Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Для демократически настроенной молодежи, шедшей сестрами милосердия и медбратьями на фронт, Красный Крест был «классово чуждой» организацией, порождал социальные стереотипы, вследствие чего предпочтение отдавалось земским и городским медицинским учреждениям. Работавший медбратом от Земгора Д. Фурманов характеризовал Красный Крест как «гнездо бюрократизма, пустую аристократическую шайку», отмечая, что «там встречались графини, княжны, особы высокого полета, а наш демократический состав уже по одному этому косо смотрел на Красный крест»[272]. Современники замечали, что между дворянскими, земскими благотворительными организациями и Красным Крестом существовала не совсем здоровая конкуренция, за которой могла скрываться ревность и зависть возглавлявших эти организации лиц. Тем самым, несмотря на определенное единение общества в деле помощи фронту, раненым, беженцам, социально-политические противоречия полностью преодолены не были, и система благотворительности демонстрировала общественный раскол.

Чем дольше затягивалась война, ухудшалась экономическая ситуация в империи, тем больше снижался энтузиазм россиян и меньшими становились частные пожертвования армии. За годы войны изменилась структура пожертвований: если в первый год основная часть предназначалась для фронта, то с 1915 года значительная часть идет на организацию сиротских приютов, военных госпиталей, домов инвалидов, на помощь беженцам. В ряде регионов беженство оборачивалось настоящей гуманитарной катастрофой, справиться с которой усилиями одних общественных, частных организаций было невозможно.

Необходимо отметить, что мотивы благотворительности были разнообразны, и далеко не все они соответствовали патриотическому поведению. Кто-то занимался благотворительностью из филантропических побуждений, из-за искреннего сострадания, для кого-то, прежде всего высокосветских особ, благотворительность превращалась в своеобразную дань моде. Императорская семья пропагандировала благотворительность (сестрами милосердия работали императрица Александра Федоровна и ее старшие дочери, императорская семья жертвовала деньги и собирала вещи для фронта), в результате чего некоторые верноподданные под воздействием монаршего примера также посвящали часть своего времени этой работе. Мода на благотворительность как новую форму светского времяпрепровождения была высмеяна художником Н. Ремизовым (Ре-Ми), нарисовавшим карикатуру «Свежее зрелище», на которой были изображены дама с господином в кабриолете. Дама обращалась к своему спутнику: «Ах, Серж! У вас золотая голова: сегодня все театры закрыты, а вы так удачно придумали – ехать смотреть беженцев!»[273]

Некоторые предприниматели вынужденно отдавали свои помещения под благотворительность из-за давления властей. В ряде городов главноначальствующие предлагали клубам и прочим организациям предоставлять помещения для раненых, угрожая закрытием. Нередко лицам с немецкими или еврейскими фамилиями, которых в условиях массовой шпиономании начинали подозревать в неблагонадежности, приходилось таким образом откупаться от общественных подозрений. Например, в условиях усиливавшейся критики кинопредприятий, обвинявшихся в разлагающем влиянии на население (некоторые губернаторы и архиереи призывали к запрету кинематографа), ряд электротеатров под угрозой закрытия был вынужден устраивать в своих помещениях благотворительные вечера, жертвовать часть своих доходов соответствующим организациям.

Другим мотивом благотворительности была корысть, жажда наживы на чужом горе. Некоторые молодые люди шли в санитары, чтобы расхищать продукты, предназначенные для раненых, а также спирт, резко поднявшийся в цене после введения сухого закона. Молодой врач Ф. О. Краузе писал в августе 1914 года из действующей армии: «Что для многих коллег война – это только способ всякими путями урвать от казны лишний кусок, это верно»[274]. Генерал Н. А. Епанчин расследовал в Киевском военном округе дело чиновника А. Мошина, который под видом организации благотворительных аукционов выпрашивал у известных художников картины, этюды. Письма художникам под видом сестры милосердия писала его сожительница. Уполномоченный Красного Креста присяжный поверенный Я. М. Рагинский приобрел крупную партию полушубков по цене 8 рублей 50 копеек – 8 рублей 95 копеек за штуку, а сдал на склад по цене 10 рублей 50 копеек, заработав на этом несколько десятков тысяч рублей.

М. М. Пришвин в «Дневниках» записал в начале 1916 года случай, как один генерал организовал продажу звезд в пользу некоего петроградского благотворительного учреждения. Звезды стоили по 25 рублей за штуку, их охотно приобретали купцы:

Диплом на право ношения звезды на груди генерал обещался дослать. Многие покупали звезды, одни по тщеславию, другие, чтобы отвязаться, у третьих было заведено, как покажется благотворитель-генерал – давать без прекословия, не раздумывая. Звезд купцы понакупили очень много, и генерал увез многие тысячи. И вскоре уже тому-другому приходят дипломы на право ношения звезды, как вдруг всех звездоносцев пригласили к судебному следователю, отобрали показания о благотворительном генерале и звезды стали отбирать назад.

Оказалось, что деньги так и не дошли до благотворительного учреждения. «Звездоносцы» были этим очень расстроены и отказывались снимать звезды, настаивая на том, что они за них честно заплатили.

На общей волне помощи фронту форма медсестры помогала собирать пожертвования, поэтому в разных уголках империи появлялись женщины-мошенницы, наживавшиеся на благотворительности. Однако наиболее «отважные» дамы шли еще дальше и помимо образа медсестры присваивали себе имена великих княжон. В форме медсестры сойти за Ольгу Николаевну или Татьяну Николаевну было куда легче. «Саратовский листок» приводил резонансную историю похождений крестьянки Елизаветы Базарновой, которая выдавала себя за великую княжну Ольгу Николаевну и в одежде сестры милосердия собирала пожертвования на военные нужды. Базарнова предпочитала «работать» в небольших деревнях, заранее отправляла в сельские управы телеграммы о «высочайшем визите», но в конце концов в мае 1915 года была арестована в колонии немецких переселенцев Голом Карамыше. Первые подозрения в адрес самозванки возникли, когда она приехала в колонию не на автомобиле, а в таратайке на земских лошадях. Встречавшие «княжну» голокарамышинцы решили, что это фрейлина из свиты, и не последовали за Базарновой. Авантюристка же поднялась в управление, представилась, после чего ее отвели обедать. За обедом она даже не сняла пыльное пальто, а после обеда решила поговорить с народом, продемонстрировав свое косноязычие. Позже выяснилось, что она и писать не умеет[275]. Поволжские немцы разоблачили самозванку и выдали властям.

Добровольчество: вольноопределяющиеся и охотники, мужчины и женщины

Несмотря на то что мобилизационный план по набору новобранцев был выполнен, с первых недель войны обнаружились явления, противоречившие официальным заявлениям о патриотическом настрое мобилизованных. Отправленные в действующую армию после присяги новобранцы, случалось, убегали целыми вагонами. Начальник штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта М. В. Алексеев отмечал, что побеги нижних чинов с поездов в 1914 году составляли 20 %. Часто побеги носили коллективный характер. Иногда в дезертиры подавались 500–600 человек – более половины ехавших в железнодорожном составе[276]. Некий прапорщик Соколов, отправлявший маршевую роту из Калуги, радовался, что из 250 солдат убежали лишь 30[277]. По мере затягивания войны дезертирство только усиливалось, что вынудило военные власти с ноября 1915 года формировать конные летучие отряды для поиска дезертиров. Другой формой уклонения от участия в боевых действиях было саморанение, также носившее массовый характер. Среди наиболее распространенных случаев членовредительства были: самострельство, отрубание пальцев, впрыскивание под кожу раствора карболовой или азотной кислоты. В некоторых партиях призывников, прибывавших на медицинское обследование от уездных воинских начальников, насчитывалось до 12 % симулянтов[278]. И это не считая тех, кто смог нелегально купить себе «белый билет», стоивший около 500 рублей (при среднем годовом заработке рабочего чуть более 300 рублей).

