пушкина в „Пиковой даме“, заменяя это „Виновой кралей“»[585].

В эти же дни широко отмечался 60-летний юбилей вернувшегося в УССР в 1924 г. из эмиграции известного украинского историка и общественного деятеля М. С. Грушевского. Обстановка вокруг юбилейных мероприятий складывалась неоднозначная. Сам Грушевский и близкие к нему коллеги, как академик П. А. Тутковский, считали необходимым отметить событие очень широко. Президиум академии, в первую очередь вице-президент С. А. Ефремов и непременный секретарь А. Е. Крымский, неприязненно относившиеся к юбиляру, не торопились принимать официальное решение. Ефремов с негодованием замечал: как можно отмечать юбилей человека, запятнавшего себя доносами, коварными поступками, интригами. К тому же, считал ученый, «праздновать Грушевскому свой юбилей теперь — значит еще раз не уважать своего прошлого», «большевики, по-видимому, используют этот юбилей, чтобы окончательно утопить его в своих объятиях». В то же время ЦК КП(б)У и Наркомпрос выступали за проведение публичного чествования ученого, но стремились при этом ограничить торжественные мероприятия рамками академии. 27 сентября, за неделю до дня торжеств, состоялось Общее собрание ВУАН. Крымский на него не приехал, сообщив телеграфом, что опоздал на поезд. Президент В. И. Липский вынес на обсуждение текущие дела, и только после их рассмотрения слово предоставили Тутковскому, который сообщил, что вечер чествования Грушевского назначен на 3 октября. Он попросил разрешения на издание юбилейного научного сборника и автобиографии ученого, а также установление скульптурного бюста академика в зале заседаний. Было принято решение поручить Липскому выступить с поздравительной речью на вечере, а также издать сборник трудов и автобиографию юбиляра[586].

Мероприятие прошло под пристальным надзором партийных властей и ГПУ. Президент ВУАН на торжественном заседании 3 октября в актовом зале Киевского института народного образования назвал Грушевского одним из выдающихся сынов Украины и выдающимся ученым, а глава Киевского окрисполкома П. П. Любченко подчеркнул, что работа таких людей, как Грушевский, должна идти «по линии советской власти»[587].

Заканчивался 1926 г. еще одной важной для истории советской украинизации вехой. Начавшаяся 17 декабря перепись населения окончательно зафиксировала в качестве официального наименования понятие «украинец». В переписи 1926 г. был введен принцип этнической национальности («народности») в категоризацию населения[588]. Как считает В. А. Тишков, именно с этой переписи «была затверждена этнонациональность как всеобщий атрибут личности»[589]. В первой всеобщей переписи населения 1897 года содержался пункт о родном языке и вероисповедании, именно эти показания использовались для выводов об этническом составе населения Российской империи. К переписи 1926 года был составлен Перечень и словарь народностей[590]. В перечне народностей под вторым номером, вслед за русскими, значились украинцы. Был составлен также словарь народностей, которым должны были руководствоваться местные статистические учреждения при отнесении «многочисленных конкретных наименований народностей, полученных при регистрации, к рубрикам „Перечня“». Кроме наименований основного перечня, словарь содержал «чистые синонимы этих наименований народностей и, кроме того, названия частей народностей — географические и местные». По словарю народностей наименование «малорусы» относились к многочисленным конкретным наименованиям, и должно было быть отнесено ко второму пункту Перечня, т. е. украинцам[591].

Участвовавшая в подготовительной работе по переписи Комиссия по изучению племенного состава населения России предупреждала, что полевые материалы исследований выявили, что отнюдь не везде население понимает термины «национальность» и «народность», поэтому ЦСУ сопроводило анкеты вспомогательными материалами для разных территорий, чтобы помочь населению ответить на заданные вопросы[592]. В инструкции переписчикам на русском языке указывалось: «Для уточнения записи об украинской, великорусской и белорусской народностях в местностях, где словом „русский“ определяют свою народность представители трех этих народностей, необходимо, чтобы лица, называющие при переписи свою народность „русский“, точно определяли, к какой именно народности: украинской, великорусской (русской) или белорусской они себя причисляют; записи „русский“ и „великоросс“ считаются тождественными»[593].

На Украине в инструкции речь шла не о народности, а о национальности: «Вопрос о национальности имеет целью выяснить этнографический состав населения. За кого (по национальности) он себя считает — это считает тот, кого спрашивают. В случае если кто-нибудь затрудняется дать ответ, преимущество отдается национальности матери. Поскольку перепись имеет целью выяснить этнографический состав населения, то, отвечая на вопрос 4, нельзя путать национальность с религией, подданством, гражданством или пребыванием на территории какой-либо республики. Ответ на вопрос о национальности может не совпадать с ответом на вопрос 5 о родном языке.

Чтобы точнее сделать запись о лицах, которые, возможно, называют себя „русский“, необходимо, чтобы эти лица точнее определили, за кого сами — русских (россиян), украинцев или белорусов они себя считают.

„Россиянин“ (великоросс) считается тем же самым, что и „русский“, и в личных картах записывается „русский“»[594].

В украинской инструкции содержались также и разъяснения и по пункту о родном языке: «За родной язык того, кого спрашивают, считается тот, которым он лучше владеет. Если кто обычно говорит не на том языке, которым он лучше владеет — за родной язык считать все же тот, которым он лучше владеет»[595]. По данным переписи 17 декабря 1926 г. в УССР украинцы составляли чуть больше 80 % всего населения, численность русских не достигала 10 % (9,2 %), евреев — 5,4 %, поляков — 1,6 %, немцев — 1,36 %[596], при этом среди украинцев переписчики насчитали 94,1 % тех, кто признал в качестве родного языка украинский, и 5,9 % тех, чей родной язык был другим[597].

§ 5. И вновь Юрий Ларин

На конец 1926 — начало 1927 гг. приходится очередной этап разрешения проблемы «титульная нация — национальные меньшинства». 23 декабря было принято постановление украинского Совнаркома об удовлетворении культурных потребностей населения национальных районов. Республиканские власти констатировали, что состояние культурно-социального строительства среди населения нацрайонов на Украине, несмотря на ряд мер, предпринятых правительством, все же остается неудовлетворительным. В связи с этим окружным исполкомам предлагалось «всеми средствами содействовать развитию самодеятельности населения национальных районов в области удовлетворения культурно-социальных потребностей путем поощрения населения к открытию любых образовательных или медицинских учреждений». Местным властям полагалось предпринять меры по расширению сети школ, повышению квалификации учителей, улучшению медицинского обслуживания (в частности, речь шла о медперсонале, владеющем языком нацменьшинств) и пр., но, главное, «не допускать сокращения предусмотренных на неотложные культурные потребности нацмен ассигнований»[598].

Накануне принятия этого постановления Ю. Ларин вновь обращается к проблеме украинизации. 10 декабря 1926 г. он прислал статью в «Бiльшовик України», сопроводив ее письмом со следующим содержанием: «В „Украинский большевик“. Дорогие товарищи. В середине ноября тов. Сталин говорил со мной о некоторых явлениях в проведении нашей национальной политики и указал направить в „Украинский большевик“ статью об этом для освещения этих явлений там, откуда больше всего идет жалоб. На основании представленных мне редакцией „Правды“ материалов такую статью я составил и при сем прилагаю. Считаю полезным, чтобы, печатая статью, Вы одновременно подвергли ее критике в печати же, если с чем-либо не согласны, и солидаризировались бы с тем, с чем согласны. Впрочем, полагаю, насколько знаю Вашу позицию, принципиальных разногласий у нас не может быть, и речь идет об обращении большего внимания на работу аппарата для ее выправления»[599].

Однако статья появилась в последнем номере московского журнала «Большевик» за 1926 г. и в первом номере за 1927 г. под заголовком «Об извращениях при проведении национальной политики (в порядке обсуждения)». Ларин пытался донести до читателей мысль, что «насилие над языком трудовых масс неизбежно вызывает рост шовинизма (здесь и далее выделено в тексте статьи. — Е. Б.) с обеих сторон», что «под прикрытием сверхусердного сверхпроведения искаженной в сторону насильственности национально-культурной политики в наши ряды и в наш аппарат вносятся, таким образом, вообще элементы разложения как объективные, так и субъективные»[600].

Автор затронул в статье очень важный вопрос о соотношении понятий этничности и родного языка. Воспользовавшись привычным для себя методом, он привел выписку из одесских «Известий» за 27 июля 1926 года. В газете была помещена заметка «Перевести работу на родной язык» за подписью «Хотимлянский»: «Райком ЛКСМ задался целью перевести на еврейский язык работу комсомольской ячейки 1-й госконсервной фабрики. <…> В ячейке огромное большинство членов — евреи, но они совершенно не умеют ни читать, ни писать по-еврейски, даже говорят плохо. Актив ячейки не владеет своим родным языком. Вся работа ведется на русском языке. Райкому ЛКСМ необходимо учесть национальный состав ячейки и принять меры к переводу ее работы на еврейский язык»[601]. Негодуя против подобной «принудительной евреизации», Ларин подчеркивал, что в данном случае речь шла о людях «русской культуры, хотя еврейской национальности»[602]. Причины подобных явлений, по мнению автора, следует искать в «зоологическом русофобстве» в сочетании с антисемитизмом, что и приводит, по его мнению, к «принудительной евреизации „не владеющих своим родным языком“ евреев»[603].

Ларин вновь обратился к вопросу о русских рабочих. Критикуя «принудительную украинизацию профсоюзами», он подчеркивал, что «вообще в профсоюзах Украины… только одна шестая часть членов умеет говорить по-украински», а в городах Украины (Донбасс) «обычно говорят по-украински еще меньшая часть членов профсоюзов, чем по Украине в целом»[604], и недопустимо навязывать всем в качестве «языка обслуживания» украинский. Подобная практика может иметь негативные последствия в виде снижения общего культурного уровня рабочих, предупреждал Ларин и привел в пример письмо в «Правду» одного рабочего-металлиста из Украины. «Из грамотного меня сделали неграмотным… Пятнадцать лет своей сознательной жизни, — пишет этот пролетарий, — я участвовал в партийных организациях на территории Украины, слушал доклады и выступал на собраниях, читал газету, живу среди русских же рабочих, и вдруг мы сразу перестали понимать доклады, газеты и т. д…»[605]. В результате возникает «раздражение против украинизации». Более того, «расходящиеся с Украины вести… и разъезжающиеся с Украины люди… разносят затем зародыши таких настроений и по РСФСР», а у московских рабочих появляются вопросы: «Правда ли, что на Украине хотят на заводах рассчитать всех русских и заменить украинцами» и т. п. «Обязательность ознакомления с украинским языком деятелей профдвижения и всего рабочего класса на Украине несомненна, — признает Ларин. — …Но из обязательности ознакомления на Украине с украинским языком никоим образом не вытекает перевод на украинский язык всей работы профсоюзов… ибо для подавляющей части их членов… украинский язык не является разговорным»[606].

