Пагубная самонадеянность

Зависть и невежество заставляют людей считать достойным осуждения (а вовсе не похвалы) обладание бóльшим, чем нужно лишь для текущего потребления. А уж идея о том, что такой капитал непременно накоплен «за счет других», – это шаг назад, к тем абсолютно беспочвенным взглядам, которые делают невозможным правильное понимание экономического развития, какими бы очевидными они ни казались некоторым теоретикам.

Региональный характер проблемы

Еще одним источником недоразумений является склонность рассматривать рост населения исключительно как глобальную проблему. Однако она носит региональный характер, поскольку везде проявляется по-разному и заключается в следующем: обгоняют ли темпы роста населения того или иного региона (по тем или иным причинам) темпы увеличения его ресурсов (включая те, что можно использовать для торговли) или нет.

Пока население растет благодаря повышению производительности труда в регионе или более эффективному использованию его ресурсов, а не вследствие каких-то сознательно принимаемых мер, – это не повод для серьезного беспокойства. С моральной точки зрения мы не обязаны ни препятствовать росту населения в других частях света, ни содействовать ему. Однако моральный конфликт вполне возможен, если материально развитые страны будут продолжать оказывать помощь (и даже стимулировать рост населения) регионам, таким как зона Сахеля в Центральной Африке, где в ближайшем будущем нынешнее население вряд ли сможет прокормиться без помощи извне. При любой попытке содержать более многочисленное население, чем позволяет текущее воспроизводство накопленного капитала, будет уменьшаться количество людей, в достаточной степени обеспеченных средствами к существованию. Если не предпринимать никаких мер, то население будет увеличиваться только там, где сможет прокормить себя. Содействуя росту населения таких регионов, как Сахель, развитые страны поощряют неоправданно завышенные ожидания и создают ситуацию, когда они уже обязаны помогать. Тем самым они берут на себя серьезную ответственность, так как, скорее всего, рано или поздно их обязательства станут непосильной ношей. Человек не всемогущ; вероятно, его пожелания сбудутся быстрее, если он осознает пределы своих возможностей, а не станет следовать естественному стремлению облегчить страдания других людей, для которых он, к сожалению, мало что может сделать.

В любом случае не существует опасности, что в обозримом будущем, о котором мы беспокоимся, все население мира перерастет его ресурсы. Есть все основания предполагать, что внутренние силы остановят этот процесс задолго до того, как угроза станет реальной (см. исследования Julian L. Simon (1977, 1981a и b), Esther Boserup (1981), Douglas North (1973, 1981) и Peter Bauer (1981), а также мои 1954: 15 и 1967: 208).

На всех континентах (кроме Европы) в зонах умеренного климата есть обширные регионы, которые не просто могут выдержать рост населения, но и приблизиться к уже достигнутому западным миром общему уровню благополучия, комфорта и цивилизации путем увеличения плотности заселения своей территории и более эффективной эксплуатации ее ресурсов. Если жители этих регионов стремятся достичь желаемого уровня благополучия, то их население должно расти. Это в их интересах, и было бы самонадеянно и вряд ли оправданно с моральной точки зрения советовать им или (что еще хуже) каким-то образом принуждать их сдерживать рост населения. В то же время необдуманные попытки сохранить все (и повсюду) человеческие жизни могут привести к серьезным проблемам, хотя никто не вправе противодействовать росту какой-то группы, если она способна поддерживать свою численность собственными усилиями. Достигшие благополучия («Римский клуб», а позднее «Глобал 2000») не должны призывать к «нулевому росту» или принимать какие-то меры противодействия в отношении стран, которые совершенно справедливо возмущаются подобной политикой.

В качестве рекомендаций по сдерживанию роста населения порой выдвигаются просто чудовищные идеи: например, превратить часть территории отсталых народов в заповедник. Идиллическая картина: счастливые первобытные люди наслаждаются простой сельской жизнью и с радостью отказываются от развития, которое может дать многим из них доступ к тому, что считается благами цивилизации, – это, конечно же, просто фантазия. Блага, о которых мы говорили выше, стóят некоторых жертв, в том числе и обуздания инстинктов. Однако отсталые народы (каждый из них) должны сами принять решение – стóят ли для них этих жертв материальные удобства и передовая культура. Вовсе не следует ни принуждать их к модернизации, ни препятствовать (например, путем изоляции) поискам возможностей для модернизации.

История не знает примеров, где рост населения снижал бы уровень жизни тех, кто уже достиг какого-то уровня благосостояния. Единственным исключением являются случаи, когда рост числа бедных вынуждал правительства перераспределять доходы в их пользу. По убедительному свидетельству Саймона, «в настоящее время у нас нет и никогда не было никаких эмпирических данных, доказывающих, что рост, численность или плотность населения оказывают негативное влияние на уровень жизни» (1981a: 18, см. также его основные работы по данному вопросу, 1977 и 1981b).

Разнообразие и дифференциация

Дифференциация является ключом к пониманию проблем, связанных с ростом населения, и этот важный момент следует рассмотреть подробнее. Дифференциация и разнообразие – уникальные достижения человека, из которых вытекают и многие другие его отличительные черты. Некоторые виды животных тоже отличаются определенным разнообразием, однако это результат преднамеренной селекции, человеческое же разнообразие не имеет себе равных. Дело в том, что в ходе естественного отбора у людей развилась потрясающая способность учиться у своих собратьев, благодаря чему рост населения на протяжении почти всей истории человечества не самоограничивался (как в других случаях), а скорее самостимулировался. Это походило на цепную реакцию: бóльшая плотность заселения территории создавала новые возможности для специализации и приводила к увеличению индивидуальной производительности и далее – к новому росту населения. Вследствие большой численности люди развивали не только свои разнообразные природные способности, но и множество культурных традиций, среди которых, благодаря высокому интеллекту, они могли выбирать (особенно в продолжительный период юности). Сегодня большинство людей могут обеспечить себя только потому, что они гибки, потому, что они такие разные и их так много. Индивидуальные таланты позволяют им еще больше отличаться друг от друга, чему также способствует безграничное разнообразие культурных традиций.