Подобное антипатриотическое поведение россиян отчасти компенсировалось добровольчеством, искренним желанием защитить свою родину. О том, что многие подданные, не дожидаясь призыва, сами отправлялись к воинскому начальству, регулярно сообщали газеты. Хотя общей статистики добровольцев не велось, движение носило массовый характер. В соответствии с законодательством добровольчество в России существовало в двух формах: вольноопределяющиеся и охотники. В вольноопределяющиеся записывались те, кто, имея определенный образовательный ценз, подлежали призыву, но отправлялись служить, не дожидаясь жеребьевки. Охотниками шли те, кто не подлежали призыву или подлежали, но не проходили по уровню образования в вольноопределяющиеся. Как правило, среди вольноопределяющихся преобладали студенты. Несмотря на то, что те и другие считались добровольцами, между ними была определенная статусная разница: вольноопределяющиеся могли самостоятельно выбирать себе для службы род войск и через год получали право сдачи экзамена на чин прапорщика. Более высокий статус вольноопределяющегося подчеркивался нашитым вокруг погон трехцветным кантом, что выделяло его из всей массы рядовых солдат.

Однако если общество с восторгом относилось к добровольцам-вольноопределяющимся, а офицеры в частях обращались к ним на «вы» и избегали рукоприкладства, со стороны рядовых солдат отношение к ним было настороженное. Оказавшиеся не по своей воле на фронте крестьяне, вынужденно бросившие своих жен и детей, часто не понимали мотивов добровольцев, считая их карьеристами. Видя в вольноопределяющихся будущих офицеров, солдаты из беднейших слоев вели себя настороженно, избегая откровенных разговоров. Для адаптации в солдатском коллективе некоторые вольноопределяющиеся вынужденно снимали канты со своих погон, скрывая собственный статус от основной массы сослуживцев. Для производства в унтер-офицеры вольноопределяющиеся и прочие желающие после года службы должны были пройти обучение в учебных командах. Солдат учебных команд, впрочем, как и унтер-офицеров, также недолюбливали, считали карьеристами, называли «дядьками», которые в казармах избивают новобранцев[279].

Сестра милосердия Х. Д. Семина, работавшая на Кавказском фронте, отмечала психологические особенности добровольцев: некоторые из них после первых боев срывались, не выдерживая стрессовой ситуации, и просились домой, считая, что раз они добровольно пришли, то могут передумать и так же добровольно вернуться домой. Вероятно, Семина имела в виду охотников, которые изначально не подлежали призыву. Призванные на войну крестьяне в этом смысле отличались тем, что фаталистично относились к своей судьбе, не считая себя ее хозяевами и демонстрируя тем самым бо́льшую покорность. Конечно, были примеры и обратного, особого рвения, геройства, о чем регулярно сообщала пропаганда. Случались на почве чрезвычайного рвения и курьезы, приводившие к инверсиям статусов доброволец – дезертир. Так, например, в мае 1915 года «Саратовский листок» опубликовал заметку о незадачливом добровольце: отправившись по патриотическим мотивам на войну, он, просидев несколько месяцев в своей части в тылу, самовольно оставил ее и бежал на фронт, где был пойман в качестве дезертира и помещен под арест. Но подобные случаи были редкостью.

Патриотизм отдельных добровольцев в ряде случаев обнаруживает лишь рассудочные основания при явных проблемах с эмпатией. Желание бить немцев в них сочеталось с отсутствием сострадания к соотечественникам-беженцам или оставшимся без кормильцев солдаткам. Вот как И. Зырянов описывал своего знакомого студента юридического факультета, пошедшего вольноопределяющимся:

Патриот. Крепко и убежденно ругает немцев. Пламенно любит французов. Читает в оригинале Бодлера, Мюссе, Гюго. Считает себя западником, передовым человеком… Показывая пальцем на всхлипывающих у воинского присутствия баб, он с жаром заговорил: – Какое жалкое создание эта русская баба!.. Я вот смотрю на них из окна каждый день и думаю: не ошибка ли природы? Зачем, для чего они живут на свете? Ходят по городу и канючат вместе с ребятами. Кого это трогает? Плачущая баба «заслуживает не больше внимания, чем босой гусь»[280].

Как и в случае с благотворительностью, мотивы добровольчества были разные. В вольноопределяющиеся могли пойти из-за желания выбрать более безопасный или, наоборот, престижный род войск. Для кого-то армия представлялась социальным лифтом или возможностью существования за казенный счет. Случалось, что некоторые добровольцы, кому во время службы не удавалось подняться по карьерной лестнице, подделывали документы офицеров и по ним устраивались в городах, получая офицерское довольствие. Так, например, крестьянин Радомской губернии Александр Вядерный, отправившийся в армию охотником, после увольнения присвоил себе звание прапорщика, а заодно и титул князя. Весьма колоритную парочку заметил 1 марта 1915 года в Петрограде прапорщик 347-й пешей Новгородской дружины Холодковский. Он обратил внимание на неизвестного нижнего чина в какой-то странной форме с двумя Георгиевскими крестами и в сопровождении весьма подозрительной сестры милосердия. На требование офицера предъявить удостоверение на право ношения Георгиевских крестов нижний чин сказал, что он из комендантского управления, а когда офицер пригласил его следовать за ним в комендантское, сорвал с себя кресты и бросил в снег. Задержанный оказался добровольцем Гаврилом Матвеевым, а бывшая с ним «сестра милосердия» – женщиной легкого поведения. Проститутки в форме сестер милосердия ревностно охраняли свои территории. В декабре 1915 года в Москве на Тверской проститутка Козельская набросилась на женщину-доброволицу Белобородову, которая в шинели и с Георгиевской медалью прогуливалась вместе с вольноопределяющимся. Козельская, по всей видимости, приняла ее за конкурентку[281].

В этом отношении выгодно отличалось добровольчество студентов, в котором сильны были идеалистические основания, свойственные юности. Тридцатого сентября 1914 года вышло положение Совета министров, отменявшее студенческие отсрочки от призыва в армию, что было встречено студентами с энтузиазмом: 8 октября студенты Университета вместе с ректором пропели национальный гимн и «Спаси, Господи», после чего вышли из здания и с пением песен и национальными флагами в руках направились по Дворцовому мосту через Сенатскую площадь к Зимнему дворцу. К ним присоединились студенты Политехнического института, Лесного, курсистки петроградских женских курсов. На Дворцовой площади толпа студентов при пении «Спаси, Господи, люди твоя» «как один человек пала на колени»[282]. При этом некоторые студенты в своих письмах объясняли родным причины своего патриотического поведения. Так, петроградский студент рассказывал о прошедшей манифестации:

Говорилось много на тему «мы умрем», но когда кто-нибудь произносил слово «государь», – раздавались свистки и громкие голоса протеста. На тему «умрем» один студент произнес речь, в которой сказал, что «мы идем на войну, повинуясь силе, но будем умирать не за настоящую Россию, а за Россию будущую».

В 1914 году на фронте оказались примерно 8 % студентов от общего числа обучавшихся, включая тех, кто пошел вольноопределяющимися. По понятным причинам вольноопределяющихся было значительно меньше, чем тех, кто отправлялся на фронт по жеребьевке (в ряде университетов – менее 10 % от всех призванных студентов). При этом студентов-добровольцев по решению попечительского совета университета могли освободить от платы за учебу, и во все время службы им выплачивалась стипендия.

Часть студенчества, которой по жеребьевке не пришлось идти в армию, стремилась попасть на фронт по идейным соображениям: увлеченные социалистическими идеями, они желали быть поближе к народу, особенно к «человеку с ружьем», чтобы изучить настроения масс. Хотя отмена отсрочек была встречена российским студенчеством в целом с пониманием, она содержала в себе положение, которое провоцировало новый виток конфликта между студенчеством и властью: в то время как русских православных студентов, а также католиков, лютеран и мусульман принимали в военные училища, где они могли получить офицерский чин, студенты-евреи, даже православного вероисповедания, вынуждены были идти на фронт обычными рядовыми. Еврейский вопрос остро стоял среди образованной части российского общества, оставаясь принципиальным в его взаимоотношениях с властью.