По мнению Ларина, введение украинского языка в городскую жизнь имеет «единственный смысл — создать внешнюю видимость, что Киев, Одесса, Харьков и т. п. центры — сплошь украинские по языку города. Но какая цена такой „потемкинской деревне“?..»[607] «Почему в Одессе, где подавляющее большинство жителей говорит по-русски, а не по-украински — на почте вывеска „до востребования“ — должна быть только по-украински и по-французски? — задавался вопросом автор. — Это установлено на Одесской почте в ноябре 1926 г. членом ЦКК нашей партии. Есть нечто кривое в такой манере украинизации»[608].

Ларин настаивал, что «принудительность в вопросе изучения украинского языка служащими соответствующих публично-правовых органов государства (судов, железных дорог и проч.) — не только не вредна, но необходима». Однако «принудительность недопустима и вредна там и тогда, где она стесняет население в употреблении неукраинского языка или навязывает ему обязательно украинский (да еще под страхом уголовной кары)»[609]. Почему столько жалоб «на применение в школах языка обучения, не являющегося разговорным для детей местного населения»?[610] Чтобы устранить подобные явления, Ларин предлагал поставить язык обучения в зависимость от языка, используемого в семье, а в качестве языка делопроизводства советов употреблять «язык большинства населения данного города, местечка или иного поселения». При этом он предлагал предоставить национальным меньшинствам «селений, местечек и городов фактическую возможность выделиться в самостоятельные, территориально обособленные советы», а «в местах с разноязычным населением» обеспечить «разноязычный состав местных советов с употреблением соответственных языков в их делопроизводстве и учреждениях»[611].

Выступления Ларина не прошли впустую — они вновь привлекали внимание к проблеме статуса русских на Украине. В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР от 1–7 января 1927 г. указывалось, что статья Ларина «вызвала среди украинской общественности большое возбуждение. На следующий же день после прибытия журнала из Москвы все номера его были расхватаны, остаток продавался из-под полы по повышенным ценам». Ходили слухи, что в Политбюро ЦК ВКП(б) существуют разногласия: Рыков, Калинин, Бухарин и Молотов «якобы не одобряют современный курс национальной политики», а Сталин «настаивает на продолжении этой линии»[612].

8–11 января на Украине при ВУЦИК прошло совещание представителей национальных меньшинств. Заместитель секретаря ЦИК СССР Н. И. Пахомов, докладывая в Президиум ЦИК СССР о результатах этого совещания, признал, что в национальном строительстве «имеются большие достижения»[613], но в то же время «очень большое значение приобретает на Украине русский вопрос», не получивший «конкретного разрешения со стороны высших руководящих органов». По его мнению, имеется ряд сложностей, связанных с разграничением сфер применения национальных языков. Несмотря на то, что «многие районы имеют в своем составе сельские советы разного национального состава: немецкие, болгарские, украинские, русские», в районных исполкомах «все делопроизводство ведется на украинском языке, в сельсоветах же делопроизводство ведется на языке данной национальности». Такая ситуация «нередко порождает недоразумения, как, например, возвращение в немецкий сельсовет всей переписки с предложением последнему присылать на „понятном“ языке свои отношения». Существенные трудности возникли и при организации школ на национальном языке, в частности, «во многих местах встает уже вопрос о высших национальных школах — 7- и 9-летках, рабфаках и др.»[614].

В дополнение к докладной записке Пахомова М. И. Калинину были направлены предложения Комиссии по русскому вопросу. В записке подчеркивалось, что «при осуществлении украинизации в местностях с русским населением имели место отдельные случаи искажения нашей национальной политики и недочета интересов русского меньшинства: советский аппарат переходил полностью на украинский язык в сношениях со всем населением, окладные листы по сельхозналогу, страховые листы и документы Госстраха, справки и удостоверения выдавались на украинском языке, печатание всех официальных материалов в центральных и местных учреждениях на двух языках также соблюдалось не всюду, отмечен ряд случаев печатания приказов и распоряжений на одном украинском языке и т. д.»[615]. По подсчетам комиссии, «процент охвата русской национальности административно-территориальными единицами исчисляется в 30,3 % всего русского населения УССР и 90 % по сельской части». Комиссия предлагала «более интенсивно» выделять русские поселковые советы на Донбассе, Криворожье и Днепропетровщине; выявлять «поселения городского типа с преобладающим русским населением» и объединить «русские сельсоветы в самостоятельные районы с русскими райисполкомами», одновременно усилив обслуживание русского меньшинства «в городах со смешанным населением»[616].

* * *

Таким образом, выступление Ларина заставило республиканское руководство вновь обратиться к вопросу о статусе русского населения в УССР. 31 января на заседании комиссии по украинизации свою точку зрения на проблему вновь высказал Н. А. Скрыпник. Он подчеркнул ошибочность воззрения на русский язык как язык «союзный» (с его точки зрения, это была неправильная позиция, являвшаяся «целиком продолжением старых дореволюционных отношений»). В то же время он продолжал настаивать, что «русская национальность на территории Украины является национальностью меньшинства и русский язык на территории Украины является языком нацменов», и, следовательно, нужны меры для соответствующего выделения нацрайонов[617].

В то же время в Москве решено было не обострять ситуацию. Центральное партийное руководство 27 января решило отклонить «предложение Ларина и др. о включении дополнительно в порядок дня сессии ЦИК СССР вопроса об охране прав нацменьшинств»[618]. Ситуация на Украине и без того была сложной: 1926 год прошел в бесконечных спорах о темпах и механизмах проведения украинизации. В наступившем году руководство КП(б)У должно было принять окончательное решение о том, каким путем будет осуществляться дальнейшее национальное строительство в республике.

Глава 5

«Мы даем отпор этому уклону шовинистическому украинскому, мы даем отпор и уклону российскому»

§ 1. «Шумскизм» и КПЗУ

год руководство Советской Украины решило начать с демонстрации своей линии в украинизации. В первом номере журнала «Бiльшовик України» за 1927 г. появилась статья А. Я. Шумского «Идеологическая борьба в украинском культурном процессе», в которой речь шла о литературной дискуссии и позиции Н. Г. Хвылевого. Автор признал, что Хвылевой «в полемике и поиске путей развития украинской культуры неожиданно стал на сторону украинского националистического лагеря и своей формулой „от Москвы к Европе“ дал ему политический лозунг»[619]. После статьи Шумского была помещена статья Н. А. Скрыпника «Хвылевизм или шумскизм» с примечанием: «редакция целиком согласна с критикой статьи т. Шумского, которую приводит т. Скрыпник»[620]. «Хвылевой, очевидно, считает, что, сделав заявление 11 декабря 1926 г. с признанием своих ошибок, он уже целиком избавился от коммунистической обязанности далее самому, именно самому выступать с проведением действительно партийной мысли»[621], — негодовал Николай Алексеевич. Следующий выпад уже следовал в отношении наркома просвещения: «Нет, тов. Шумский, вам не удастся прикрыть хвылевистские непартийные уклоны, которые даже сами ваплитовцы признали уклоном от классовой пролетарской линии, линии интернационализма»[622]. По сути Шумский целиком согласен с линией Хвылевого, утверждал Скрыпник, «он лишь против его утрированных заостренных формулировок»[623]. Вновь прозвучали слова о пролетариате Украины: «Шумский… заявляет, будто бы пролетариат не является активным фактором украинской культурной жизни. <…> Пролетариат является активнейшим фактором украинской культурной жизни. Он создает свою литературу… выводит ее из того болота, куда ее завели отдельные расхлябанные деклассированные элементы»[624].

В конце января на заседании комиссии Политбюро ЦК КП(б)У по украинизации был поднят вопрос об усилении ее «идеологического обеспечения», о кодификации законов по украинизации и равноправии языков — ведь фактически политика украинизации юридически была оформлена в виде различных инструкций и постановлений[625]. Первоочередное внимание, естественно, было уделено Наркомпросу как из-за ведущей роли комиссариата в проведении украинизации, так и из-за мало удовлетворяющей украинских лидеров позиции его главы. 2 февраля состоялось заседание украинского Политбюро, заслушавшее доклад А. Я. Шумского «Народное просвещение, политическое просвещение и культурно-просветительская работа в массах». Политбюро отметило «недостаточное руководство со стороны НКПроса процессом культурного роста страны», «неправильность линии НКПса в основных вопросах национальной политики и уклон от линии партии», «недостаточное и бессистемное руководство НКПсом украинизацией даже в количественном отношении, не говоря уже о качестве»[626]. На этом же заседании Шумский был освобожден от обязанностей наркома просвещения.

По-видимому, заседание выдалось бурным. Как утверждал Шумский, он докладывал, «что пребывание украинца партийца под постоянным подозрением в национализме в атмосфере недоверия… лишает его всякого авторитета перед беспартийными, парализует его боеспособность в борьбе с украинским национализмом, делает его пассивным и приводит его к тому, что он забивается в угол и молчит. Либо порождает другое болезненное явление, создает тип коммуниста… который в погоне за завоеванием доверия в русотяпски настроенной части партии доходит до головотяпства и садизма в борьбе с украинским национализмом (что только увеличивает национализм), изолируется от общественно-культурного украинского процесса и не только губит возможности коммунистического влияния на этот процесс и таким образом перестает быть полезным для партии, а даже просто становится вредным»[627].

Пытаясь дискредитировать Шумского как главу Наркомпроса, Л. М. Каганович на состоявшемся в феврале-марте 1927 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК КП(б)У заявил, что комиссариат просвещения «дошел до невероятного развала». Каганович особо отметил, что поддержка Шумским Хвылевого является недопустимой, поскольку последний — «выразитель мелкобуржуазного влияния» в партии. Впрочем, как всегда, лидер украинских коммунистов «уравновесил» это заявление выпадом в сторону «русского шовинизма Ларина»[628]. Лидер украинских коммунистов подчеркнул, что против национальной политики «выступают с одинаковой силой кадетствующая русская буржуазия и мелкая буржуазия, которая выявляет великорусский, великодержавный шовинизм, которой ненавистна наша украинизация, с другой стороны, — против нашей национальной политики выступают кадетствующие, эсеровствующие и кулачествующие буржуазные и мелкобуржуазные украинцы, которым также ненавистна наша украинизация. Ни той, ни другой стороне не нравится украинизация, потому что она направлена на укрепление диктатуры пролетариата и на успешное строительство социализма»[629].