Растущая плотность населения открывала новые возможности для проявления разнообразия: разнообразия профессий и навыков, информации и знаний, собственности и доходов. Этот процесс не является ни простым, ни причинным, ни предсказуемым, поскольку на каждой последующей стадии увеличение плотности населения лишь создает новые возможности, и нельзя предугадать, реализуются они или нет. Процесс может пойти очень быстро, если есть образец, если какие-то народы уже прошли через его определенную стадию. Обучение идет разными путями и предполагает множество конкретных ситуаций и связей между группами и отдельными людьми; все это открывает новые возможности сотрудничества.

Как только люди понимают преимущества новых возможностей, появляющихся при росте плотности населения (не только благодаря специализации, вызванной разделением труда, знаний и собственности, но также вследствие накопления новых форм индивидуального капитала), – появляется основа для нового роста. Благодаря увеличению численности, дифференциации, общению и взаимодействию на все более дальних расстояниях, а также возможности передавать информацию во времени, человечество стало особой сущностью с определенной структурой и качествами, благотворно влияющими на дальнейший рост населения.

Расширенный порядок является, пожалуй, самой сложной из известных нам структур во Вселенной: биологические организмы, сами по себе высокоорганизованные, приобрели в ней способность учиться, усваивать элементы надличностных традиций. Все это позволяло им адаптироваться в постоянно меняющейся структуре еще более сложного уровня. Шаг за шагом преодолеваются временные препятствия для дальнейшего роста населения, оно увеличивается и создает основу для нового роста и так далее. Так поддерживается прогрессивный и кумулятивный процесс, который не закончится до тех пор, пока все плодородные и богатые территории не будут заселены одинаково плотно.

Центр и периферия

На этом рост населения действительно может закончиться: не думаю, что случится чудовищный демографический взрыв, который приведет к тому, что останутся «только стоячие места». История с ростом населения, возможно, подходит к концу или, по крайней мере, подходит к совершенно новому уровню. Ведь увеличение численности людей обычно имело место не в странах с развитой рыночной экономикой, а на периферии развитых стран, среди бедняков, которые не могли обеспечить себе средства к существованию (поскольку не владели землей и оборудованием), но которым «капиталисты» предоставили новые возможности для выживания.

Однако эта периферия исчезает. Более того, почти не осталось стран, которые можно было бы назвать периферией в полном смысле этого слова: в течение жизни последнего поколения взрывной процесс роста населения добрался практически до всех уголков земли.

Следовательно, есть веские основания сомневаться в том, что следует экстраполировать тенденцию последних нескольких столетий – безостановочный рост населения. Можно надеяться и ожидать, что как только будет исчерпан оставшийся резерв – не везде еще выстроен расширенный порядок, – рост населения (что так сильно беспокоит многих) постепенно прекратится. В конце концов, ни одна группа с высоким уровнем благосостояния не проявляет такой тенденции. Нам не хватает знаний, мы не можем дать точный прогноз – когда же наступит этот поворотный момент, но будет справедливо предположить, что пройдет очень много времени до того, как человечество вплотную приблизится к ужасам, которые рисует нам фантазия о фатальном бесконечном росте населения земли.

Подозреваю, что уже сегодня все не так страшно. Темпы роста приближаются к своему максимуму (или даже достигли его) и далее будут не расти, а, наоборот, снижаться. Конечно, нельзя сказать наверняка, но похоже, что (даже если этого пока не произошло) уже в последнее десятилетие нынешнего века наше население достигнет максимума и начнет уменьшаться, если только не будут предприниматься какие-то особые меры стимулирования.

Уже в середине 1960-х годов годовые темпы роста в развивающихся странах достигли пика (2,4 процента) и начали снижаться до нынешнего уровня (2,1 процента). При этом в развитых странах они тоже уменьшались. По-видимому, в середине 60-х годов мы достигли рекордно высоких годовых темпов роста, которые затем пошли на убыль (United Nations, 1980, и J. E. Cohen, 1984: 50–51). Как пишет Коэн, «человечество начало использовать или опробовать на себе те ограничения, что регулируют размножение у всех родственных человеку видов».

Эти процессы станут понятнее при более внимательном взгляде на особенности населения «периферийных» стран. Прекрасными примерами являются быстрорастущие города стран третьего мира: Мехико, Каир, Калькутта, Сан-Паулу или Джакарта, Каракас, Лагос, Бомбей. Их население за короткий промежуток времени увеличилось вдвое или даже больше. Старые центры таких городов окружают трущобные поселки, или, как их еще называют, «бидонвили».