Однако патриотический энтузиазм студентов продержался недолго, иссякнув к весне 1916 года. В Московском университете в марте 1916 года пришлось проводить жеребьевку для отправки на фронт лишенных отсрочек студентов, так как на весь вуз нашлись только 17 добровольцев. Тринадцатого апреля в Харькове произошла массовая манифестация студентов первого и второго курсов, призванных для отбывания воинской повинности. Толпа студентов двинулась по главным улицам города с пением «Рабочей Марсельезы» и плакатами «Долой полицию!», «Долой жандармов!», «Требуем для товарищей-евреев прав поступать прапорщиками в ряды армии!». Ненависть к полицейским и жандармам подкреплялась предоставлявшимся им освобождением от призыва, в результате чего к полиции относились не только как к «фараонам»-карателям, но и как к предателям-уклонистам. Конные городовые пытались нагайками разогнать студентов, но манифестации продолжались до позднего вечера. Перемены настроений касались всего общества. Осенью 1916 года некий поручик Новиков писал из действующей армии своей знакомой в Орловскую губернию:

Тяжелая картина русского разлада, краха власти больно отзывается на душе. Я не из «квасных» патриотов, многое меня не удовлетворяло ни раньше, ни теперь. Сам я от родины имел больше горького, чем сладкого. И все-таки я пошел добровольцем на войну. Теперь этот патриотизм, жизнь на пользу родины стали обманчивы. Чаще и чаще всего выходит так, что тебя заставляют по-рабски служить лицам, а не делу.

Особое место в истории Первой мировой войны занимает женское добровольчество. Формально женщины не могли воевать в русской армии, но по высочайшему соизволению делались исключения. Уже в первые месяцы войны некоторые женщины, распропагандированные патриотическими лозунгами, выступили с инициативой разрешить женщинам отправляться на фронт не только врачами, медсестрами и санитарками, но и солдатами. С инициативой создания отряда амазонок выступила слушательница Бестужевских курсов Петрограда С. П. Юрьева, которая через газеты обратилась с письмом-призывом:

В эпоху, которую мы переживаем, эпоху великой европейской войны, все стремятся принести на алтарь отечества свои силы, все стараются дать хоть что-нибудь своей родине. Мы, женщины, тоже не хотим оставаться праздными зрителями великих событий – многие из нас идут в ряды войск сестрами милосердия, чтобы облегчать, по мере сил своих, страдания раненых героев. Я тоже горю желанием быть полезной дорогой родине, но я не чувствую призвания быть сестрой милосердия – я хочу идти добровольцем в действующую армию и прошу богатых людей откликнуться на мой призыв и дать мне необходимые средства на исполнение моей заветной мечты – образование отряда амазонок, воинов-женщин… Я хочу пролить кровь за отечество, отдать свою жизнь родине![283]

Если Юрьевой не суждено было попасть на фронт в качестве амазонки, то мечты увлекавшейся авиацией княгини Е. М. Шаховской, как первоначально казалось, были готовы осуществиться. Княгиня была известна как первая в мире женщина, исполнившая петлю Нестерова, причем диплом летчицы она получила в немецкой летной школе, но с началом войны заразилась германофобией. В августе 1914 года она рассуждала в частном письме:

Пока он (тевтон. – В. А.) будет в Европе, снова и снова будет возникать война за войной. Нельзя ли отправить всех их в Африку. Пусть они цивилизуют там негритян, если только германская цивилизация окажется выше негритянской, в чем позволительно усомниться.

Шаховская подала ходатайство об отправке в действующую армию в качестве летчицы на высочайшее имя, и в декабре 1914 года она была определена в Ковенский авиационный отряд, где получила звание прапорщика. Однако вскоре по злой иронии судьбы Шаховскую обвинили в шпионаже в пользу Германии и приговорили к высшей мере наказания. Правда, личным распоряжением императора княгиня была помилована, тем не менее с авиацией ей пришлось расстаться.

Те женщины, которые не рассчитывали получить высочайшее разрешение, иногда переодевались в мужское платье и тайно проникали в действующую армию. Такие истории широко освещались российской прессой. В ряде случаев авторы публикаций явно увлекались полетом собственной фантазии. Так, «Русское слово» со ссылкой на «Киев» опубликовало заметку о доброволице Тычининой, которая получила отказ на сборном пункте и, срезав косу и переодевшись в солдатскую амуницию, уехала с вокзала вместе с запасными. Тычинина участвовала в боях у Островца, Опатово и Сандомира, получив якобы шесть пулеметных ран в грудь (sic!). И лишь после того, как она попала в лазарет «Утоли моя печали» в Москве, была раскрыта ее личность[284].

Мотивы у женщин, стремившихся на фронт, были разные. Если слушательниц высших женских курсов можно заподозрить в искреннем патриотизме, то в других случаях определяющим был личный интерес – желание вырваться из опостылевшей действительности. В качестве примера можно привести известный случай Марии Бочкаревой, ушедшей добровольцем на фронт осенью 1914 года. Война застала ее в Иркутской губернии, куда она отправилась в добровольную ссылку за своим гражданским мужем Яковом Буком. Однако тот стал пить, избивать жену, несколько раз чуть не убил, в результате у нее возникло желание бежать от него (как она бежала от официального мужа). Начало войны дало повод. Бочкарева вспоминала впоследствии:

Покинуть Яшу ради собственного блага казалось мне почти немыслимым. Но оставить его и пойти на фронт во имя бескорыстного самопожертвования – нечто совершенно иное. Идея отправиться на войну все сильнее и сильнее овладевала всем моим существом, не давая покоя[285].

Бочкаревой казалось, что начавшаяся война откроет для нее двери к новой жизни, в том числе поможет искупить некоторые грехи юности (соучастие в грабежах, прелюбодеяние и проституцию, покушения на убийство). У Марии «возникло неясное предчувствие того, что к жизни пробуждается новый мир, очистившийся от скверны, более счастливый и близкий к Богу». Очевидно, что эмансипированной столичной курсисткой Юрьевой и оказавшейся в сибирской ссылке крестьянкой Бочкаревой двигали разные мотивы. При этом общим оказывалось восприятие начавшейся войны как начала эпохи, открывавшей новые горизонты. Тем самым война способствовала распространению милленаристских ощущений, для одних связанных с чувством страха перед приближающимся концом, для других – с восторгом в предчувствии начала новой жизни. Эти ощущения получили более осознанное, идейное оформление чуть позже – в годы революции и Гражданской войны. Однако, говоря о женском добровольчестве, нужно учитывать, что в ряде случаев оно было вызвано проблемами в личной жизни, бытовой неустроенностью и порой являлось бегством, способом ухода от тяжелой жизненной ситуации.

Земгор и военно-промышленные комитеты в помощи фронту и тылу: от патриотической мобилизации к патриотической тревоге

В конце июля – в начале августа 1914 года по инициативе органов местного самоуправления (съезда уполномоченных губернских земств и московской городской думы) возникают две общественные организации, призванные помочь стране в военное время, – Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам (ВЗС) и Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам (ВСГ). Оба они были основаны в Москве, что символически превращало ее в столицу общественной жизни и противопоставляло чиновничьему Петрограду.

Тем не менее ВЗС и ВСГ действовали в тесном контакте с правительством. Оба союза довольно быстро были легализованы высочайшим решением (хотя законодательно до конца так и не были оформлены), их члены вошли в состав Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, под председательством императрицы Александры Федоровны, а также в состав Красного Креста. Показательно, что, несмотря на всеобщее патриотическое воодушевление членов ВЗС и ВСГ, уже в августе 1914 года обнаружились признаки будущих политических конфликтов: члены курского земства, где доминировали соратники Н. Е. Маркова 2-го – черносотенца, радикального представителя национал-патриотических сил, – отказались вступать в ВЗС, во главе которого оказался близкий к кадетским либерально-патриотическим кругам князь Г. Е. Львов. Однако Николай II во время посещения Москвы принял Г. Е. Львова в Кремле и в ответ на заверения последнего в преданности передал благодарность и пожелание успеха всем деятелям ВЗС. Учредительный съезд ВСГ начался с заслушивания стоя текста верноподданнической телеграммы, которую намеревались отправить императору. Входившие в состав союзов представители оппозиционных партий временно отказались от политической борьбы и под лозунгами «Всё для фронта! Всё для победы!» сконцентрировались на решении насущных вопросов.