Л. М. Каганович подчеркнул, что «тов. Шумский своим главным лозунгом выдвигает дерусификацию, а что это означает? Дерусификация означает забыть русский язык, перестать быть русским, перестать читать и заниматься русской культурой, а мы говорим — будь русским, занимайся этой культурой, читай книжки по-русски и т. д., и т. д., но украинизируйся»[630]. «Я думаю, что так могут поступать только люди, которые ставят интересы своей „парламентской“ политики выше деловой работы по руководству крупнейшим и важнейшим наркоматом, только люди, для которых игра в дискуссию дороже крупнейших, важнейших задач нашего строительства», — с пафосом восклицал украинский генсек. И продолжал, уже обращаясь к новому наркому просвещения: «Я думаю, что тов. Скрыпник наконец упорядочит работу Наркомпроса, там очень длительное время руководитель почти не работал»[631].

О роли пролетариата в политике украинизации говорил и В. П. Затонский: «…хребет русифицированному пролетариату тут ломать нельзя… создание таких условий, при которых рабочий, связанный с украинским языком, с украинской культурой в прошлом, не терял бы связи с нею, создание таких условий, что работник, даже не украинец по происхождению, потихоньку привыкал к мысли, что он живет на Украине, к мысли, что есть на свете такой украинский язык, которым следует интересоваться… понимать, привыкать к культуре большинства того народа, среди которого он живет»[632].

Резолюция пленума отличалась осторожностью. С одной стороны, республиканское партийное руководство высказалось против излишне активных украинизаторов пролетариата, но, с другой стороны, осудило и «шовинистические» настроения в его среде. В своей резолюции пленум отметил: «Твердое проведение украинизации, с заострением внимания на украинизацию партактива, в особенности в промышленных округах и районах при всемерном обеспечении прав нацменьшинств и решительном исправлении имеющихся извращений, в частности, по отношению к русской части пролетариата; усиление идейной борьбы со всякими националистическими уклонами и настроениями в рабочем классе, крестьянстве и партии, в частности, с имеющимися проявлениями антисемитизма; усиление борьбы с растущими враждебными элементами (кулак, нэпман) и попытками их политического оформления»[633].

Решением пленума А. Я. Шумский был отправлен в распоряжение ЦК ВКП(б) в Москву, и заседание Политбюро 25 февраля уже состоялось без его участия. «Уход» Шумского послужил стимулом к обсуждению в обществе перспектив украинизации. В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР (30 января — 5 февраля 1927 г.) было отмечено: «профессор Шиманович (И. И. Шиманович — бывший украинский эсер, член Центральной рады, был профессором Киевского сельскохозяйственного института. — Е. Б.) по поводу украинизации говорит: „Москва против украинизации, боится ее и хочет колонизировать Украину. Уже начинают наступать на боротьбистов, которые безоговорочно и до конца проводили украинизацию“»[634]. Впрочем, в той же сводке значилось, что «среди киевской правой профессуры очень распространено мнение о том, что Соввласть, проводя украинизацию, впадает в крупнейшую ошибку. В процессе украинизации, по их мнению, развиваются украинские националистические настроения, рост которых неизбежно поведет через 2–3 года к полному отделению Украины от России. Поэтому, хотя украинский язык всем им очень не по душе, изучать его они считают необходимым»[635]. В следующей сводке уже целый пункт был озаглавлен «Слухи о причинах ухода Шумского». Например, сотрудник Наркомпроса Зинкевич, бывший эсер, заявил, что Шумский снят «не по политическим мотивам, а потому, что он просто шляпа и никуда не годился». Украинский советский актер П. К. Саксаганский, именем которого названа одна из центральных улиц Киева, в разговоре с сотрудниками комиссариата говорил: «…Очень хорошо, что Шумского прогнали. Он хоть и украинец, но большой дурак…». Сотрудники ГПУ отмечали, что среди русской части сотрудников Наркомпроса царит убеждение в том, что с уходом Шумского ослабнет темп украинизации, что «с его уходом эта украинизация уничтожится», что Шумский, Гринько и Хвылевой представляли одну компанию и «теперь эта компания разбита и их всех спровадят с Украины»[636].

Впрочем, были и другие оценки произошедших изменений в составе республиканского руководства. В 1927 г. в ВУЦИК поступило письмо, подписанное членами «Украинского национального комитета». В нем говорилось, что на Украине везде во главе стоят евреи и москали, украинцев нигде во главе нет, а если кто и попадался случайно, то его «заедали москали и евреи и сажали своего». «Когда же кто-нибудь осмеливался протестовать против этого, то его обвиняли в контрреволюции, поэтому все боятся и молчат, — негодовали авторы документа. — Гнет и террор над украинцами страшенный»[637].

«Дело Шумского» отразилось и на отношениях между КП(б)У и Коммунистической партией Западной Украины (КПЗУ). В целом до конца 1920-х годов украинизация хотя и по-разному (и часто весьма неоднозначно[638]) оценивалась различными политическими силами на Западной Украине, однако в целом отношение к ней было довольно позитивным. После признания Советом послов Антанты юридических прав Польши на Восточную Галицию провозглашение в СССР курса на коренизацию воспринималось как частичное осуществление национальных устремлений. Например, львовское «Дiло» считало, что, «при всей ограниченности теперешних украинизационных попыток, они имеют определенно позитивное значение»: «осуществление наших национальных идеалов реализуется хотя и медленным, но уверенным шагом»[639]. По мнению газеты, события в Советском Союзе вообще и в УССР в частности вызывают большую заинтересованность у западных украинцев, «которые знают очень хорошо, что судьба и будущее соборной украинской нации зависит от политических достижений и социально-экономического роста и культурного развития украинских масс там, на широких пространствах Большой Украины»[640]. Неудивительно, что с 1923 г. увеличился въезд украинской интеллигенции в УССР из-за рубежа, как уроженцев Поднепровья (реэмигрантов), так и галичан. Так, 4 октября 1925 г. С. А. Ефремов писал Е. Х. Чикаленко о том, что «кому можно возвращаться — нужно возвращаться», поскольку работников мало, а работы — непочатый край[641]. И. В. Майстренко отмечал: «Значительным событием в украинской жизни Харькова было возвращение из эмиграции целой группы украинцев… украинскими „сменовеховцами“ были левые социалисты, которые полагали, что в советских условиях украинизации Украина возродится национально-государственно»[642].

Любопытное воспоминание о киевском студенчестве оставил литературовед Г. А. Костюк, учившийся в 1925–1929 гг. в Институте народного образования, бывшем Киевском университете им. Св. Владимира, а потом ВИНО им. Драгоманова. «Павлов (укр. Павлiв. — Е. Б.) Иван, крестьянский сын, мой ровесник, из Галичины, происходил, если память мне не изменяет, из села Зашкова. В 1924 году закончил гимназию. Дальнейшие университетские штудии в Польше, как известно, были затруднены, особенно для украинцев. И в тот же час от молодых советофилов он услышал, что в Советской Украине все крестьянские дети в высших школах обучаются беспрепятственно. Тогда он, в 1924 году, нелегально перешел границу. Тут его долго прослушивали, пока не убедились, что он никаких диверсионных заданий не имеет, но в институт не пустили. Направили сначала на Кубань, на какую-то работу, а фактически на практическую проверку. Только через год он получил направление в институт»[643].

Действительно, украинизация требовала большого количества специалистов со знанием украинского языка. 6 августа 1925 г. комиссия по украинизации Политбюро ЦК КП(б)У специально рассматривала вопрос об использовании украинской интеллигенции из Восточной Галиции. Было решено выявить «все способные к работе силы и использовать их» в УССР[644]. А. С. Рублев отмечает, что приезжающие из-за границы в УССР обязательно заполняли стандартный печатный бланк с текстом, подпись под которым должна была подтвердить их лояльность в отношении советской власти. В бланке значилось: я, нижеподписавшийся, удостоверяю свое искренне желание вернуться на Украину и стать верным гражданином УССР. Далее значилось: «Будучи втянутым врагами народа в борьбу против рабоче-крестьянской власти, я некоторое время работал в ущерб интересам рабочих и крестьян. Теперь, признавая эту свою вину, торжественно обещаю в дальнейшем быть лояльным к рабоче-крестьянской власти и всеми силами стараться искупить своей работой свои ошибки и помогать строительству народного хозяйства Советской Украины»[645].

На родину вернулись известный украинский политический деятель, историк М. С. Грушевский, географ С. Л. Рудницкий, специалист по международному и государственному праву, истории юриспруденции М. М. Лозинский, в Укрнауке работали М. И. Яворский, К. И. Коник, М. Л. Баран; ученым секретарем Наркомпроса были А. И. Бадан-Яворенко, а затем И. М. Зозуляк; личным секретарем Скрыпника был галичанин Н. В. Ерстенюк. Немало галичан было и среди писателей, художников, артистов. Например, среди актерской группы Государственного драматического театра «Березиль» также были уроженцы западноукраинских земель А. Бучма, И. Гирняк, М. Крушельницкий, С. Федорцева[646].

В такой ситуации неудивительно, что на Западной Украине весьма внимательно следили за событиями на Советской Украине. Несмотря на материальную зависимость от ВКП(б), КПЗУ очень болезненно восприняла «дело Шумского». Любопытно, что в преддверии мартовского пленума ЦК КП(б)У 1927 г., который положил начало непростому периоду в отношениях между Харьковом и западноукраинскими коммунистами, Политбюро ЦК ВКП(б) в феврале постановило «отпустить на работу в Западной Украине 200 тыс. рублей, установив контроль КПЗУ за расходованием этих средств». При этом «на укрепление работы вне Западной Украины (в Чехии, Буковине и Бессарабии) отпустить 50 тыс. рублей»[647]. Тем не менее на пленуме член ЦК КПЗУ К. А. Саврич (Максимович) заявил о своем несогласии с решением об отзыве Шумского с Украины. По его мнению, Шумский с первых дней революции был одним из активных руководителей борьбы против украинского национализма за власть рабочих и крестьян на Украине, к нему приковано внимание «целой страны по обеим сторонам границы», и поэтому отъезд Шумского с Украины мог быть «использован националистическими кругами с целью дезориентации» и вербовки «неустойчивых элементов под флаг фашизма УНДО — Пилсудского». А главное, западноукраинский коммунист не видел принципиального расхождения Шумского с линией ЦК КП(б)У[648].