Подобный рост населения связан с тем, что люди, живущие на периферии рыночной экономики, уже участвуют в ней и получают от этого выгоду (доступ к современной медицине, к более достоверной и разнообразной информации и к передовым экономическим институтам и практикам), хотя еще не полностью адаптировались к традициям, морали и обычаям рынка. Например, они следуют прежним обычаям продолжения рода, появившимся вовсе не в условиях рыночной экономики: как только бедняки становятся чуть-чуть богаче, их первая реакция на это небольшое увеличение благосостояния – завести побольше детей, чтобы было кому обеспечить их в старости. В наше время старые обычаи постепенно (а кое-где и довольно быстро) исчезают, и периферийные группы, особенно те, что поближе к центру, усваивают традиции, регулирующие рождаемость. В конце концов, растущие коммерческие центры так притягательны еще и потому, что служат образцом для подражания – как достичь того, к чему стремятся многие.

Трущобные поселки (факт возникновения которых интересен сам по себе) также могут служить иллюстрацией некоторых суждений, высказанных ранее. Например, трущобы разрастаются вовсе не за счет населения сельских местностей вокруг таких городов; ему, как правило, это выгодно. Города дали возможность заработать на жизнь миллионам людей, которые умерли бы или даже не появились на свет, если бы не мигрировали (они сами или их родители). Тех, кто уезжал в города (или на их окраины), направляли, скорее всего, не великодушие горожан, предлагавших работу и оборудование, и не добрые советы богатых соседей, а рассказы о бедняках (может быть, жителей далекой горной долины), которые спаслись тем, что уехали в какие-то крупные центры, прознав, что там можно найти неплохо оплачиваемую работу. Честолюбие и жажда лучшей жизни, а вовсе не чье-то милосердие, спасли этих людей: и это гораздо лучше, чем благотворительность. Сельские жители получили сигналы рынка (хотя вряд ли стали бы излагать их суть в таких абстрактных терминах): что доход, который богатые горожане не использовали на текущие нужды, пойдет на то, чтобы обеспечить других оборудованием и средствами к существованию (в качестве оплаты за работу), и что это позволит выжить тем, кто не получил в наследство землю и инвентарь для ее возделывания.

Конечно, кто-то не согласится с тем, что обитатели трущоб сознательно предпочли их сельской местности (люди часто представляют себе деревенскую жизнь романтической идиллией) из-за заработка, дававшего средства к существованию. Однако дело обстоит именно так – в свое время подобный вывод сделал Энгельс, исследуя жизнь ирландских и английских крестьян в трущобах Манчестера.

Нищета и убожество трущоб в первую очередь связаны с их слабым экономическим развитием, поэтому там и селились охотнее, чем в сельской местности. Также этому способствовали неблагоприятные «циклические» последствия того, что правительства стран третьего мира пытались управлять своей экономикой и иногда лишали периферийные группы возможностей трудоустройства, уступая давлению профсоюзов или следуя заблуждениям социальных реформаторов.

Наконец – и здесь мы иногда наблюдаем процесс отбора во всей красе, – влияние норм коммерческой морали сказывается в большей степени не на тех, кто уже усвоил эти нормы в их относительно развитой форме, а на новичках, еще не привыкших к ним. Жители периферии еще не в полной мере следуют новым практикам (почти всегда воспринимая их как «нежелательные» или даже близкие к преступным). Они на себе испытывают противоречие практик более развитой цивилизации с обычаями людей, которые все еще чувствуют и думают в соответствии с моралью племени или деревенской общины. Каким бы болезненным ни был для них этот процесс, они тоже (вернее, они в особенности) пользуются преимуществами разделения труда, ставшего уже обычным в деловой практике. Многие из них постепенно начинают вести другой образ жизни, и только тогда повышается их жизненный уровень. Им приходится менять свое поведение (хотя бы минимально), и только в этом случае появляется шанс присоединиться к более крупной уже сложившейся группе и со временем начать получать более крупную долю ее общего продукта.

Решающим обстоятельством для доминирования той или иной системы правил поведения является количество людей, которых она в состоянии поддерживать. Это будут вовсе не те правила, которым уже привыкли следовать массы (ярким примером являются жители трущоб), а те, которых придерживается ядро – центр, на периферии которого собирается все больше людей, желающих получить свою часть выгоды от растущего общего продукта. Бывает, что люди частично перенимают практики расширенного порядка (с выгодой для себя), однако не осознают при этом, каких жертв им будут стоить такие перемены. Тяжелые уроки приходится усваивать не только простодушным сельским жителям: порой и завоеватели, покорившие народ и даже уничтожившие его элиту, через какое-то время с удивлением и сожалением обнаруживали, что невозможно пользоваться некоторыми местными благами, если не следовать местным обычаям.

Капитализм дал жизнь пролетариату

В оставшихся разделах мы, пожалуй, сможем собрать воедино наши основные аргументы и сделать некоторые выводы.

Чем же люди больше всего обязаны моральным практикам так называемых «капиталистов»? Ответ на этот вопрос: самой жизнью. Социалистические учения объясняют возникновение пролетариата эксплуатацией групп, ранее способных прокормить себя, – и это чистейшая выдумка. Большинства представителей пролетариата не было бы в живых, если бы им не предоставили средства к существованию. Люди могут чувствовать, что их эксплуатируют, а политики – подогревать эти чувства и играть на них (с целью обретения власти). Тем не менее основная масса пролетариата западных стран и стран третьего мира обязана своим существованием возможностям, созданным развитыми экономиками. То же можно сказать и об остальных. Там, где строили коммунизм (например, в России), сегодня население голодало бы, если бы его не поддерживал западный мир, – хотя коммунистические лидеры вряд ли признают публично, что можно обеспечивать нынешнее население планеты, в том числе население их стран, только при условии признания частной собственности и укрепления ее основ, так как именно это делает возможным современный расширенный порядок.