Первоначально деятельность союзов была ограничена помощью раненым воинам (хотя изначально в планы их создателей входил широкий круг вопросов, включавший борьбу с дороговизной, снабжение продовольствием, топливом, строительными материалами), но по мере затягивания войны и выявления сложностей в разрешении возникающих проблем государственными структурами компетенция союзов расширялась. Общественные организации начали формирование питательных пунктов, госпиталей, санитарных поездов, заготавливали белье и теплые вещи для фронта. Важно, что ВСГ и ВЗС действовали в тесном контакте с военными властями: в ряде случаев союзы выполняли прямые просьбы Генерального штаба и командующих армий по открытию полевых госпиталей на определенных участках прифронтовой полосы, созданию врачебно-питательных отрядов, поставках передвижных бань для солдат и пр. Большое внимание организации отводили подготовке медперсонала. С начала 1916 года ВСГ и ВЗС организовали в Москве при университете им. А. Л. Шанявского курсы общей и ортопедической хирургии. Бюрократизированный государственный аппарат был не способен своевременно решить многие из насущных вопросов, ставившихся затяжным характером войны, с которыми справлялись ВСГ и ВЗС. При этом, несмотря на частные пожертвования, основное финансирование деятельности союзов шло из государственного казначейства.

Несмотря на успехи деятельности союза, правительство ограничивало их компетенцию, игнорируя ряд исходящих предложений по мобилизации промышленности, созданию более эффективной системы здравоохранения. Активная работа союзов повышала не только их общественную роль, но и со временем наделяла определенным политическим потенциалом; ходили разговоры о том, что союзы могут сформировать свое правительство. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков выступал за ликвидацию союзов, так как считал их государством в государстве. Ставка Верховного главнокомандующего, наоборот, защищала союзы, видя реальные плоды их работы. Весной – летом 1915 года после начавшегося отступления русской армии, раздутой военными властями шпиономании (самым громким процессом которой стадо дело полковника С. Н. Мясоедова), увольнения военного министра В. А. Сухомлинова в обществе растет патриотическая тревога. Результатом стала дальнейшая консолидация общественно-патриотических сил страны, однако теперь направленная на получение определенных прерогатив от власти. В июле 1915 года ВЗС и ВСГ, решив централизовать свою работу по помощи фронту, сформировали Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов (Земгор). В июле 1915 года во время проходившего IX съезда промышленности и торговли родилась идея создания военно-промышленных комитетов (ВПК), главной задачей которых объявлялась ликвидация снарядного голода армии. Председателем Центрального военно-промышленного комитета стал А. И. Гучков. Помимо решения задач по обеспечению выполнения оборонных заказов, ВПК, как и Земгор, оказались вовлечены и в политические процессы: их лидеры участвовали в создании думского Прогрессивного блока, отстаивали идею формирования «правительства доверия», то есть требовали расширения политического участия выборных представителей российского общества. Отчасти признавая, что требования общественников соответствовали требованиям времени, власти включили их представителей в созданное в августе 1915 года под председательством военного министра Особое совещание по обороне – высший надзорный орган за деятельностью всех оборонных предприятий, обеспечивавший содействие созданию новых и переустройству существовавших оборонных заводов, контролировавший распределение и выполнение военных заказов.

Особое совещание и Совет министров настаивали на объединении общественных организаций, действующих на фронте, с целью облегчения контроля за ними, однако Ставка выступала против, понимая, что подобная бюрократизация деятельности лишит общественные организации определенной гибкости и снизит их эффективность. Благодаря работе ВПК к весне 1916 года удалось преодолеть «снарядный голод» и обеспечить проведение наступательной операции Юго-Западного фронта – Брусиловского прорыва.

Тем не менее параллельно деятельности Земгора и ВПК со стороны правых не умолкала критика, в которой, помимо политических обвинений (нелояльности их лидеров самодержавной власти), предъявлялись претензии в расхищении выделенных из казначейства средств и коррумпированности организаций, которые, зачисляя подлежащих призыву молодых людей в штат, позволяют им уклоняться от воинского долга. «Антикоррупционная кампания» против финансировавшихся из казначейства общественных организаций началась в качестве борьбы с их финансовой независимостью. При этом многие лидеры союзов действительно считали, что во время войны нужно заниматься делом, а не писать отчеты, игнорируя поступавшие запросы на оформление отчетов. Тем не менее сами организации осуществляли внутренний контроль за расходованием средств, их собственные расследования показывали, что речь, как правило, шла не о хищениях и коррупции, а о нецелевом расходовании средств, когда деньги, отпущенные на одни цели, шли на другие. Однако в условиях военной ситуации, когда времени для бюрократической отчетности не было, подобные «нецелевые расходы» оказывались вынужденными и оправданными экстремальной ситуацией. Объективные показатели, как, собственно, и отзывы военных властей, показывают важную роль общественных организаций в деле помощи фронту. Например, общественные и частные госпитали составляли во время войны 91 % от всех госпиталей в стране, из них ВСГ и ВСЗ содержали 64,4 %[286]. Один лишь ВСГ расселил и устроил во внутренних губерниях России более 30 % от общего числа беженцев. ВСГ, ВЗС и ВПК взаимодействовали с научно-техническими обществами, крупнейшими университетами, лабораториями, открывали собственные технические и изобретательские отделы, проводили химические опыты «в целях военного характера». В мастерских московского ВПК был налажен серийный выпуск противогазов. Помимо этого, общественные организации осуществляли издательско-просветительскую деятельность, выпуская брошюры и памятки, например, по гигиене в окопах.

В начале сентября в России разразился очередной политический кризис, вызванный прерыванием сессии Государственной думы; 7–9 сентября 1915 года в Москве прошли съезды Всероссийского союза земств и Всероссийского союза городов, на которых главным вопросом значились задачи политического момента. Некоторые члены правительства считали, что Николай II должен дать аудиенцию представителям съездов, но царь в телеграмме Горемыкину назвал тех «самозванцами». По мере усиления влияния общественных организаций власть испытывала к ним все большее недоверие. Совет министров в сентябре 1915 года склонен был демонизировать общественные организации, в частности, на заседаниях министры Щербатов, Сазонов и Кривошеин воспроизводили слухи (и частично верили в них), что Земский союз создает свою собственную армию с 300 бронированными автомобилями. В военно-промышленных комитетах создавались рабочие группы, задача которых состояла в разрешении всех возникающих между рабочими и заводской администрацией конфликтов с целью недопущения стачек в военное время. Однако МВД считало, что через рабочие группы ВПК занимаются революционной агитацией на военных предприятиях, указывая в качестве аргумента то, что в состав многих рабочих групп вошли рабочие-меньшевики. Власть и общественность оказывались в плену искаженных слухами взаимных образов.

Отношения власти и общественных организаций ухудшались по мере усиливавшегося в стране политического кризиса и революционизации социума. Осенью – зимой 1916 года ВЗС и ВСГ уже не стесняясь делали политические заявления, поддержав антиправительственные речи депутатов Государственной думы. Так, Московское охранное отделение сообщало о разогнанном полицией 9 декабря 1916 года собрании уполномоченных губернских земств, которое успело единогласно принять политическую резолюцию. В ее тексте содержались не менее резкие высказывания о правительстве, чем звучали в Государственной думе:

С небывалым одушевлением произнесла Россия свой приговор над теми людьми, которые плотным кольцом сомкнули верховную власть, внесли яд растления в недра народной совести и неустанно продолжают своей работой подтачивать корни нашей государственной крепости и мощи. Весь народ окончательно осудил всю систему управления, которая остается неизменной, несмотря на постоянную смену лиц, при которой возможно лишь правительство бессильное и бездарное, лишенное всякого единства, поглощенное заботами о своем самосохранении и окруженное всеобщим полным недоверием. Государственная Дума и Государственный Совет, земства, города, сословия объединились в чувстве великой тревоги за Россию, историческая власть которой стала у края бездны… Правительство, ставшее орудием в руках темных сил, ведет Россию по пути гибели и колеблет царский трон. Должно быть создано правительство достойное великого народа… Пусть Государственная Дума в начатой ею решительной борьбе, памятуя о своей великой ответственности, оправдает те ожидания, с которыми к ней обращается вся страна.