Высказывание Максимовича имело тяжелые последствия для судьбы КПЗУ. В том же месяце состоялся расширенный пленум ее ЦК, который подчеркнул, что Максимович высказал только свою точку зрения на целесообразность отъезда Шумского из УССР[649]. Тем не менее большинство западноукраинских коммунистов во главе с О. Васильковым, Р. Турянским, К. Максимовичем заявили об отклонении ЦК КП(б)У от ленинской линии в национальном вопросе, об ослаблении украинизационной политики и усилении великодержавного и националистического уклонов в партии, торможении темпов украинизации, недооценке значения украинизации пролетариата, формализме, кампании против «бывших» (боротьбистов и укапистов), а также таких лучших представителей украинских коммунистов, как Шумский и Гринько[650].

Реакция Харькова последовала незамедлительно. Уже 9–12 апреля был проведен специальный пленум ЦК КПЗУ в Гданьске на конспиративной квартире партии. Присутствовали и представители КПП, из Харькова приехал Н. А. Скрыпник, который сделал доклад о национальной политике КП(б)У и зачитал письма ЦК с обвинениями в адрес Шумского и с осуждением позиции Максимовича и Турянского. Но большинство членов ЦК КПЗУ не хотело соглашаться с тем, что Шумский разошелся с партийной линией. Из 12 членов и кандидатов в члены ЦК лишь двое поддержали проект резолюции об ошибочности выступления Максимовича. В результате была принята резолюция, в которой позиция Максимовича расценивалась как правильная, что никак нельзя расценивать как несогласие с линией ЦК КП(б)У в национальном вопросе. Одновременно пленум заявил о том, что не видит национального уклона у Шумского[651].

§ 2. Новые завоевания украинизации

Сразу после этих событий руководство Советской Украины решило продемонстрировать серьезность намерений в отношении проведения советской украинизации и приняло окончательное решение по вопросу о статусе русских в УССР. К этому моменту украинизация по Кагановичу уже стала приносить плоды. Как показала проверка союзным партийным руководством практики проведения аппаратной коренизации, в 1926 г. среди специалистов центральных органов УССР украинцев насчитывалось 29,6 %, а «в среднем по кадрам» — 32,2 %»[652]. При этом «за злостное нежелание учиться украинскому языку по центральным учреждениям было уволено 263 работника, 3,2 % всех служащих». За 1926 г. процент работников советских учреждений, вполне владеющих украинским языком, увеличился на 12 %, умеющих читать и писать, но плохо говорящих — на 27,3 %[653]. Каганович в своих «Памятных записках» не без основания смог сделать заключение: «Мы преодолевали сопротивление проведению украинизации великодержавных националистических элементов, выступавших против украинизации»[654]. Эти успехи требовалось закрепить, и весной-летом 1927 г. произошло несколько событий, которые должны были уверить общественность и Советской Украины, и Западной Украины, что украинизация продолжается, несмотря на историю с Шумским.

Прежде всего, была поставлена точка в вопросе о статусе русского населения в УССР. В резолюции 19 апреля 1927 г. «Об итогах украинизации» Политбюро ЦК КП(б)У констатировало «рост шовинистических настроений, как среди русских, так и среди украинских элементов мелкой буржуазии, пытающихся оказать влияние на рабочий класс и даже на отдельных членов партии». Основным орудием в борьбе с шовинизмом Политбюро в Харькове считало «дальнейшее решительное и твердое проведение украинизации, с обеспечением интересов национальных меньшинств». Однако было признано, что «к числу нацменьшинств на Украине относится также и русское население, обеспечение культурных интересов которого должно проводиться наравне с прочими нацменьшинствами». Поскольку «русский язык является языком значительной части рабочих, а местами (и как раз в наиболее промышленных районах) большинства рабочих», за русским языком признавалось «особое значение по сравнению с языками прочих нацменьшинств на Украине», что подразумевало обязательное преподавание русского языка в школах, обязательную публикацию правительственных распоряжений наряду с украинским также и на русском языке. «Однако это ни в коем случае не может служить прикрытием для попыток создать для русской культуры на Украине господствующее положение, которым она пользовалась при царизме»[655], — отмечали украинские руководители.

Более того, в это же время руководство Советской Украины решило в очередной раз продемонстрировать озабоченность положением украинцев за пределами родной республики — в РСФСР. Харьков остался недоволен процессом урегулирования границы между УССР и РСФСР, завершившимся в 1925 г., поскольку к УССР отошла меньшая, чем рассчитывали в Харькове, территория[656], и периодически считал нужным напоминать о том, что за пределами УССР «обслуживание» украинцев на родном языке ведется плохо. Статьи на эту тему периодически появлялись на протяжении всего «правления» Кагановича. В 1925–1926 гг. несколько статей на эту тему было опубликовано в газете «Вісті ВУЦВК», а в 1927 г. там велась постоянная колонка об украинцах в РСФСР. По подсчетам Т. Мартина, в 1925 г. было опубликовано четыре статьи на эту тему, в 1926 г. — шесть, в 1927 г. — 34 колонки, большинство которых состояло из нескольких статей[657]. В мае 1927 г. ЦК КП(б)У даже направило в ЦК ВКП(б) докладную записку по этому вопросу. Ссылаясь на то, что в непосредственно прилегающей к УССР территории РСФСР оставалось около 2 млн украинцев, расселенных компактными группами в Курской, Воронежской губерниях и Северо-Кавказском крае, украинский ЦК предлагал передать Украине часть районов Курской и Воронежской губерний, заселенных, по мнению Харькова, украинцами, а также вернуть УССР Шахтинский и Таганрогский округа[658]. При этом украинские коммунисты ссылались на прошедшую в 1926 году перепись. Протокольная запись гласила: «В связи с тем, что прошедшая Всесоюзная перепись дает исчерпывающие данные, признать необходимым поставить вопрос в ЦК ВКП(б) о присоединении к Украине приграничных районов с большинством украинского населения. Просить ЦК ВКП(б) создать специальную комиссию»[659]. Правда, в Москве создавать комиссию не спешили[660].

Одновременно с подобной демонстрацией «твердой линии» в украинизации республиканское партийное руководство приступило к решительным действиям против КПЗУ, посвятив ей весну-лето 1927 г. 9 мая руководство КП(б)У поставило вопрос об отзыве Максимовича с должности представителя КПЗУ в Коминтерне, а затем лишило его статуса кандидата в члены ЦК КП(б)У[661]. Через несколько дней, 14 мая, на заседании Политбюро Н. А. Скрыпник предложил обратиться в Коминтерн: «Коммунистический Интернационал обязан обратить внимание на то, что происходило на территории Коммунистической Украины»[662]. Скрыпника волновали появившиеся статьи в зарубежной печати (немецкой, польской, украинской) о том, что «ведется борьба Москвы против Украины, что откомандирование тов. Шумского с Украины означает поход Москвы против Украины»[663]. Г. И. Петровский высказал опасение, что в случае осложнения международной ситуации «дело Шумского» может быть использовано врагами советской власти: «…представьте себе положение на случай войны по всей польской границе в Галиции и других местах, коммунисты будут настроены против нас… это в высшей степени опасно для интересов мировой революции и для нашей страны»[664]. Спустя два дня, 16 мая, ЦК КП(б)У приняло резолюцию «о позиции ЦК КПЗУ в национальном вопросе», в которой объясняло свое решение обратиться в Коминтерн. Как говорилось в документе, отказавшись отмежеваться «от мелкобуржуазного националистического уклона т. Максимовича», пленум ЦК КПЗУ тем самым «оказывает идейную помощь этим националистическим уклонам», «становится сам на путь того уклона, и таким путем образовывается единый фронт националистического уклона в области украинского национального вопроса»[665].

Жесткие действия против КПЗУ проводились на фоне подготовки к лингвистическому форуму общеукраинского масштаба. Советская украинизация, направленная на повышение статуса украинского языка, создавала условия для активной работы лингвистов, что было особенно актуально в условиях незавершенности процесса унификации литературной нормы. Поэтому, как пишет О. А. Остапчук, «выбор языкового „идеала“ был особенно труден и сопряжен с решением целого ряда вопросов культурной ориентации: кодификаторам предстояло определить, какие элементы внутриязыковой структуры признаются „нашими“, а какие таковыми являться не могут»[666]. Именно эту задачу должна была решить Всеукраинская конференция по вопросу упорядочения орфографии. Она открылась 25 мая в Харькове и проработала до 6 июня 1927 г., причем в ее работе приняли участие четыре представителя Наркомпроса, пять академиков, 28 профессоров лингвистики и филологии, 8 учителей, 7 журналистов и 8 писателей. Были и представители Западной Украины: из Львова приехали К. Студинский и И. Свенцицкий, из Праги — В. Симович. По данным А. Н. Синявского, на конференцию приехали свыше 50 делегатов, Н. А. Скрыпник писал о 75[667]. Среди прочих, на конференции возник вопрос о латинизации украинского языка. С этим проектом выступили М. Г. Йогансен, Б. Д. Ткаченко и Н. Ф. Наконечный, впрочем, эта идея была отклонена.

Перед конференцией стояла сложная задача согласовать существовавшие орфографические традиции. Так, среди прочих, наиболее остро стояла проблема использования букв «г» и «ґ», а также твердого и мягкого «л» в иноязычных словах, т. е в той области, где наиболее различались западно- и восточноукраинские орфографические традиции. К единому мнению участники конференции не пришли, и окончательно решить вопрос должен был ее президиум, в состав которого вошли Н. А. Скрыпник и его заместитель А. Т. Приходько, историк, писатель и переводчик А. Е. Крымский, лингвист А. Н. Синявский и писатель С. В. Пилипенко. После окончания конференции была создана государственная комиссия во главе со Скрыпником, которая, после долгих дискуссий, пришла к компромиссу и решила, что слова греческого происхождения следует передавать в украинском писании через «л» и «г», слова с латыни или других европейских языков — «л» мягким и «ґ». 4 сентября 1928 г. постановлением Совнаркома УССР нормы орфографии были утверждены, а 6 сентября Скрыпник подписал текст «Українського правопису» (его именовали «скрыпниковским»): он не только содержал правила орфографии и пунктуации, но и кодифицировал фонетическую и морфологическую структуры украинского письменного литературного языка[668].