При капитализме появилась новая форма получения дохода от производства, освобождающая людей (а зачастую и их потомков): они перестают зависеть от своих семейных кланов или своего племени. Это действительно так, даже если капитализму, способному дать многие преимущества тем, кто хотел бы ими воспользоваться, препятствуют. Например, устанавливают монополии организованных групп рабочих («профсоюзы»), которые создают искусственный дефицит рабочей силы, тем самым не позволяя желающим выполнять определенную работу за меньшую плату.

Подобные случаи служат очевидным доказательством принципиального преимущества замены конкретных целей абстрактными правилами поведения. Никто не мог предвидеть будущих событий. Ни сознательное желание сделать так, чтобы род человеческий умножался как можно быстрее, ни забота о жизни конкретных людей (тех, кого мы знаем) не привели бы к подобному результату. Это не всегда получалось даже у тех, кто первым начал следовать новым правилам (сбережения, частная собственность и так далее), предоставляя своим потомкам больше шансов на выживание, – поскольку эти правила не сохраняют чьи-то конкретные жизни, а скорее увеличивают шансы (перспективы, вероятность) более быстрого увеличения группы. Этого нельзя было ни пожелать, ни предвидеть. Может быть, иногда следование новым правилам влекло за собой обесценивание каких-то отдельных жизней, готовность жертвовать детьми, отказ заботиться о стариках и больных или убивать опасных людей – чтобы остальные получили лучшие шансы на выживание и продолжение рода.

Мы вовсе не утверждаем, что рост численности человечества – это какое-то абсолютное благо. Мы лишь отмечаем, что рост популяций, следовавших определенным правилам, привел к отбору именно тех правил, доминирование которых стало причиной дальнейшего увеличения численности. Также (эти вопросы мы рассматривали в главе 1) неверно предполагать, что развитая мораль, инструмент сдерживания некоторых врожденных реакций, должна полностью вытеснять эти реакции. Врожденные инстинкты нельзя сбрасывать со счетов, они по-прежнему играют важную роль в наших отношениях с близкими, а также во многих других ситуациях.

Однако если рыночная экономика действительно преобладает над другими видами порядка, то как раз благодаря тому, что позволяет быстрее увеличивать свою численность группам, принявшим ее основные правила. Иными словами, считать в ценностях рынка означает считать человеческие жизни: руководствуясь таким подсчетом, люди делали именно то, что наилучшим образом помогало увеличить их численность, хотя и не намеренно.

Подсчет затрат – подсчет жизней

Конечно же, выражение «подсчет жизней» нельзя понимать буквально, однако это больше чем метафора. Разумеется, нет прямой зависимости количества спасенных человеческих жизней от экономической деятельности, но важность отдаленных эффектов рыночного поведения трудно переоценить. И все же следует кое-что уточнить. Если в целях сохранения жизни большого числа людей речь пойдет о том, чтобы чем-то пожертвовать, то в первую очередь, скорее всего, пожертвуют жизнями незнакомых людей.

Тяжело смотреть правде в глаза, однако мы постоянно вынуждены принимать подобные решения (на уровне государств или частные), предполагая, что жизни незнакомых людей не являются безусловной ценностью. Строители автомобильных дорог и больниц или производители электрооборудования не станут предпринимать исчерпывающие меры безопасности (чтобы исключить несчастные случаи со смертельным исходом), потому что, избежав лишних затрат, они могут использовать сэкономленные деньги для значительного снижения общих рисков. Военный хирург и в самом деле считает жизни, когда после боя проводит «сортировку»: допустим, позволяет умереть тяжелораненому, не тратит на него время, потому что в этом случае успеет спасти три жизни (см. Hardin, 1980: 59, он называет такую «сортировку» «процедурой, которая спасает максимальное количество жизней»). Это еще один пример того, как выбор меньшего из зол определяет наши решения, пусть даже мы смутно представляем себе, как нужно поступить. Требование сохранения максимального количества жизней не предполагает, что все жизни одинаково ценны. В нашем примере важнее спасти жизнь врача, чем любого другого пациента: иначе не выживет никто. Жизнь многих людей важна еще и потому, что они дают или сохраняют другие жизни. Хороший охотник или воин-защитник, женщина-мать или владеющий знаниями старик иногда оказываются важнее других стариков или младенцев. Решения мудрого вождя могут сохранить жизнь многим его соплеменникам. И более эффективные работники ценнее для общества, чем другие. Максимальное количество жизней не сейчас, а в будущем – вот к чему стремится эволюция. Если в группе достаточно мужчин и женщин фертильного возраста, а также тех, кто их защищает и добывает пропитание, то, скорее всего, группа увеличит свою численность. А если у них погибнут все женщины моложе 45 лет, род может исчезнуть.

Но если в расширенном порядке жизни всех людей должны иметь одинаковую ценность – а именно эту цель мы считаем идеалом и приблизились к ней настолько, что это уже отражается на деятельности правительств, – то такая цель никогда не управляла поведением людей в небольшой группе или нашими врожденными реакциями. Тогда возникает вопрос: нравственна ли эта цель, является ли она благом.