Съезд Союза городов, состоявшийся в тот же день, принял схожую резолюцию:

Государственная Дума раздвинула завесу, скрывавшую от глаз страны постыдные тайны, которые охраняются режимом, губящим и позорящим Россию… Выход из настоящего положения, ведущего Россию к несомненной катастрофе, один – реорганизация власти, создание ответственного министерства. Государственная Дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца борьбу с постыдным режимом. В этой борьбе вся Россия с нею.

Несмотря на то что ВСГ и ВЗС изначально отказались от какой бы то ни было политической борьбы ради задач государственной обороны и помощи раненым воинам, сталкиваясь с недоверием со стороны власти и препятствиями в работе, в условиях ухудшающейся социально-политической ситуации в стране, эти общественные организации вынужденно политизировались и начинали критиковать правительство. Эмоциональный дрейф патриотических настроений общественных союзов 1914–1917 годов прошел путь от патриотической эйфории через патриотическую тревогу к патриотической революционности.

Государственная Дума как символ перемен

Созданная первой революцией Государственная дума, в составе которой были оппозиционные партии, включая и революционные, даже для тех, кто не считал ее парламентом, являлась символом гражданского общества, несовместимого с самодержавием. Мыслящий себя «хозяином земли русской» Николай II видел в ней свое поражение, вынужденную уступку революционерам. Двенадцатого июля, накануне начала Великой войны, царь на заседании Совета министров предложил лишить Государственную думу законодательного статуса, сделав ее законосовещательным органом, но министры сумели отговорить императора от этой затеи, предвидя общественное возмущение.

Двадцатого июля, в день объявления войны Германии, Николай II подписал указ о возобновлении занятий Государственной думы. Учитывая, что в царском манифесте были слова «да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще теснее единение царя с его народом», общество расценило решение в столь ответственный час созвать Думу как знак примирения, за которым должны последовать шаги, направленные как минимум на усиление роли представительного законодательного органа власти в стране (а в идеале – подтверждение ее парламентского статуса, объявление политической амнистии и проч.). М. Палеолог замечал, что созыв Думы 26 июля 1914 года, «который показался бы вполне естественным и необходимым в какой угодно другой стране, был истолкован здесь как обнаружение „конституционализма“. В либеральных кругах за это благодарны, особенно императору»[287]. Накануне открытия сессии появился слух, что «Москва намерена просить настоящей конституции, и тогда она обещает положить все средства и силы для выигрыша начатой войны»[288].

День 26 июля действительно давал общественности надежды на то, что на фоне грозных событий, желая укрепить свой союз с обществом и разрешить назревшие противоречия, власть пойдет на определенные уступки. Символическим жестом стало рукопожатие недавних ярых противников – лидера правых В. М. Пуришкевича и лидера либералов П. Н. Милюкова. Черносотенная «Земщина» посвятила этому жесту заметку под заголовком «Между членами Гос. Думы забыта рознь», добавив, что Милюков также пожал руку и черносотенцу-радикалу Н. Е. Маркову 2-му. Возникала надежда, что начавшаяся Вторая Отечественная война закончит «войну патриотизмов» и приведет к патриотической консолидации общества и власти.

При этом сам император в Думу не поехал, но утром пригласил во дворец председателей Государственного совета и Государственной думы. Характерно, что, приветствуя их, Николай II говорил не о единении власти и общества, а о национальном единении славянства – очевидно, панславистские имперские планы царя были для него важнее внутреннего сплочения. В Государственной думе перед депутатами выступали члены правительства. Премьер-министр И. Л. Горемыкин давал повод предположить, что заседания в Таврическом дворце будут проходить чаще и степень участия Думы в государственных делах возрастет:

Законодательные учреждения должны знать, что и впредь они будут досрочно созываемы, если по чрезвычайным обстоятельствам это будет признано необходимым. На вашу долю, господа, выпала великая и ответственная задача быть выразителями народных дум и народного чувства[289].

Депутаты, очевидно, были польщены речами министров правительства. О полном доверии к Думе говорил министр иностранных дел Сазонов.

Соответственно, и народные избранники в порыве патриотических чувств выражали доверие правительству.

Все понимали, что борьба с правительством должна быть приостановлена на время войны и должна смениться полным ему содействием со стороны общественности. Несмотря на отрицательное отношение к власти, мы надеялись, что и она в этих трудных обстоятельствах будет искать опоры и содействия в обществе и народе, —

вспоминал первые месяцы войны князь В. А. Оболенский[290]. Вместе с тем некоторым рефреном звучали и прошлые критические замечания, хотя они и были заметно приглушены новой патриотической риторикой. Первым 26 июля 1914 года выступал А. Ф. Керенский, который от имени фракции трудовиков выразил уверенность, что «великая стихия российской демократии вместе со всеми другими силами дадут решительный отпор нападающему врагу», хотя при этом вставил в свои слова туманную фразу об освобождении в итоге страны «от страшных внутренних пут». Керенский выразил и претензию, что «власть наша даже в этот страшный час не хочет забыть внутренней распри: не дает она амнистии боровшимся за свободу и счастье страны, не хочет примириться с нерусскими народностями»[291]. Вслед за Керенским от лица социал-демократов В. И. Хаустов также обвинил правительства всех воюющих стран в развязывании войны, но при этом выразил уверенность, что «пролетариат, постоянный защитник свободы и интересов народа, во всякий момент будет защищать культурные блага народа от всяких посягательств»[292]. П. Н. Милюков солидаризировался с двумя первыми ораторами, заявив, что «никакие внешние обстоятельства не могут изменить» позиции партии, но выразил уверенность, что «каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш первый долг – сохранить нашу страну единой и неделимой… Отложим же внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяющие нас разногласия»[293]. Тем самым даже оппозиционно настроенные депутаты озвучили готовность на время забыть о своих претензиях и таким образом выдали правительству и верховной власти кредит доверия. Однако власть распорядилась им весьма своеобразно. Вопреки обещаниям постоянного сотрудничества на практике оказалось, что Дума была не «досрочно созываема», а «досрочно распускаема», что провоцировало внутренние распри и не позволяло ей выполнять свою миссию.

Заседание Думы 26 июля было однодневным, на нем были рассмотрены и приняты предложенные Министерством финансов законопроекты о мерах денежного обращения и усиления казны в военное время, после чего Дума опять отправилась на каникулы. Но надежды общества на либерализацию правительственного курса не исчезли. В августе распространились слухи, перепечатанные газетами, что вскоре будет опубликован указ, касающийся целого ряда льгот в правовом положении инородцев в России. Со ссылкой на главноуправляющего землеустройством А. В. Кривошеина сообщалось, что «этот указ будет представлять собой нечто схожее с манифестом 17-го октября»[294].

Постепенно общественность осознавала, что царский призыв к единению власти и общества мыслился не на основе компромисса, взаимных уступок, а исключительно под знаменами верноподданнического национально-консервативного патриотизма. В кругах столичной интеллигенции появились идеи подтолкнуть императора к правильному решению, составив на его имя всеподданнейший адрес. Начальник Московского охранного отделения А. П. Мартынов передавал, что в адресе будет указано на безотлагательную необходимость созыва Государственной думы и привлечение общественности к обсуждению важных вопросов, на пагубность реакционной политики. Обсуждалось, что адрес будет передан императору либо лично председателем Думы М. В. Родзянко, либо объединенной делегацией представителей Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов. Однако эта идея реализована не была. Общество продолжало надеяться, что сама верховная власть проявит в этом вопросе инициативу, тем более что в ноябре появились слухи о намерении царя опубликовать 6 декабря «особый высочайший акт, в котором выражена будет благодарность народу за патриотические воодушевления и жертвы и вместе с тем будут даны некоторые обещания или даже конкретные указания о новом курсе внутренней политики».