Впрочем, работа конференции отнюдь не помешала Скрыпнику продолжить обвинительные выступления против Шумского. В последние дни работы конференции, 3–8 июня, состоялся пленум ЦК КП(б)У. Выступивший с обличительной речью Н. А. Скрыпник заявил: «Даже в 1926 году… когда Шумский резко противопоставил свои заявления линии партии, нам удалось совместной работой, долгой товарищеской работой в комиссиях прийти к такой резолюции, к которой мог присоединиться т. Шумский. Однако это не удалось. Были попытки найти пути группового противопоставления внутри партии КП(б)У со стороны т. Шумского. Они не нашли никаких последствий внутри нашей партии. <…> Не найдя себе почвы на Украине в рядах нашей партии, т. Шумский попробовал найти себе почву за пределами нашей партии в рядах другой коммунистической организации, ища себе поддержку со стороны коммунистической партии Западной Украины»[669]. Пленум принял заявление ЦК КП(б)У в исполком Коминтерна, в котором речь шла об опасности украинского националистического уклона в рядах КП(б)У, а также резолюцию «О линии национальной политики КПЗУ» и обращение к ЦК КПЗУ.

Через несколько дней, 11 июня, в Полтаве на расширенном собрании партактива Каганович вновь обратился к болезненному для КП(б)У вопросу. «Мы имеем внутри нашей партии уклон Шумского и группы, которая идет с ним. С ним очень долго боролись, долго пытались тянуть их на путь истины, на путь партии, нам этого не удалось. Мы обсудили на пленуме националистический уклон вообще и уклон Шумского, который выражается в ненависти не только к русским, но и к малороссам». Генсек убеждал собравшихся полтавчан, что «весь этот уклон, потворствующий шовинистическим настроениям, отразился и в Западной Украине». «Москва сняла Шумского за то, что он защищал интересы Украины, конечно, он принимался изобразить дело так, — негодовал Лазарь Моисеевич. — На самом деле это не верно, партия на Украине ведет твердую политику проведения украинизации… Мы даем отпор этому уклону шовинистическому украинскому, мы даем отпор и уклону российскому»[670]. Вспомнил Каганович и статью Ларина в «Большевике», подчеркнув, что говорить о насильственной украинизации русских нельзя: «А мы должны каждому русскому рабочему сказать: мы тебя не насилуем, но если ты как честный сознательный пролетарий хочешь руководить массой, должен изучать культуру той страны, где ты живешь, где большинство населения разговаривает на том языке, который ему родной»[671]. В то же время украинский партийный лидер заявил, что «среди рабочего класса имеется большое количество украинцев», которые русифицированы и оторваны от украинской культуры. Их надлежало «привлекать к украинской культуре»[672].

Одновременно в июньском номере журнала «Більшовик України» была опубликована статья В. П. Затонского по украинскому национальному вопросу, в которой появились новые нотки. Пассивное, «иногда даже подозрительное, отношение пролетариата и части партийцев (а оно еще есть) к вопросам развития нацкультур нерусской части Союза» было названо «пережитком вековых предрассудков старого мира, отчасти влияния крикливой мелкобуржуазной стихии (прежде всего интеллигенции), а чаще всего это совсем не шовинизм, а безразличие к нацвопросу, непонимание его значения, которое базируется на слишком упрощенном подходе к жизненным противоречиям, отношение, основанное на внутреннем стремлении к пролетарскому единству, т. е. к настоящему интернационализму, хотя и неправильно понимаемому»[673]. Затонский призывал бороться с предрассудками русской и русифицированной части пролетариата, с искажениями интернационализма, «которые переходят в русотяпство», и предлагал убедить пролетариат «принять активное участие в украинизации»[674]. Впрочем, традиционно досталось и русскому шовинизму, и украинскому, а также опасности разрыва культурных связей украинской культуры с русской.

Заявление об опасности разрыва культурных связей можно считать не случайным: если 19 апреля Политбюро открыто решило признать русских национальным меньшинством на Украине, то теперь следовало решить проблему русских национальных административных образований. На вопрос, можно ли выделять города с преимущественно русским населением в такие образования, в резолюции говорилось однозначно: выделение городов в отдельные административно-территориальные единицы нецелесообразно, поскольку они являются центрами районов с неукраинским населением, и это может привести к разрыву культурной связи между рабочим классом и крестьянством. «Выделение городов нецелесообразно еще и потому, что динамика социального развития неминуемо ведет к их украинизации по примеру аналогичного процесса изменения национального характера города в соответствии с национальным составом большинства населения страны в Чехии, Венгрии, Латвии и других странах»[675], — говорилось в резолюции.

Это положение было закреплено 6 июля 1927 г. в постановлении ВУЦИК и СНК УССР «Об обеспечении равноправия языков и о содействии развитию украинской культуры», кодифицировавшем все законодательство в сфере украинизации. В постановлении говорилось, что потребности национальных меньшинств на территории УССР обеспечивались путем выделения национально-территориальных единиц. В национально-территориальные административные единицы выделялись местности, в которых преобладающая часть населения не принадлежала к украинской национальности. Языки всех национальностей, проживающих на территории УССР, объявлялись равноправными. Хотя официальным языком был признан украинский, в национально-территориальных административных единицах языком официального общения считался язык преобладающей там национальности. Особо подчеркивалось, что города и поселки городского типа не выделяются в национально-территориальные единицы. В учебных учреждениях украинский язык и украиноведение, а также русский язык считались обязательными дисциплинами. Кроме того, не допускалось принятие на работу в государственные организации служащих, не знавших украинского языка[676].

§ 3. Борьба с критиками: Ваганян, Ларин и другие

Республиканское руководство вынуждено было бороться не только со сторонниками активизации украинизационных процессов. Продолжались нападки на украинское руководство противников украинизации. В 1927 г. появилась работа известного оппозиционера В. А. Ваганяна «О национальной культуре». Он писал, что национальная культура «появилась только в момент появления буржуазии» и служит для того, «чтобы через ее посредство сделать идеи господствующего класса господствующей идеей народа, идеей всей нации»[677]. С точки зрения Ваганяна, основной особенностью национальной культуры является национальное замыкание, самоограничение. Следовательно, «борьба с национальной культурой… является одним из необходимых этапов борьбы с национализмом, с национальной замкнутостью и исключительностью, с заскорузлостью и национальным партикуляризмом»[678]. Национальная культура, по Ваганяну, противостоит интернациональной культуре на национальных языках, и отсюда следует «негативная задача» борьбы с национальной культурой и «позитивная» — создание интернациональной культуры на национальных языках[679].

В своей работе Ваганян касался и ситуации на Украине. Особенно его беспокоила «нынешняя ориентация национальной украинской интеллигенции на галицийско-украинскую речь», что означает «самую несомненную попытку оторвать нарождающуюся интернациональную культуру украинского пролетариата от родственной по идеологии культуры великорусского рабочего класса»[680]. Ваганян понимал, что причиной этой тенденции являлось «желание поскорее и решительнее отделить, обособить, выделить и специфизировать украинский язык от великорусского»[681]. Он выступал против повсеместного похода на русский язык («который ведется теперь с особым рвением во всех автономиях и республиках»[682]), поскольку русский язык «есть межнациональный язык нашего Союза», и поход против него — это поход против «нашего общего хозяйства… против нашей партийной политики»[683].

Как считает В. Ю. Васильев, рассуждения Ваганяна логично вели к политическим обвинениям против Л. М. Кагановича и украинского руководства в искажении партийной линии, измене интересам рабочего класса, дружбы народов СРСР[684]. В июне 1927 г. на заседании ЦКК ВКП(б) политику украинизации подверг критике Г. Е. Зиновьев, заявивший, что линия КП(б)У противоречит общепартийной национальной политике. В ответ председатель национальной комиссии ЦКК ВКП(б) К. Таболов опубликовал статью, в которой отметил, что на Украине выпады против украинизации восприняли как лозунг «Прочь украинизаторство, пусть живое русификаторство!», что вызывало шатание среди некоторых партработников и русских бюрократов. Таболов напомнил высказывание Сталина на Х съезде РКП(б) о том, что украинская национальность существует. 14 июля секретариат ЦК КП(б)У направил директиву местным парторганизациям активнее обнаруживать оппозиционеров и исключать их из партии[685].

Осень 1927 г. выдалась для Кагановича напряженной. И борьба с оппозицией, и конфликт с КПЗУ набирали обороты. Республиканское руководство вынуждено было защищать свою линию в проведении национальной политики. Сначала в сентябре в журнале «Бiльшовик України» появилась статья В. Юринца «О националистическом уклоне в Коммунистической партии Западной Украины». Юринец расценил выступление Максимовича в качестве «симптома угрозы утраты» пролетарского руководства в национальном революционном движении, как проявление пассивности «против усиливающейся волны национализма среди мелкой буржуазии»[686].

В октябре «Бiльшовик України» разразился сразу двумя статьями в адрес критиков методов республиканского руководства. 10-й номер открывался передовицей «Национальный вопрос на Украине и оппозиция», в которой читателей уведомили о высказывании Г. Е. Зиновьева на заседании Президиума ЦКК 24 июня 1927 г.: «Сталин проводит архибеспринципную политику в отношении национального вопроса. Разводят, как бы сказать, искусственно „левых“ и „правых“, а потом их стукают лбами. На Украине проводят такую „украинизацию“, которая явно противоречит нашей национальной политике, бьет по нашей линии по этому вопросу, помогает петлюровщине, а настоящему шовинизму отпора нет. Секретарское „усмотрение“ замещает у нас правильную национальную политику»[687]. Передовица подчеркивала: «обвинение Сталина — обвинение партии, потому что Сталин проводит политику партии»[688]. Припомнили Зиновьеву и его прежнее высказывание на одной из украинских конференций о том, что «язык должен свободно развиваться» и в конце концов победит более жизнеспособный. Позиция Зиновьева была названа либерально-буржуазной, отрывающей и противопоставляющей пролетариат крестьянству и играющей на руку «настоящей петлюровщине»[689].