И все-таки (как и в случае любого другого организма), учитывая физическое строение человека и направленность его традиций, главной «целью» можно назвать производство себе подобных. В этом он действительно преуспел; в отдаленной перспективе его сознательные стремления производят эффект, только если способствуют этому результату (не важно, знает о нем человек или нет). Бессмысленно задаваться вопросом, хорошо ли человек поступает, умножая число себе подобных, – особенно для того чтобы выяснить, нравятся нам результаты или нет. Мы же никогда не выбирали свою мораль. С точки зрения утилитаристов, «благом» является то, что приносит желаемые результаты, однако нельзя назвать это утверждение ни истинным, ни даже полезным. И если рассматривать «благо» в общепринятом значении, то чаще всего под этим словом подразумевают «нечто, чему нет объяснения, но так велит традиция» (конечно же, нельзя отрицать, что любым традициям всегда можно придумать обоснование). Но имеет смысл спросить: какие из множества противоречивых правил, которые традиция считает «благом», при определенных условиях способствуют выживанию и увеличению численности тех групп, которые им следуют?

Цель жизни – жизнь

Жизнь существует только до тех пор, пока обеспечивает себе продолжение. Ради чего бы ни жили люди, живут они (в большинстве своем) только благодаря рыночному порядку. Люди стали цивилизованными, потому что увеличилась их численность. И наоборот – развитие цивилизации дает возможности для еще большего роста: мы либо малая группа дикарей, либо множество цивилизованных людей. Если бы сегодня человечество было таким же малочисленным, как и десять тысяч лет назад, мы бы не сумели сохранить цивилизацию. Даже если бы накопленные знания хранились в библиотеках, люди не смогли бы использовать их в полной мере, так как не заняли бы все существующие ныне рабочие места, – а это необходимо для широкой специализации и разделения труда. Десять тысяч человек, выживших где-то после ядерной катастрофы, непременно вернулись бы к жизни охотников и собирателей (хотя, вероятно, наличие хранилища знаний сократило бы время их пребывания в таком состоянии).

Когда люди стали жить лучше (потому что начали подчинять конкретные общие цели абстрактным правилам и тем самым участвовать в процессе упорядоченного сотрудничества, который нельзя ни наблюдать, ни предсказать, ни спланировать), оказалось, что возникают непредвиденные и часто нежелательные обстоятельства. Нам может не нравиться тот факт, что критерием для формирования правил поведения была в основном их полезность для увеличения численности людей, но у нас нет (и никогда не было) выбора – мы имеем дело с тем, что есть. Население земли огромно, и только рыночная экономика может поддерживать жизнь большей его части. Сейчас информация передается быстро, и ни для кого не секрет, какого высокого уровня жизни можно достичь. Большинство жителей малонаселенных мест могут на это надеяться только при условии увеличения численности в своих регионах, более плотного их заселения, и тогда рыночная экономика будет поддерживать жизнь еще большего количества людей.

Мы сохраняем и обеспечиваем даже нынешнюю численность только благодаря нашим общим принципам, поэтому наш долг – если мы действительно не хотим, чтобы миллионы людей умерли голодной смертью, – противостоять убеждениям, которые разрушают основы этих моральных принципов, таких, например, как институт индивидуальной собственности.

Вообще-то наши желания не имеют значения. Хотим мы или не хотим дальнейшего увеличения производства и роста населения – мы должны по-прежнему стремиться к тому, что сделает это возможным (при благоприятных условиях и, по крайней мере, какое-то время и во многих местах) – просто для того, чтобы защитить человечество от бедствий и сохранить его нынешнюю численность и благосостояние.

Хотя я не собирался рассуждать о том, выбрали бы мы цивилизацию или нет (если бы это зависело от нас), при рассмотрении проблем народонаселения следует отметить два важных момента. Во-первых, представляется необоснованной угроза демографического взрыва, при котором большинство людей будут влачить жалкое существование. Раз не стоит этого опасаться, то, присмотревшись к «буржуазной» жизни (но не к утопическим требованиям устранить все конфликты и страдания, а также все, что мешает самореализации и, в конце концов, нравственному поведению), можно понять, что радости цивилизации совсем не плохое приобретение для тех, кто ими еще не пользуется. Но такие рассуждения, вероятно, не дают окончательного ответа на вопрос, что лучше – приобщиться к цивилизации или нет. Во-вторых, единственный способ попытаться объективно оценить проблему – это посмотреть, что делают люди, когда им предоставляется выбор (которого у нас нет). Обычные жители стран третьего мира (в отличие от интеллектуалов Запада) с радостью используют возможности, предлагаемые расширенным порядком, даже если им приходится какое-то время ютиться в трущобах периферии. Это только подкрепляет информацию об отношении европейских крестьян к городскому капитализму и служит доказательством того, что, если у человека есть выбор, он предпочтет цивилизацию.

Глава девятая

Религия и блюстители традиций

Даже самая грубая религия освящала правила морали задолго до века философии и попыток придумать им обоснование.

Адам Смит

А другие [боги] сочли безрассудством,

Что обитатели улья бранили то, что раньше любили.

Бернар Мандевиль

Естественный отбор блюстителей традиций

В завершение я хотел бы высказать несколько замечаний о связи между предметом моего исследования и ролью религиозных убеждений. Эти замечания, скорее всего, будут неприятны некоторым интеллектуалам, ведь они показывают, что в своем давнем конфликте с религией эти люди кое в чем ошибались – и сильно ее недооценивали.

В настоящей книге мы показали: человечество балансирует между двумя состояниями. С одной стороны, отношения и эмоции, свойственные людям в малых группах; человечество прожило так более ста тысяч лет: соплеменники знали друг друга, помогали друг другу и стремились к общим целям. Любопытно, что сегодня бóльшая часть рационалистов, а также сходные с ними по взглядам эмпиристы, гедонисты и социалисты отстаивают эти архаические и довольно примитивные взгляды. С другой стороны, культурная эволюция сравнительно недавно шагнула на следующую ступень: мы все больше перестаем обслуживать тех, кого знаем лично, и не преследуем общие цели, а развиваем институты, системы моральных ценностей и традиции, поддерживающие жизнь огромного числа людей (гораздо большего, чем на заре цивилизации). Люди большей частью мирно (хотя и конкурируя между собой) добиваются тысяч различных целей по собственному выбору, в сотрудничестве с тысячами других незнакомых им людей.