Пока депутаты ждали от царя очередной милости, власти продолжили политику репрессий. В августе находившийся за границей публицист и издатель В. Л. Бурцев, получивший известность благодаря разоблачениям тайных агентов-провокаторов Департамента полиции (Е. Ф. Азефа, Р. В. Малиновского и др.), объявил о поддержке российского правительства в войне с Германией и о намерении вернуться в Россию. Однако, поддавшись патриотическим эмоциям и неверно оценив готовность властей «забыть прежние обиды», он сильно переоценил свою безопасность, в результате чего в сентябре при переходе границы был арестован, а в январе 1915 года приговорен к ссылке (но был амнистирован по ходатайству французского правительства и включился в патриотически-публицистическую работу). Второго ноября в Озерках были арестованы, несмотря на депутатскую неприкосновенность, пять представителей большевистской фракции в Государственной думе, высказавшиеся против войны и выдвинувшие лозунг превращения империалистической войны в гражданскую.

Нарушение принципа неприкосновенности депутатов воспринималось актом агрессии власти в отношении Думы, поэтому в определенных кругах общества с тревогой ожидали последствий этого конфликта. Издатель и редактор журнала «Новый экономист» П. П. Мигулин 12 декабря 1914 года так описывал общественные настроения:

Положение теперь таковое: Государственную думу очень боятся. Хотели бы ее созвать самое большее на три дня, а еще лучше на один день. Есть серьезное течение отложить созыв даже до февраля. Боятся запросов, обструкции со стороны социал-демократов.

Власти опасались ответных шагов депутатов, однако даже кадеты предпочитали не обострять отношений с правительством. В январе 1915 года, накануне открытия третьей сессии Государственной думы, кадеты на совещании членов центрального и петроградского комитетов партии в Петрограде обсуждали целесообразность оппозиционных выступлений от имени партии в Думе и, в частности, постановки вопроса о неприкосновенности депутатов в связи с арестом пятерых социал-демократов и В. Л. Бурцева. Однако было решено «ни в коем случае не делать от имени партии оппозиционных выступлений, так как это, по общему мнению, произвело бы в широких кругах неблагоприятное впечатление и скомпрометировало бы партию»[295]. При этом отмечалось, что запросы на эти темы могут быть предъявлены трудовиками, и кадеты тогда должны будут к ним присоединиться.

Третья сессия Думы открылась 27 января 1915 года и, приняв государственный бюджет, закрылась спустя два дня. Полноценные заседания начались только на четвертой сессии, начавшейся 19 июля и распущенной императором 3 сентября. Несмотря на уже подпорченные ожидания единения власти и общества городские слои надеялись, что открытие Думы вдохнет новую жизнь в дело внутренней и внешней обороны. Наивные ожидания граждан выразил художник Ре-Ми в карикатуре «Палка о двух концах», на которой М. В. Родзянко раздал П. Н. Милюкову, Н. С. Чхеидзе, Н. Е. Маркову 2-му прутики с партийными флагами, после чего, сложив все прутики вместе, прогнал подошедшего к Таврическому дворцу немца.

На период четвертой сессии пришлось наиболее резонансное и непосредственно связанное с Думой событие: создание Прогрессивного блока. Четвертая сессия интересна сближением Государственной думы и правительства. С началом войны Совет министров оказывается в двойственном положении: с одной стороны, он принимает множество постановлений в перерывах между думскими сессиями, с другой – эти постановления касаются мелких вопросов, «законодательной вермишели», так как реальная власть смещается в Царское Село и Ставку. В результате в мае 1915 года главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин предлагает обновить состав правительства, включив в него пользующихся доверием общественности депутатов. В августе 1915 года с этой идеей выступили депутаты Прогрессивного блока, предложившие создать «кабинет доверия» (при этом рассматривалась и более радикальная инициатива создания ответственного перед Думой правительства).

Часть министров поддержала идею «кабинета доверия». Например, министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов был готов идти на диалог с представительным учреждением, но лишь для того, чтобы «снять с одного правительства всю ответственность… и разделить ее с Государственною Думою»[296]. 27 августа 1915 года государственный контролер П. А. Харитонов провел частную встречу министров с представителями Прогрессивного блока, на которой обсуждалась программа депутатов относительно правительства. Министры отметили, что блок не настроен революционно и готов к компромиссам, хотя и признали наличие взаимного недоверия. По итогам встречи некоторые министры – Харитонов, Кривошеин, Сазонов, Игнатьев – не отказываясь от решения скорейшей отправки Думы на каникулы, заявили на заседании Совета министров о готовности поддержать идею формирования нового правительства «общественного доверия», при условии, что инициатива будет исходить от императора. Однако последнее было маловероятным, поэтому общие настроения оставались пессимистичными. В Петрограде распространялись слухи о грядущем роспуске Думы, и бастовавшие рабочие требовали объявления о неприкосновенности парламента.

Третьего сентября 1915 года Николай II прерывает сессию Государственной думы, а затем из правительства выводятся министры, делавшие ставку на союз с общественностью. Надежды на преодоление политического кризиса и объединение власти и общества в очередной раз оказались иллюзорными. В обществе известия об отправке депутатов на каникулы были встречены болезненно. Московские обыватели в частных письмах отмечали, что роспуск Думы вызвал «угнетенные и подавленные настроения». «Ко всем мерзостям присоединилась еще одна – это роспуск Государственной Думы. Есть афоризм: „когда господь захочет наказать, так отнимет разум“. Ведь это какая-то свистопляска на вулкане. Этому негодяю Горемыкину, наверно, это так не пройдет», – писал офицер из Петрограда 7 сентября 1915 года. О том же рассуждали в Тифлисе, дополняя общую картину слухами о готовящихся верхами провокациях с целью заключения сепаратного мира:

Смена командования армиями, роспуск Государственной думы – признаки весьма зловещие, особенно последнее событие. Для того, чтобы распустить Гос. Думу в такое время, нужно абсолютное отсутствие ума, любви к родине.

Роспуск Думы мыслился как антипатриотический акт, противоположный заявлениям царского манифеста от 20 июля 1914 года, и это укрепляло общество в уверенности о существовании «темных сил», предателей во властных кругах или даже самой императорской семье.

Реакционная пресса, наоборот, не скрывала своего торжества. На протяжении июля – августа «Земщина», используя антисемитскую риторику, нападала на Прогрессивный блок, обвиняя его в том, что он пользуется трудным внутренним положением ради собственных корыстных интересов. После прерывания сессии Думы член «Русского собрания» и «Союза русского народа» С. К. Глинка-Янчевский опубликовал статью «Неотложные меры», в которой выразил характерное для реакционных кругов «понимание» разногласий «государственников» («русских людей») и «общественников» («жидов») по проекту «правительства общественного доверия»:

Так русские люди и жиды признают, что война требует сильной власти, пользующейся доверием. Но русские люди желают, чтобы сильной была власть, оставленная Царем, т. е. та власть, которой Он доверяет. Жиды-же признают, что только та власть может быть сильной, которая ими будет поставлена и которой они доверяют… Напомню тот исторический факт, что все государственные перевороты совершались при безволии правительства и при содействии свихнувшихся царедворцев (намек на «группу Кривошеина». – В. А.)[297].

В январе 1916 года министры (Хвостов, Трепов, Барк) признавали, что внутриполитическая ситуация ухудшилась и необходимо идти на более тесный контакт с Думой. Причем в случае готовности Думы к компромиссам допускался созыв бессрочной сессии[298]. Однако в итоге сессию решили все же ограничить. В глазах широких слоев авторитет Думы рос обратно пропорционально падению престижа высшей власти. В сентябре – октябре 1916 года в столице усиливается рабочее движение, растет недовольство населения продовольственной ситуацией. Начальник Петроградского губернского жандармского управления в октябре 1916 года, незадолго до открытия той сессии Государственной думы, которая была прозвана «штурмовым сигналом революции», признавал, что «грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться в ту или иную сторону», проводил параллели с 1905 годом[299]. Таким образом, революционные настроения сложились в широких слоях общества в межсессионный период, Дума не имела прямого отношения к революционизации общества, созревавшей в условиях распространявшейся хозяйственной разрухи, на фоне «министерской чехарды», однако, справедливо считая себя выразителем народных дум, нижняя палата российского парламента считала своим долгом озвучивать царившие в массах настроения. Это было особенно важно, если учесть цензурную политику властей, при которой периодическая печать лишалась возможности критиковать власть. В результате депутаты брали на себя функции средств массовой информации, и общество жадно следило по газетам за речами, произносимыми в стенах Таврического дворца. При этом большинство депутатов, за исключением представителей социалистических фракций, негативно относились к перспективе революции.