После критики Зиновьева республиканское руководство решило «разоблачить» еще одного партийного деятеля, взгляды которого весьма болезненно воспринимались в Харькове. В следующем номере журнала появилась статья «Ларинская русотяпская „практика“», автором которой был А. А. Хвыля, занимавший в 1926–1928 гг. должность заместителя заведующего агитпропотделом ЦК КП(б)У и именуемый поэтому современными украинскими историками политцензором[690]. Хвыля негодовал, что Ларин собрал пикантные анекдоты и заметки, не проверив их, и выступил с обвинением против партии: «Спасайтесь! На Украине наших душат! Русская культура гибнет, напрасно гибнет! Никому слова не дают сказать на русском языке — все украинским. Иначе — увольнение с должности»[691]. По словам Хвыли, Ларин «согласен с тем, что украинский язык — это шаг к некультурности»[692], он дискредитирует украинизацию и под лозунгом защиты национальных меньшинств хочет «увековечить на Украине гегемонию русской культуры», поскольку, по его мнению, рабочий класс на Украине преимущественно русский[693]. «За „гениальным“ теоретиком Ваганяном идет „гениальный“ практик Ларин»[694], — утверждал Хвыля.

Критика Зиновьева была развернута не случайно: октябрь 1927 г. был ознаменован очередным обострением борьбы Сталина с оппозицией. Состоявшийся 21–23 октября объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) осудил линию оппозиции и исключил Троцкого и Зиновьева из состава ЦК. Оппозиционеры попытались взять реванш и организованно выступить на демонстрации 7 ноября. В Москве и Ленинграде они подняли над колоннами лозунги «Повернем огонь направо — против кулака, нэпмана и бюрократа!», «Выполним завещание Ленина!», «Против оппортунизма, против раскола — за единство ленинской партии!». На углу Воздвиженки и Моховой появились портреты Троцкого, Каменева и Зиновьева. Сторонники оппозиции были разогнаны, а 14 ноября Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, другие оппозиционеры выведены из ЦК и ЦКК[695].

На Украине оппозиция также пыталась укрепить свое положение. В ноябре один из троцкистов Х. Г. Раковский предпринял «пропагандистское турне», посетив Харьков, Днепропетровск, Запорожье. Однако сторонники Сталина приняли все возможные меры к нейтрализации его влияния. Так, в Харькове ситуация находилась под контролем секретаря Харьковского окружного комитета КП(б)У П. П. Постышева. Попытка Раковского выступить на торжественном заседании Харьковского городского совета кончилась провалом: не успел он подняться на сцену, как раздались шум и крики «долой», «вон», «раскольники». Постышев уверял, что «этот самый крик и рев не являлись искусственными», однако вынужден был признать, что «актив коммунаров был подготовлен»[696]. Подобная же ситуация повторилась и в Днепропетровске, и в Запорожье. Однако попытки Раковского выйти непосредственно на рабочих были несколько более удачными, и Постышев вынужден был признать, что «когда оппозиция перенесла свою работу в массы, то ячейки оказались неподготовленными. Местами выявились хвостизм, бессилие или, вернее, растерянность ячеек…»[697]

Павел Петрович Постышев (1887–1939) — советский государственный и партийный деятель, партийный пропагандист и публицист

Тем временем нажим на западноукраинских коммунистов принес свои плоды. Еще летом на IV съезде Коммунистической партии Польши (КПП) делегация КПЗУ выступила с заявлением, в котором признала, что «выступление представителя ЦК КПЗУ, кандидата в члены ЦК КП(б)У тов. Максимовича на пленуме ЦК КП(б)У, выражавшего сомнение в целесообразности перемещения тов. Шумского за пределы Украины, по существу является прикрытием националистических уклонов тов. Шумского»[698]. Делегация подчеркнула, что «самым решительным образом осуждает выступление т. Максимовича». Часть членов ЦК КПЗУ решила отмежеваться от так называемого «большинства». С обоих сторон в КП(б)У были направлены письма со взаимными обвинениями. «Меньшинство» в письме 4 ноября 1927 г. разъясняло, «как в действительности состояло дело», и привело пример агитации члена секретариата ЦК КПЗУ Гавзнера: «Украинизация? Что за украинизация, где украинизация, какая может быть украинизация, если президент Украины Петровский не знает украинского языка, если 20 ячеек в Одессе высказались за украинизацию оперы, а одна за русскую… национальная политика КП(б)У такая же, как при царизме. Что за уклон? Какой уклон? Уклона не было и нет, а что поссорился еврей Каганович с украинцем Шумским, то украинцу обязаны были приписать уклон…»[699].

Узнав о послании «меньшинства», «большинство» также решило высказаться. 16 ноября 1927 г. в Политбюро ЦК КПП и ЦК КП(б)У поступило письмо от Р. В. Турянского. Узнав, что «тт. Александер и Сухий клевещут на руководство КПЗУ в недопустимой для всякого честного коммуниста форме, и не имея возможности созвать по этому делу специальное заседание Политбюро ЦК КПЗУ», Турянский заявил: «1. Считаю недопустимым явлением, чтобы за спиной Политбюро ЦК КПЗУ меньшинство тенденциозно и фальшиво информировало КП(б)У о делах КПЗУ, собирая в свой арсенал „доказательства и аргументы“ — всякие легенды вроде высказываний тов. Гавзнера об Одесской опере и еврее Кагановиче, который вышвырнул украинца Шумского и т. д. — я с возмущением отвергаю, как обыкновенную клевету. 2. Утверждаю, что в письме меньшинства ЦК КПЗУ нет ни одного упрека, который опирался бы на факты, а сознательная фальсификация действительного положения вещей»[700]. Турянский просил «прекратить демагогию и поклепы меньшинства на ЦК КПЗУ»[701].

В итоге 25 ноября украинское партийное руководство сочло нужным пойти на жесткие меры. Н. А. Скрыпник предложил «выправить» ситуацию, исключив из КПЗУ Максимовича, Василькова и Турянского, «чтобы обеспечить действительное руководство» и «устранить нетвердые элементы»[702]. Политбюро пришло к заключению о необходимости «немедленно снять тов. Василькова совсем с работы в КПЗУ и даже в Коминтерне, а также снять с работы в КПЗУ тов. Турянского. Что касается тов. Максимовича — категорически запретить ему иметь какую-либо связь с ЦК КПЗУ, считая необходимым, чтобы ЦК КПЗУ исключило тов. Максимовича из состава ЦК»[703].

Это решение было принято в разгар важного форума: 20–29 ноября проходил Х съезд КП(б)У. В своем выступлении Л. М. Каганович утверждал, что мировой империализм настойчиво готовил классовую войну против СССР, и поэтому Украина, географически расположенная рядом с двумя такими соседями, как Польша и Румыния, первой подвергалась опасности со стороны врага. Не случайно разные иностранные издания анализировали украинскую проблему и перспективы независимости Украины. Как подчеркнул украинский генсек, для империалистических государств советская Украина представляла угрозу революционным влиянием, к тому же их привлекал выход к Черному морю, связь через ее территорию с Закавказьем и Персией. Но оккупировать Украину и сделать из нее колонию никому не удастся, а украинская государственность может расти и развиваться лишь в условиях диктатуры пролетариата[704]. Украинский партийный лидер вновь говорил о достижении украинизации и критиковал русский национал-уклонизм Ларина, Ваганяна и Зиновьева, связав их с эмигрантской газетой «Последние новости», которая одобряла взгляды Ларина. Одновременно он критиковал националистический уклон в КП(б)У и коммунистов, которые поддерживали его в КПЗУ[705].

После доклада на Х съезде КП(б)У Каганович получил от делегатов несколько крайне неприятных для него анонимных записок о «шумскизме» и украинском бюджете. В одной попросили объяснить, почему утвержденный ЦИК СССР годовой бюджет Москвы составил 250 млн рублей, а всей Украины — 260 млн рублей. В ответ Каганович с раздражением заявил: «Если этот человек хочет сказать, что у нас нет государственности… он хочет, чтобы у нас были полные таможенные границы, была изгородь, которая бы отгораживала нас от Советского Союза. Этот человек хочет, чтобы у Белгорода стояла граница, а для того, чтобы поехать в Москву, необходимо брать дипломатический загранпаспорт. А мы говорим, что в деле связи с пролетариатом других союзных республик, в своем укреплении пролетарской государственности нам такая государственность не нужна. Нам нужно, чтобы мы постепенно расширяли свои границы, чтобы постепенно добивались того, чтобы те границы, которые существуют между нами и РСФСР, существовали между нами и будущей польской советской социалистической республикой»[706].

Основные положения речи Кагановича были повторены в статье В. Юринца в журнале «Більшовик України». «Империалистические государства упорно готовят интервенционистскую войну против нашей социалистической республики»[707], — утверждалось в статье. «Чем привлекает Украина европейских капиталистов? — спрашивал автор. — А прежде всего тем, что она открывает доступ к Черному морю, к кавказским и среднеазиатским рынкам. В них заинтересованы не только Англия или Германия, но и Польша»[708]. Много внимания в публикации отводилось и «интригам» Ларина, Ваганяна и Зиновьева. По словам Юринца, проводилась «бешеная кампания по национальной линии, целью которой является доказать, что украинизация является только внешней вывеской процесса подрыва… остатков украинской государственности, с другой стороны, готовится целый ряд дипломатических и политических интриг, шагов и усилий, которые должны подготовить вооруженную интервенцию»[709].

Практически сразу после украинского съезда состоялся XV съезд ВКП(б), проходивший со 2 по 19 декабря 1927 г. и сыгравший решающую роль в судьбе оппозиционеров. Поскольку оппозиция «идейно разорвала с ленинизмом», принадлежность к ней и пропаганда ее взглядов была сочтена несовместимой с членством в ВКП(б). Украинская делегация продемонстрировала преданность Сталину, и Каганович, выступая на съезде, разоблачал «раскольническую» деятельность оппозиции против партии на украинских примерах. Он подчеркнул, что на Украине зиновьевцев и каменевцев было мало, зато была троцкистская группа. По его словам, питавшие большие надежды на Киевщину и Одесчину оппозиционеры «получили по рукам»[710]. «Раковский попытал счастье на Днепропетровщине и в Запорожье, — продолжал Каганович. — Из Харькова он вылетел очень быстро. Но мы можем сказать, что кроме жалких, небольших собраний оппозиционеров Раковский ничего нигде не мог собрать. И пролетариат Днепропетровска и пролетариат Запорожья дал ему соответствующий отпор»[711].