Как такое могло случиться? Каким образом традиции по-прежнему передаются из поколения в поколение, хотя люди их не любят или не понимают, не замечают и не ценят их роли и продолжают яростно с ними бороться?

Частичный ответ содержится, конечно же, в том, с чего мы начали, – эволюции систем морали посредством группового отбора. Выживают и увеличивают свою численность те группы, что следуют полезным традициям. Но это еще не всё. Откуда возникли такие правила поведения, если не из понимания их благотворного влияния на возникновение не поддающегося нашему восприятию расширенного сотрудничества? И еще более важный вопрос: как они смогли выдержать сильнейшее сопротивление инстинктов, а в последнее время – еще и нападки разума? Мы подошли к разговору о религии.

Обычаи и традиции (с их помощью мы нерациональным образом приспосабливаемся к окружающему миру) сильнее влияют на групповой отбор, если их подкрепляют различные тотемы, табу, магические обряды или религиозные верования – которые сами выросли из того, что люди склонны анимистически объяснять любой порядок, с которым сталкиваются. Скорее всего, поначалу подобные ограничения человека в каких-то действиях служили знаками, по которым члены группы узнавали друг друга. Эти ограничения сохранились, потому что люди верили в духов, карающих нарушителей и отступников. «Духи обычно считаются хранителями традиций… Наши предки становятся духами и продолжают жить в потустороннем мире… Они сердятся на нас и наказывают, если мы не соблюдаем обычаев» (Malinowski, 1936: 25).

Но для эффективного отбора этого недостаточно, поскольку такие верования, а также связанные с ними обряды и церемонии должны работать и на другом уровне. Эволюционный отбор произойдет только в том случае, если общепринятые обычаи докажут свое благотворное влияние на группу людей. Как же эти обычаи переходят из поколения в поколение? В отличие от генетических признаков, культурные ценности не передаются сами собой. Продолжится ли традиция в следующем поколении или нет – это будет таким же положительным или отрицательным вкладом в набор традиций, как и те, что вносят отдельные люди. То есть только после смены нескольких поколений станет ясно, что какая-либо конкретная традиция действительно выжила и распространилась, особенно если речь идет о правилах поведения, противоречащих инстинктам. Такие традиции часто сопровождают разнообразные мифы, и простые утилитаристские или даже функционалистские объяснения различных ритуалов и обрядов будут звучать неубедительно и даже неправдоподобно.

Мы отчасти обязаны мистическим и религиозным верованиям (и особенно – по моему мнению – основным монотеистическим религиям) тем, что полезные традиции сохранялись и передавались достаточно долго, чтобы следовавшие им группы увеличились численно и распространились в ходе естественного и культурного отбора. Это означает, что (нравится нам это или нет) религиозные верования в какой-то степени способствовали сохранению определенных традиций и цивилизации. Они не являются истинными и не поддаются проверке (в том смысле, в каком можно проверить научные утверждения) и, конечно же, не вытекают из каких-либо рациональных доказательств. Мне приходило в голову, что уместно было бы назвать, по крайней мере, некоторые из них – в знак признательности – «символическими истинами», поскольку они действительно помогали людям «плодиться и размножаться, наполнять землю и владеть ею» (Бытие 1:28). Даже тем, кто так же, как и я, не готов принять антропоморфную концепцию персонифицированного Бога, следует признать, что отказ от верований (по нашему мнению, не имеющих реальной основы) лишил бы человечество мощной поддержки в длительном процессе развития расширенного порядка, преимуществами которого мы сейчас пользуемся, и что даже в наше время утрата таких верований, истинных или ложных, создает большие трудности.

Во всяком случае, если религия считает, что мораль определяют неведомые нам силы, то такая точка зрения представляется более верной (пусть и по другой причине), чем рационалистическое заблуждение, будто человек с помощью собственного разума изобрел мораль, благодаря которой он достигнет большего, чем когда-либо предвидел. Стоит об этом помнить, ведь тогда мы сможем лучше понять и оценить тех представителей церкви, которые, даже подвергая сомнению достоверность каких-то положений своего учения, продолжали проповедовать их из боязни, что потеря веры приведет к падению нравов. Несомненно, они были правы. Даже агностик должен признать, что своей моралью и традициями, не только обеспечившими существование нашей цивилизации, но и сохранившими наши жизни, мы обязаны подобным суждениям (совершенно неприемлемым с научной точки зрения).

Нельзя оспаривать тот факт, что существует историческая связь между религией и теми ценностями, которые помогли возникнуть и развиться нашей цивилизации (например, институты семьи и индивидуальной собственности). Однако это не означает, что подобные ценности и религия как таковая связаны внутренне. За последние две тысячи лет много кто из основателей различных религий выступал против собственности и семьи. Но сохранились только религии, поддерживающие эти институты. Поэтому перспективы коммунизма, выступающего и против собственности, и против семьи (а также против религии), не представляются многообещающими. Я думаю, коммунизм тоже является своего рода религией. Время ее прошло, и сейчас она приходит в упадок. В ходе естественного отбора религий уходят в небытие бесполезные: мы наблюдаем это на примере тех стран, где строили социализм и коммунизм.