В сентябре – октябре 1916 года в донесениях, сводках Петроградского и Московского охранных отделений отмечались ожидания кадетов, которые предполагали, что в условиях надвигающейся революции власти будут вынуждены ради собственного спасения пойти на союз с Думой. Оппозиционная риторика кадетов не означала, что они жаждут революции, наоборот, в некотором роде это было предостережение, адресованное властям в надежде на более тесное сотрудничество. Не случайно Палеолог сказал, что Милюков – не оппозиция его величеству, а оппозиция его величества. Вместе с тем в Петроградском жандармском управлении отмечалось, что среди кадетов есть и пессимисты, выражавшие «сомнения в том, чтобы правительство могло согласиться на кадетских министров и полную ломку давнишнего направления внутренней политики» и критиковавших своих товарищей за то, что «кадеты надеются на свои силы и на свое влияние в стране более, чем следует». При этом Шингарев, Александров и другие полагали, что до «революции осталось всего лишь несколько месяцев, если только таковая не вспыхнет стихийным порядком гораздо раньше». Многие современники утратили надежды на достижение компромисса между Думой и правительством. Депутат от Томской губернии кадет А. А. Дутов писал домой в октябре 1916 года:

Трудно сейчас сказать, что нас ожидает. Дума с правительством, которое сейчас у власти, работать не может. Поэтому она или добьется смены многих министров, или же ее распустят. Во всяком случае, время сейчас тревожное и что-то будет впереди – мы не знаем – но, должно быть, что-то серьезное.

Открывшаяся 1 ноября 1916 года пятая сессия в целом оправдала тревожные ожидания современников – речи депутатов звучали резче обычного, и кадеты, призывавшие в начале 1915 года не делать оппозиционных заявлений от лица партии, теперь оказались чуть ли не главными возмутителями спокойствия. Речь П. Н. Милюкова оказалась наиболее резонансной, вызвавшей в обществе различные толки и подделки в течение того времени, что власти опасались ее публиковать. Милюков в своем выступлении признавался, что обвинения, которые он вслед за иностранной и русской прессой повторил в адрес Штюрмера и Ко, основаны не на подтвержденных объективных фактах, а на «инстинктивном голосе всей страны и ее субъективной уверенности». В этом заключался пропагандистский замысел – открыто перейти на язык уличных эмоций, впустить «улицу» в стены Таврического дворца и тем самым подчеркнуть единство Думы и определенных слоев общества, показав властям, что далее игнорировать общественное мнение нельзя. При этом важно подчеркнуть, что приводившиеся Милюковым слухи об измене в верхах не передавали и десятой доли того, о чем говорили в стране; по сравнению с народным пространством политических слухов выступление Милюкова было довольно «беззубым», но не типичным для стен Таврического дворца. Пока выступление лидера кадетов не было опубликовано, помимо нападок на Штюрмера и правительство в целом слухи приписывали ему оскорбительные выпады в адрес императрицы. Повторявшийся рефреном вопрос: «Что это, глупость или измена?», распространенный в обывательской среде в предшествующий период, зазвучал с новой силой, будучи поставленным с думской кафедры.

Второго ноября газеты вышли с белыми полосами вместо обзоров первого дня заседания Думы. Колонка «Вечернего времени» «В Таврическом дворце» была заполнена лишь на треть, причем содержала располагающую к домысливанию фразу «выступления А. Ф. Керенского и П. Н. Милюкова сделали думский день ярким и значительным», после чего следовала очередная белая полоса. На следующий день белых полос стало еще больше. Третьего ноября М. Палеолог записал в дневнике:

Позавчера цензура запретила прессе публиковать или комментировать нападки Милюкова на Штюрмера. Но текст речи Милюкова пересказывался в общественных кругах, и эффект от речи оказался еще большим, поскольку каждый вносил свою лепту в преувеличении фразеологии выступления Милюкова и в добавлении к нему собственных разоблачений.

29 ноября власти все-таки позволили опубликовать оригинальный текст речи, и среди современников она вызвала некоторое разочарование своей относительной «невинностью»: «Сегодня в „Русском слове“ напечатана речь Милюкова… При всей резкости речи Милюкова нельзя, однако, найти в ней (она все-таки с пропусками) такого места, где он мог бы упоминать об императрице – о чем кричат все», – писал Л. А. Тихомиров. Слушательница московских женских курсов писала в Читу 11 ноября 1916 года:

Мне удалось прочесть речи Милюкова, Шульгина и Керенского. Право, я не нашла в них ничего такого, что давало бы повод их не выпускать. Там говорилась лишь та правда, что мы, смертные, не редко высказывали в четырех стенах.

Сложно переоценить общественное значение открытия пятой сессии. В докладе Петроградского охранного отделения говорилось, что

Дума в своем нынешнем составе еще недавно считалась левой прессой и демократическими кругами «черносотенной», «буржуазной», «собранием прихвостней Горемыкина» и пр. Заседание 1 ноября 1916 г. заставило широкие массы более доверчиво отнестись к Думе, в которой вдруг сразу увидели «лучших избранников народа», «представителей Всея Руси» и пр.

В тех кругах российского общества, где обсуждались стратегии преодоления внутреннего кризиса путем политического устранения императора, Думе должна была принадлежать значимая символическая роль. Так, 23 декабря 1916 года на обеде у крупного промышленника Богданова, на котором присутствовали члены императорской фамилии, князь Гавриил Константинович, член Государственного совета Озеров и промышленник Путилов говорили, что

единственное средство спасти царствующую династию и монархический режим – это собрать всех членов императорской фамилии, лидеров партий Государственного совета и Думы, а также представителей дворянства и армии и торжественно объявить императора ослабевшим, не справляющимся со своей задачей, неспособным дольше царствовать и возвестить воцарение наследника под регентством одного из великих князей.

Тот вечер закончился тостом «за царя, умного, сознающего свой долг и достойного своего народа»[300]. Дума как представительное учреждение, некий аналог Земского собора, должна была легитимировать государственный переворот в воображении разочарованных в верховной власти современников.

При этом сами депутаты опасались революции не меньше, чем министры. Как правило, революционный фактор использовали в качестве предлога давления на власть, но для представителей Прогрессивного большинства Думы революция представлялась нежелательной крайней мерой. В этом отношении показательно выступление лидера кадетов П. Н. Милюкова на конференции партии, проходившей в Петрограде 22–24 октября 1916 года. Он предостерегал соратников от того, чтобы не заиграться в революцию:

Нравственный кредит правительства равен нулю; в последний момент, охваченное ужасом, оно, конечно, ухватится за нас, и тогда нашей задачей будет не добивать правительство, что значило бы поддерживать анархию, а влить в него совершенно новое содержание, т. е. прочно обосновать правовой конституционный строй. Вот почему в борьбе с правительством, несмотря на все, необходимо чувство меры.

Следует заметить, что на этом этапе ни Государственная дума, ни общественные организации не требовали ограничения монархии – речь шла о контроле над правительством ради спасения «исторической власти», о создании «ответственного министерства». Произошедшее немногим позднее свержение монархии, таким образом, стало следствием ошибочных действий власти, отказавшейся идти на уступки в условиях ею же спровоцированного кризиса тогда, когда еще сохранялась вероятность избежать революции.