Глава коммунистов Советской Украины коснулся и проблем украинизации, заявив о необходимости «продолжать нашу ленинскую национальную политику, которая служит величайшим фактором укрепления союза рабочего класса с многомиллионными массами крестьянства национальных республик»[712]. Весьма примечательно выступление на съезде Н. А. Скрыпника. Он подробно остановился на «трех атаках», которым подверглась КП(б)У. Первая «атака» была связана с выступлениями Ларина: «в декабре 1926 г. — январе 1927 г. вся политика Коммунистической партии большевиков Украины в национальном вопросе была поставлена под знак сомнения и подозрения статьями, помещенными в руководящем теоретическом органе ВКП(б) — „Большевике“, а именно в двух статьях т. Ларина „Об искажениях в проведении национальной политики“, помещенных „в порядке обсуждения“ в № 23–24 „Большевика“ за 1926 г. и в № 1 того же журнала за 1927 г.». Вторая атака — «это атака внутри Коммунистической партии большевиков Украины со стороны наших уклонистов, во главе которых стоял т. Шумский, и затем — со стороны Коммунистической партии Западной Украины в лице апрельского пленума ее Центрального комитета». Наконец, «третья атака против линии, проводимой в национальном вопросе Центральным комитетом Коммунистической партии большевиков Украины, была произведена лидером троцкистско-меньшевистской оппозиции Зиновьевым в его известном заявлении на президиуме Центральной контрольной комиссии ВКП в июле текущего года». Скрыпник негодовал на клеветнические заявления оппозиционера, «будто бы на Украине „проводится такая украинизация, которая на деле равняется петлюризации“»[713]. В выступлении особо подчеркивалось, что подобные «атаки» наносят особый вред УССР, поскольку правильная политика в национальном вопросе «много и много значит для определения исхода возможных и неизбежных столкновений между СССР и империалистическим миром»: именно «через территорию Западной Украины и именно на территорию Советской Украины будет направлен ближайший, наиболее серьезный удар против Советского Союза»[714].

Декабрьское выступление Скрыпника стало в определенной степени событием знаковым, демонстрирующим дальнейшую линию республиканского руководства. До возвращения Кагановича в Москву оставалось полгода, насыщенных весьма интересными событиями.

§ 4. Накануне возвращения Кагановича в Москву

января Ю. Ларин сделал еще одну попытку обратить внимание на проблему взаимоотношений «коренной национальности» и нацменьшинств в республиках и написал Кагановичу письмо о перегибах при проведении украинизации в школах. Ссылаясь на данные о родном языке населения УССР по переписи в декабре 1926 г., он подчеркивал, что «почти целая половина населения с неукраинским родным языком потеряла ту возможность обучения детей на своем языке, какая была еще в 1924–25 году». Ларин обращал внимание главы коммунистов Советской Украины, что «почти четверть населения, или около 7 млн человек, показали своим родным языком неукраинский», в том числе «около двух третей (точнее, 15,25 %) приходится на признавших своим родным языком русский». Между тем «уже для половины населения УССР с неукраинским родным языком прекращено существовавшее раньше обучение их детей в школах соцвоса на родном языке (преимущественно на русском)». Ссылаясь на официальные данные, он писал, что если в 1924–1925 учебном году «еще существовало почти полное соответствие между процентом населения с неукраинским родным языком (23,6 %) и процентом школ соцвоса с неукраинским языком (22,2 %)», то уже в следующем, 1925–1926 учебном году, положение изменилось, и количество школ с украинским языком выросло до 80,3 %, а в 1926–1927 учебном году «школы соцвоса уже украинизировались на 87,8 %». «Значит, для всего населения с неукраинским родным языком осталось только 12,2 % школ — в то время как число этих лиц составляет 23,6 % всего населения УССР, по переписи декабря 1926 г.», — сделал вывод Ларин и призвал признать «несомненным извращением» такую практику проведения украинизации школ[715].

Одновременно продолжалась кампания против «шумскизма». Состоявшийся в феврале IX пленум ИККИ охарактеризовал группу Василькова — Турянского как выражающую «политические настроения верхушки мелкой буржуазии, кулачества и мелкобуржуазной националистической интеллигенции»[716]. На пленуме ЦК КП(б)У 12–16 марта 1928 г., обсудившем раскол КПЗУ, Каганович заявил, что сила Шумского — «это сила куркульства и мещанства, глубоко враждебных нам элементов»[717]. Одновременно с пленумом в марте «Бiльшовик України» опубликовал несколько статей на эту тему. Пятый номер вышел с передовицей под заголовком «Против предателей! Против раскольников! (К расколу в КПЗУ)». В статье говорилось, что Пилсудский, готовящий войну против УССР, пытается дискредитировать национальную политику КП(б)У, и «предатели, осуществившие раскол в КПЗУ, начали активно помогать в этом Пилсудскому»[718]. В этом же номере вышла еще одна статья, С. Викула, «О корнях национализма и оппортунизма в КПЗУ», в которой говорилось о влиянии идеологии национал-социалистов на КПЗУ в условиях задержки мировой революции и «усиления относительной стабилизации капитализма»[719]. В третьей статье Е. Гирчак указывал на влияние «мелкобуржуазной националистическо-шовинистической украинской стихии» на взгляды Шумского, «под знаком защиты которых произошел раскол в КПЗУ». При этом Шумскому помянули и его боротьбистское прошлое, назвав его текущие «ошибки» рецидивом старых ошибок[720]. В следующем, шестом номере журнала была опубликована речь Л. М. Кагановича на только что прошедшем партийном пленуме («Раскол в КПЗУ и национальная политика КП(б)У»). Каганович подчеркивал, что шатания в национальной политике приравниваются к «переходу на сторону смертельных врагов в украинском рабочем классе, нашей Республике, СССР и Коминтерне»[721].

«Уклонистам» пришлось каяться в оправдательных письмах. Первый текст был составлен 18 марта, после пленума ЦК КП(б)У. А. Я. Шумский, Г. Ф. Гринько и К. А. Максимович в письме в редакцию «Правды» признавали: «У каждого из нас были и есть некоторые разногласия с ЦК КП(б)У в области практического проведения национальной политики на Украине. Но мы решительно отвергаем наличие таких разногласий, которые давали хотя бы малейшее оправдание расколу или поднятой теперь группой Василькова — Турянского недопустимой кампании против политической линии КП(б)У в национальном вопросе»[722]. Письмо не опубликовали и потребовали внести «редакционные поправки»[723]. История вышла долгой: Шумский не соглашался с «правкой» и в июне 1928 г. даже попытался объяснить Бухарину как главному редактору газеты «Правда», что под очередным текстом подписаться не может. «Согласитесь, тов. Бухарин, что, пока я не сошел с ума, пока остаюсь идейным человеком и убежденным коммунистом, а не беспринципным шкурником и холуем, я не могу подписать такого документа не только потому, что я не хочу подписаться под приписанными мне тягчайшими обвинениями, которых я не заслужил, но и потому, что я считаю вредным для партии культивирование таких методов расправы и шельмования членов партии, какие применил в отношении меня ЦК КП(б)У»[724]. Впрочем, «каяться» Шумскому пришлось не раз, в том числе и после перевода Кагановича из Харькова в Москву. Так, 19 декабря 1929 г. он направил заявление в ИККИ, ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У с признанием ошибочной его позиции в вопросе украинизации[725].

Последний этап работы Кагановича в качестве генсека КП(б)У ознаменовался еще одним интересным событием в общественной жизни Украины. В январе-феврале на страницах партийной прессы появилась любопытная статья М. С. Волобуева на экономическую тему. Весьма возможно, что появилась она не случайно. Уже давно республиканская парторганизация мечтала получить определенные преференции в обмен на поддержку Сталина. Руководство УССР было озабочено вопросом о распределении финансирования в Союзе и бюджетных правах республики. И в период образования СССР и учреждения структуры власти единого государства, и позднее представители Украины пытались предложить свой вариант распределения властных полномочий. Однако точка в разногласиях не была поставлена, и в начале 1928 г. во втором и третьем номере журнала «Більшовик України» появилась статья молодого украинского экономиста «К проблеме украинской экономики». М. С. Волобуев поднимал вопрос о целостности украинского национально-хозяйственного пространства и о характере руководства промышленностью УССР. «Конечно, можно условно называть СССР „одной страной“, если речь идет о противопоставлении СССР как целого всему капиталистическому миру, — писал Волобуев. — Если же речь идет о внутренней характеристике экономики СССР — называть ее экономикой одной страны было бы большой ошибкой. Ведь такая постановка вопроса выявила бы непонимание того, что после революции украинская экономика перестала быть „придатком“ к русской, что эта экономика теперь равноправна…»[726]

Украинский экономист считал ошибочным подход Госплана СССР: этот высший хозяйственный орган рассматривал экономику Союза как единое целое, без деления на отдельные национальные народнохозяйственные комплексы. По мнению Волобуева, это было в корне неправильно, поскольку в этом случае Госплан забывал о перспективе. В будущем, как писал ученый, «национально-хозяйственные комплексы должны войти в состав мирового хозяйства» в соответствии с мировым разделением труда[727]. Вследствие такого неправильного подхода, писал Волобуев, общесоюзные органы рассматривали экономические организации национальных республик как «подведомственные им организации», а не как часть национального хозяйственного организма[728]. Харьковский экономист считал также необоснованным распределение союзного бюджета, поскольку прибыль от украинской экономики шла на союзные нужды, а не на развитие УССР[729].

Волобуев считал необходимым исправить отмеченные им ошибки хозяйствования. Прежде всего, предлагалось в статье, руководство народным хозяйством УССР должно принадлежать украинским экономическим центрам, а за союзным Госпланом необходимо оставить общие директивные функции. Последней инстанцией в утверждении украинского бюджета должен был стать ВУЦИК. Волобуев подчеркивал, что доходы от украинской экономики должны использоваться на нужды республики. Волобуев требовал также установления контроля за деятельностью союзных органов со стороны республиканских органов власти[730].

Статья стала предметом дискуссии в харьковском Институте марксизма, а в шестом номере журнала «Більшовик України» появилась статья Н. А. Скрыпника под говорящим названием «По поводу экономической платформы национализма». Скрыпник доказывал, что Волобуев «дает антиленинскую теорию, с которой можно бороться против КП(б)У, ВКП и Коминтерна и дальше проводить свою отравляющую работу среди рабочих и крестьян Западной Украины»[731]. Вывод был категоричен: «Кто стоит на позиции противоположности интересов Украины и СССР, тот сторонник или русского, или украинского национализма»[732]. В том же духе была выдержана еще одна статья, помещенная — в порядке дальнейшего обсуждения статьи Волобуева — в том же номере журнала под названием «Новейшая „теория“ советской экономики». По словам ее автора, Л. Перчика, «основное в теории советской экономики тов. Волобуева — это экономический национализм, который подкапывается под единство экономики СССР»[733].