Упадок коммунизма, о котором я говорю, в основном имеет место там, где коммунистические идеи воплощали в жизнь, после чего наступало разочарование – утопические надежды не сбылись. Однако их превозносят те, кто не испытал на себе последствий такого воплощения: западные интеллектуалы и бедняки периферии расширенного порядка, то есть стран третьего мира. Среди первых, похоже, растет понимание, что рационализм (который мы критикуем в данной книге) – это ложный бог. Но потребность в хоть каком-то божестве остается и частично удовлетворяется, например, возвращением к курьезной версии гегелевской диалектики, которая позволяет иллюзии рациональности уживаться с убеждениями, закрытыми для критики из-за их неоспоримой приверженности «гуманистическому мышлению» (приверженность эта сама по себе в высшей степени рационалистична именно в том конструктивистском смысле, который я критиковал). Как выразился Герберт Маркузе, «подлинная свобода индивидуального существования (и не только в либералистском смысле) возможна лишь в некоем особой структуры полисе, ”рационально” организованном обществе» (цитируется по Jay, 1973: 119; о смысле такой «рациональности» см. там же, 49, 57, 60, 64, 81, 125 и т. д.). В последнем случае «теология освобождения» может слиться с национализмом, и тогда возникнет новая религия сильнейшего воздействия, с катастрофическими последствиями для тех, кто уже находится в тяжелом экономическом положении (см. O’Brien, 1986).

Как религия поддерживала полезные обычаи? Если их последователям не было очевидно их благотворное влияние, то такие обычаи сохранялись достаточно долго (чтобы их преимущества стали явными), только если поддерживались какими-то другими верованиями. Для этой роли прекрасно подходила извечная вера людей в сверхъестественные силы. По мере того как порядок человеческого взаимодействия расширялся и все больше вступал в противоречие с инстинктами, он мог какое-то время полностью зависеть от сохраняющегося влияния таких религиозных верований. Они были ложной причиной, побуждавшей людей делать то, что требовалось для поддержания самого порядка и, благодаря ему, – жизней все большего количества людей (см. Приложение G).

Расширенный порядок никогда не был чьим-то замыслом, и точно так же нет оснований полагать, что подобное содействие со стороны религии являлось намеренным или носило характер «заговора». Наивно было бы (особенно в свете нашего довода, что мы не можем наблюдать эффекты от следования нашей морали) представлять дело так, будто какая-то мудрая элита хладнокровно анализирует влияние различных норм морали, выбирает подходящие и организует заговор: с помощью «благородной лжи» (выражение Платона) убеждает массы глотать «опиум для народа» и тем самым действовать в интересах правителей. Конечно, часто бывало, что светские правители принимали решения относительно выбора той или иной версии основных религий. Более того, они иногда сознательно (и весьма цинично) заручались поддержкой религиозных деятелей. Но в основном это касалось каких-то текущих спорных моментов и вряд ли имело значение для длительных периодов эволюции – периодов, когда решающим оказывался ответ на вопрос: способствует ли выбранное правило росту сообщества. И не важно, какая из правящих клик продвигала это правило в течение конкретного отрезка времени.

При описании и оценке таких вопросов можно столкнуться с некоторыми языковыми проблемами. С помощью обычного языка не всегда можно точно выразить необходимые различия, особенно когда речь идет о понятии «знание». Например, идет ли речь о знании, если человек привык вести себя определенным образом, но даже не подозревает, что тем самым увеличивает вероятность выживания не только для себя и своей семьи, но и многих неизвестных ему людей? Особенно если он следует этой привычке, исходя из совершенно других или даже неверных мотивов? Можно со всей очевидностью сказать, что им успешно руководит вовсе не то, что принято называть рациональным знанием. Допустимо описать такие привычки, как «эмотивные», однако это не добавит ясности, поскольку они явно не всегда руководствуются эмоциями в строгом смысле этого слова, хотя часто подкрепляются и сохраняются благодаря, например, боязни осуждения или наказания (от людей или от Бога). В большинстве случаев выигрывали те, кто в силу «слепой привычки» или следуя религиозным заповедям придерживался, например, правила «честность – лучшая политика». Они опережали более умных людей, «рассуждавших» иначе. Если говорить о стратегиях выживания, то в процессе биологической эволюции важнейшую роль играла их жесткость и гибкость; мораль в форме жестких правил иногда оказывалась эффективнее, хотя приверженцы более гибких правил старались управлять ими, руководствуясь конкретными фактами и ожидаемыми последствиями, – а это уже гораздо ближе к понятию «знание».

Что касается меня лично, то предпочту заявить: не думаю, что имею право утверждать либо отрицать существование того, что называют Богом, поскольку признаю – я просто не понимаю значение этого слова. Я, безусловно, отвергаю любые антропоморфные, персонифицирующие или анимистические толкования данного понятия, хотя большинство людей вкладывает в него именно такой смысл. Представление о человекоподобном или другом обладающем разумом существе кажется мне скорее самонадеянной переоценкой способностей человеческого разума. Я не могу придавать значение словам, если в структуре моего собственного мышления или в моей картине мира нет места, придававшего им смысл. И с моей стороны было бы нечестно использовать эти слова для выражения собственных убеждений.