Динамика общественных настроений: от патриотической тревоги к революционным страхам

За июль 1914-го – февраль 1917 года можно выделить несколько хронологических отрезков, когда заметно менялись массовые настроения городских обывателей: период мобилизации и первых боев в Галиции и Восточной Пруссии (июль – сентябрь 1914 года), во время которого в прессе доминировали оптимистические слухи о военных победах русской армии, надежды на скорую победу (при сохранении тем не менее значимой доли пессимистических слухов, вытекавших из неприятия войны народом); октябрь 1914-го – лето 1915 года – период распространения пессимистических настроений, массовой шпиономании, осознание затяжного характера войны; осень 1915-го – весна 1916 года – время усиления предчувствий внутриполитической катастрофы; лето 1916 года – короткий промежуток надежд, связанных с Брусиловским наступлением; осень 1916-го – зима 1917 года – предчувствие надвигающейся революции. В целом вектор массовых настроений был обращен в сторону постепенной иррационализации. Вместе с тем на каждом отрезке обнаруживается целый букет иногда взаимоисключающих эмоций и представлений, динамику массовых настроений нельзя описать однолинейной кривой, хотя на каждом из этапов можно выделить доминирующую эмоцию, настроение. При этом значимым рубежом в динамике политических настроений общества стало лето 1915 года.

К тому времени в российском обществе произошел своеобразный кризис перепроизводства патриотически-пропагандистских литературных и визуальных образов. Так, хотя в 1914–1916 годах в России росло производство игровых развлекательных кинофильмов, количество военно-патриотических лент существенно снизилось. Если в августе – декабре 1914 года было произведено 43 патриотических фильма, то за весь 1915 год – 17, а в 1916 году – 6. То же характерно и для театральных пьес: в 1914 году к патриотическому жанру относится 16 %, а в 1915 году их число снижается до 6 %. Еще показательнее динамика выпуска патриотического лубка, более 90 % которого приходится на 1914 год. Кроме того, назревание внутреннего социально-политического кризиса выражается в том, что в визуальной пропаганде на смену внешнему врагу начинает приходить враг внутренний, которого обнаруживают и среди представителей власти. Например, в 1915 году в журнальных карикатурах доля внешнего врага составляла 48,8 %, а в 1916 году она снизилась до 22,5 %. Сдвиг настроений пришелся на лето 1915 года, что связано с образованием Прогрессивного блока и требованием создания «кабинета доверия», принятием Николаем II обязанностей Верховного главнокомандующего, последующим роспуском Думы.

Эмоции патриотической тревоги выразил депутат – кадет и брат экс-министра внутренних дел В. А. Маклаков в статье «Трагическое положение», опубликованной в «Русских ведомостях», в которой он сравнил Россию с машиной, ведомой в пропасть неумелым шофером: «Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге, один неверный шаг, – и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами – неизбежная гибель». Маклаков поднимал вопрос, стоит ли вырывать руль у этого шофера, рискуя сорваться в пропасть, или необходимо дождаться момента, когда автомобиль минует опасный участок дороги. И хотя Маклаков предлагал второе решение, сама постановка вопроса, общий тон статьи выглядели почти революционно. В зависимости от настроений и степени собственной оппозиционности читатели в образе «безумного шофера» узнавали премьер-министра И. Л. Горемыкина или даже самого Николая II.

Созданный Маклаковым образ запомнился соотечественникам. В частности, к нему спустя более года вернулся коллега Маклакова по Государственной думе, депутат от Терской области М. А. Караулов. Третьего ноября 1916 года он слегка перефразировал Маклакова, вспомнив «аргумент о преступном шофере, управляющем мотором, где сидит наша родина-мать, направляющем его в пропасть». Примечательно, что в карауловской редакции образ автомобиля обретает несколько иное значение: если у Маклакова это государство, управляемое неумелым правительством, ведущим к гибели подданных империи, то у Караулова пассажиром выступает сама Россия, а автомобиль, в котором она находится, оказывается неким злым роком.

Образ, созданный Маклаковым, оказался настолько ярким, что был визуализирован в иллюстрированных изданиях. Вскоре после выхода упомянутой статьи в журнале «Будильник» появляется карикатура под названием «Сумасшедший шофер», изображавшая несущийся по узкой горной дороге прямиком в пропасть черный автомобиль, в котором помимо шофера находится царица. В августе 1917 года художник одесского журнала «Театр» повторил эту композицию, причем на автомобиле теперь красовалась надпись «Россия», а в роли шофера был изображен А. Ф. Керенский. В третий раз эта композиция возникла в журнале «Барабан» в октябре 1917 года – на передних сиденьях несущегося в пропасть автомобиля (на этот раз он был желтого цвета) дрались двое, напоминавшие Керенского и Троцкого.

Лето и осень 1915 года стали периодом некоей иррационализации общественных настроений, психиатры отмечали распространение в обществе меланхолии. В. М. Бехтерев попытался объяснить это цикличностью эмоциональных состояний, когда за подъемом неизбежно следует спад, и наоборот. В итоге психиатр приходил к оптимистическому выводу, что Россию в ближайшее время ждет очередной подъем патриотических настроений и чувства национальной гордости[301]. Но он ошибался. Осень 1915 года только усилила меланхолию городских обывателей.

Признаком иррационализации общественных настроений в этот период стало проникновение и активное обсуждение в городской среде абсурдных деревенских слухов. Л. А. Тихомиров передавал услышанный спор с торговкой-крестьянкой:

Правительство не слышит народного голоса, властям никто не сказал того, что в народе толкуют промеж себя. Вот, например, толкуют бабы, крестьянки, привезшие на продажу всякие продукты. Она громко говорит, что везде во власти изменники. На возражение, что не нужно верить этому вздору, – она говорит: «Какой там вздор, царица чуть не каждый день посылает в Германию поезда с припасами; немцы и кормятся на наш счет, и побеждают нас». Напрасны возражения, что это нелепость, и что физически невозможно посылать поезда… баба отвечает: «Ну уж там они найдут, как посылать»… Ей говорят, неужто она, дура, не понимает, что Государь ничего подобного не допустит? Она отвечает: «Что говорить о Царе, его уже давно нет в России». – «Да куда же он девался?» – «Известно, в Германию уехал». – «Да, глупая баба, разве Царь может отдать свое царство немцам?» – Она с апломбом отвечает: «Да ведь он уехал на время – только переждать войну». Кто распространяет такие чудовищные бессмыслицы? Это вопрос неважный. Могут распространять не только наши революционеры, но даже сами немцы. Но дело не в том, что распространяют, а в том, что верят.

Осень 1915 года запомнилась современникам не только политическим кризисом, связанным с роспуском Государственной думы, но и важным событием на мировой арене – вступлением в войну Болгарии на стороне Центральных держав. Этот вполне ожидаемый шаг нанес сокрушительный удар по тем патриотам-имперцам, у которых еще теплились панславистские иллюзии. Другим травмирующим известием стало падение Черногории в январе 1916 года и бегство из страны короля Николы I. Все это в совокупности приводило к утрате мессианского смысла Великой войны для России, оставался лишь фактор отечественной войны, освобождения занятых германцами российских территорий. Переживавший патриотический кризис монархист Б. В. Никольский в дневнике отказывался от патриотических «бредней» о славянстве как расе и в духе Тютчева противопоставлял славянам русских как носителей истинной православной веры:

Старые бредни о славянах и славянстве сданы в архив и не воскреснут. Раса не есть какая-либо абсолютная величина… Славянство без православия – ничто. В этом смысле ни поляки, ни чехи, ни хорваты не славяне; даже болгары не славяне, ибо раскольники… Славянство это просто лозунг для приживальцев России, это «слово», которое надо «знать», чтобы жить на русский счет[302].

В сентябре 1916 года усилились ощущения надвигавшейся катастрофы. Примечателен спор, случившийся в ресторане у Донона между бывшим председателем Совета министров В. Н. Коковцовым и промышленником А. И. Путиловым: первый утверждал, что «мы идем к революции», второй возражал, что к анархии[303]. Палеолог описывал атмосферу на устроенном великим князем Павлом Александровичем обеде в честь своего тезоименитства: «Все лица как бы покрыты вуалью меланхолии. Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть зловещих предзнаменований, скопившихся на горизонте»[304].