Современные украинские историки пришли к выводу, что печать статьи была заранее запланированной акцией. Одни считают, что статья была помещена, чтобы спровоцировать, дать еще один импульс борьбе против «национального уклона»[734]. Другие подчеркивают, что появление статьи согласовывалось, а ее содержание было созвучно настроениям украинского руководства, которое решило использовать «волобуевщину» в борьбе с централизаторскими устремлениями Москвы и добиться увеличения финансирования Украины в годы первой пятилетки[735].

Как бы то ни было, статья появилась не случайно. К тому же завершающий этап пребывания Кагановича на посту главы КП(б)У ознаменовался еще одной — очередной — попыткой добиться расширения территории республики. В мае 1927 года добиться от ЦК ВКП(б) создания комиссии не удалось, и в марте 1928 года Совет национальностей по инициативе Н. А. Скрыпника начал масштабное исследование положения украинцев в РСФСР[736], а через пару месяцев Политбюро ЦК КП(б)У вновь обратилось к вопросу о границе между УССР и РСФСР. Пользуясь тем, что в центре началась подготовка к созданию Центрально-Черноземной области (ЦЧО), Харьков выдвинул территориальные претензии на часть Воронежской и Курской губерний. 18 мая украинское Политбюро рассмотрело подготовленный проект докладной записки в ЦК ВКП(б). Украинские лидеры ссылались на «грубое извращение национальной политики партии по отношению к украинскому населению в Курской и Воронежской губерниях»: как доказывал Скрыпник, украинизация там якобы не проводилась[737]. К тому же, по мнению республиканских лидеров, в экономическом плане указанные территории имели «гораздо больше общих черт с приграничными округами УССР». Таким образом, заключало украинское Политбюро, «проведение государственной границы между УССР и РСФСР по этнографическому принципу вполне совпадает с сельскохозяйственными и экономическими районами»[738].

Республиканское руководство обратились со своими требованиями в Секретариат ЦК ВКП(б), куда и было отправлено соответствующее письмо[739]. Впрочем, и в этот раз Харькову не удалось добиться желаемых результатов. 24 мая 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б), рассмотрев «вопросы ЦК КП(б)У», постановило «признать нецелесообразным в данный момент предложение украинцев о присоединении к Украине некоторых уездов Курской и Воронежской губерний»[740]. Стоит признать, что активный сторонник расширения территории УССР Скрыпник решением центрального руководства не удовлетворился и, уже после перевода Кагановича в Москву, 14 декабря 1928 г., написал статью «О границах УССР», в которой отстаивал необходимость расширения территории Украины. Как писал Скрыпник, «никакие принципиальные соображения не служат доказательством того, что УССР не может занимать общую совокупность территории с украинским большинством населения, а обязана ограничиваться дореволюционными „малороссийскими“ губерниями плюс Новороссия»[741]. Точку в вопросе о судьбе пограничных с УССР российских районов поставил Сталин во время своей встречи с украинскими писателями 12 февраля 1929 г. Как заявил генсек, «этот вопрос несколько раз обсуждался у нас», и решено было ничего не менять: «слишком часто меняем границы — это производит плохое впечатление и внутри страны, и вне страны»[742]. Было упомянуто также, что у «некоторых русских это (изменение границ. — Е. Б.) вызывает большой отпор», и с этим «надо считаться». «У нас каждый раз, когда такой вопрос ставится, начинают рычать: а как миллионы русских на Украине угнетаются, не дают на родном языке развиваться, хотят насильно украинизировать и т. д.»[743], — рассуждал Сталин. Но, с точки зрения вождя, в СССР нет никаких границ: «С точки зрения национальной культуры, и с точки зрения развития диктатуры, и с точки зрения развития основных вопросов нашей политики и нашей работы, конечно, не имеет сколько-нибудь серьезного значения, куда входит один из уездов Украины и РСФСР»[744].

Последние месяцы работы Кагановича на Украине пришлись на сложный период в истории страны, когда стали обозначаться и новые тенденции, обусловленные централизаторскими усилиями сталинского руководства, стремившегося сделать из партийных и общественных организаций послушных исполнителей принятых «наверху» решений, изолировав потенциальных противников режима. В стране был «раскрыт» ряд дел о вредительстве «спецов» и антисоветских буржуазных партий, направленных против остатков дореволюционной интеллигенции — прежде всего технической и научной.

Печально знаменитый судебно-политический процесс по делу «Об экономической контрреволюции в Донбассе» (так называемое «Шахтинское дело») прошел в Москве с 18 мая по 6 июля 1928 г. Первые аресты техников, инженеров и управленцев Донецко-Грушевского рудоуправления «Донугля» пришлись на лето 1927 г., следующая серия арестов состоялась осенью и зимой. 27 февраля 1928 г. секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) А. А. Андреев проинформировал Сталина о крупном «заговоре». Как считают специалисты, «Андреев поступал в данном случае как опытный и расчетливый бюрократ, давший понять, что расследование вышло за пределы Северного Кавказа и затрагивает лиц, работающих в аппаратах „Донугля“ (Украина) и ВСНХ (Москва)»[745]. В начале марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило придать делу широкий размах, и начались форсированные следственные действия. На март-апрель 1928 г. приходится так называемый «ростовско-украинский этап» дела, на котором к следствию подключились, а затем стали доминировать украинские и частично московские чекисты[746]. Центр следствия «фактически переместился из Ростова-на-Дону в Харьков, где находилось правление „Донугля“, сотрудники которого якобы руководили вредительством в Донбассе и осуществляли при этом связи с Москвой („Московский центр“) и заграницей»[747].

В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР появился пункт «Русская общественность о Шахтинском деле». В документе за 1–7 апреля 1928 г. чекисты передавали свои наблюдения за настроениями инженерно-технических кругов Донбасса. Так, «профессора Герчиков, Конюхов, Курбатов, инженер Рутченковского управления Васюткин, главный строитель Сталинского комбината Воробьев, окружной строитель Зайцев, секретарь Буденовской Инжсекции Згиник, главный электрик Трухманов и ряд других высказывали такое мнение: „Шахтинское дело дутое. Это определенный поход против интеллигенции, в частности, против техперсонала, наподобие еврейских погромов, устраивавшихся полицией“»[748].

Андрей Андреевич Андреев (1895–1971) — российский революционер, советский партийный и государственный деятель

Ситуация для украинского руководства обострялась тем, что техническая интеллигенция отрицательно относилась к украинизаторским усилиям руководства. Так, в конце декабря 1927 г. инженеры киевского Комхоза выступили с коллективным протестом, который был расценен ГПУ как выступление «против украинизации вообще». При этом документ подписали 175 человек, а аналогическое заявление подписали 15 инженеров-химиков. «Выдвигается положение, что к инженерам нужен особый подход при проведении украинизации, что инженерам для поднятия своей квалификации нужно изучать другие языки, — отмечали сотрудники ГПУ УССР. — И далее: государство приглашает из-за границы инженеров, абсолютно не знающих не только украинского, но и русского языка. Бережное отношение к инженерам должно быть тем более, что для досконального изучения какого-нибудь языка требуется многолетняя работа, которую ни материальные средства, ни время не позволяют им проводить и проч.». Требования сводились к следующему: 1) от инженеров не требовать знаний 1-й категории («не обязаны знать „на пять“, хорошо и „на три“»), 2) прекратить ежегодные проверки, 3) лица, получившие уже раз 1-ю категорию, не должны больше подвергаться проверкам, 4) плата за экзамены с экзаменующихся недопустима[749].

«Шахтинское дело» весьма обеспокоило партийное руководство, и на апрельском пленуме ЦК ВКП(б) 1928 г., помимо проблемы хлебозаготовок, обсуждались также практические мероприятия по ликвидации недостатков, обнаруженных в связи с «Шахтинским делом», в том числе замены буржуазных специалистов пролетарскими. Во время обсуждения первого вопроса В. Я. Чубарь заявил, что «обстановка, в которой проводились хлебозаготовки, — самообложение, распространение займа, перегибы, ошибки… — благоприятствовала росту антисоветских организаций». В итоге «на почве этого нажима спекулируют политические акулы, мобилизуют силы, и у нас на Украине мы имеем колоссальный подъем всех контрреволюционных организаций — националистических, эсеровских, махновщины»[750]. Всплыла и фамилия Волобуева. Д. З. Лебедь, упомянув «попытки кулака перейти в наступление», не преминул заметить, что «помимо общих трудностей у них на Украине имеются специфические трудности, национальные», «рецидивы, скажем, волобуевского порядка, когда сейчас на Украине один „экономист“ Волобуев предлагает реформировать наш Советский Союз в таком направлении, чтобы передать руководство всем без исключения хозяйством и промышленностью, в том числе Донбасс, Югосталь, железные дороги, в ведение украинских центров»[751]. «Поэтому, кроме всех задач, вытекающих из решения пленума, перед украинскими товарищами стоит задача покончить с этими искривлениями, как покончили в свое время с русотяпскими настроениями. Ибо волобуевские настроения захватывают целые круги интеллигенции и украинской молодежи. Это возрождающиеся петлюровские контрреволюционные настроения, пытающиеся разъединить союз трудящихся»[752], — подчеркнул Лебедь.

Во время обсуждения «шахтинского дела» особое внимание было уделено вопросу о кадрах. Как подчеркнул А. И. Рыков, «особым вопросом в связи с делом Донбасса является вопрос о специалистах, который теперь вновь получил большое общеполитическое значение»[753]. Не менее категоричен был и Л. М. Каганович: «Я считаю, что вопрос о кадрах, вопрос о подборе людей, наряду с вопросом о контроле над проведением в жизнь наших решений, является центральным в наших выводах по шахтинскому делу»[754].

Встал вопрос и о передаче нескольких втузов из ведения республиканских наркоматов просвещения ВСНХ СССР. Решение тогда так и не было принято, поэтому сочли необходимым создать специальную комиссию. Комиссия, а затем Политбюро и июльский пленум ЦК приняли решение передать 6 втузов и 5 техникумов в ведение ВСНХ СССР, 2 втуза — НКПС. Протесты представителей наркоматов просвещения РСФСР и Украины не были приняты во внимание[755]. Как заявил на июльском пленуме Скрыпник, если передавать втузы, «так почему же передавать в ведение ВСНХ СССР»? «Как будто было бы вполне нормально, чтобы под общим руководством ВСНХ СССР сим делом ведали бы ВСНХ РСФСР, а у нас ВСНХ УССР», — считал представитель Украины[756]. Скрыпник опасался, что при передаче втузы будут «деукраинизированы и русифицированы»[757].

* * *