Я долго сомневался, выносить ли на страницы книги такое замечание личного характера, но все же решил сделать это, потому что поддержка со стороны открытого агностика может помочь верующим более решительно следовать своим убеждениям, опираясь на выводы, оказавшиеся для нас общими. Возможно, для многих Бог является просто олицетворением традиций морали и ценностей, оберегающих их сообщества. Мы начинаем понимать, что источник порядка (религия считает таким источником человекоподобного Бога) дает нам своеобразную карту или руководство, которое указывает одной из частей верные ориентиры внутри целого. Он также находится в физическом мире и является одной из его характеристик, хотя весь порядок слишком сложен, чтобы какая-то из его составных частей смогла представить себе полную «картину», создать цельный «образ». В связи с этим вполне обоснованны религиозные запреты на поклонение идолам, то есть на создание подобных образов. Тем не менее большинство людей способны воспринимать абстрактные традиции только как Волю какого-то разума. Тогда не начнут ли они искать эту волю в «обществе» – в наш просвещенный век, когда открытое поклонение сверхъестественному относят к суеверию?

От ответа на этот вопрос может зависеть существование нашей цивилизации.

Приложения

Приложение A

«Естественное» против «искусственного»

Современная наука и философия испытывают на себе глубочайшее влияние аристотелевской традиции, которая не содержит понятия эволюции. Именно поэтому существующие дихотомии и противопоставления, как правило, не только неверно определяют суть процессов, лежащих в основе тех проблем и конфликтов, которые мы обсуждали в главе 1, но и затрудняют их осмысление. В данном разделе я рассмотрю несколько таких случаев неправильной классификации в надежде, что, определив препятствия на пути к пониманию проблемы, мы сможем в ней разобраться.

Можно начать со слова «естественный», ставшего источником множества споров и заблуждений. Корень латинского слова «естественный» и его греческого синонима «физический» происходит от глаголов, описывающих процесс роста (nascor и phyo соответственно; см. Kerferd, 1981: 111–150), так что следует называть «естественным» все, что вырастает само и не создается намеренно в соответствии с чьим-то планом. В этом смысле наши традиционные, спонтанно появившиеся нормы морали совершенно естественны, а не искусственны, и вполне уместно было бы назвать их «естественным законом».

Но общепринятое употребление слова «естественный» не позволяет сразу усмотреть в словосочетании «естественный закон» значение, которое я только что упомянул. Слово «естественный» ограничивается применимостью к описанию врожденных наклонностей или инстинктов, которые (как показано в главе 1) часто противоречат спонтанно сложившимся правилам поведения. Если описывать словом «естественный» только врожденные реакции или – что еще хуже – только то, что сохраняет существующий порядок (особенно внутри небольшой группы или сообществ ближайшего окружения), и считать все это «благом», то придется называть «неестественными» и «дурными» даже первые шаги в направлении соблюдения правил и, соответственно, адаптации к изменяющимся условиям, то есть первые шаги на пути к цивилизации.

Тогда, если использовать слово «естественный» для обозначения врожденного или инстинктивного, а слово «искусственный» для плодов сознательного замысла, результаты культурной эволюции (такие как традиционные правила поведения) явно не будут ни тем, ни другим. То есть они находятся не только «между инстинктом и разумом», но и между «естественным» (инстинктивным) и «искусственным» (продуктом разумного замысла). Узкая дихотомия «естественного» и «искусственного» (а также схожая и связанная с ней дихотомия «страсти» и «разума») допускает лишь противопоставление этих понятий и не признает некой области между ними. Вот почему многие пренебрегают культурной революцией и не понимают роли важнейшего экзосоматического процесса, хотя именно он породил традиции, определившие развитие нашей цивилизации. По сути, данные дихотомии отрицают существование не только области между «естественным» и «искусственным», но и самого этого процесса.

Однако на самом деле – за жесткими рамками этих дихотомий – противоположностью страсти является не разум, а традиционная мораль. Эволюция традиционных правил поведения находится между двумя процессами – развития инстинкта и развития разума – и представляет собой отдельный процесс, рассматривать который как продукт разума было бы ошибкой. Такие традиционные правила в ходе эволюции действительно выросли естественным образом.

Рост – свойство не только биологических организмов. Природа преподносит нам огромное количество примеров (увеличения размеров или усложнения структуры): начиная от вошедшего в поговорку снежного кома до образования вихрей или роста кристаллов, от переносимого водой песка до образования гор или сложных молекул. При рассмотрении того, как возникают структуры взаимодействия между организмами, оказывается вполне уместным (корректным с точки зрения этимологии и логики) использовать для их описания слово «рост». Я употребляю его именно в этом смысле: для описания процессов, протекающих в самовоспроизводящейся структуре.

Продолжение противопоставления культурной и естественной эволюции приводит нас к той самой ловушке – узкой дихотомии между «искусственным» (управляемым) развитием и тем, что называют развитием «естественным» (имеющим неизменные признаки и восходящим к инстинктам). Такая интерпретация «естественного» легко перерастает в конструктивистский рационализм. Конструктивистские объяснения, конечно же, превосходят органицистские – эти просто заменяют один необъясненный процесс другим (в наше время «объяснения» органицистов отвергаются по причине их полной бессодержательности). Но следует признать, что есть два различных типа эволюционных процессов, и оба они являются совершенно естественными. Культурная эволюция, хотя и представляет собой отдельное явление, остается во многих важных отношениях более похожей на генетическую или биологическую эволюцию, чем на процесс, управляемый разумом или способностью предвидеть последствия каких-то решений.

Сходство порядка человеческого взаимодействия с тем, как взаимодействуют биологические организмы, отмечалось довольно часто, и это неудивительно. Однако от такой аналогии было мало пользы, пока мы не сумели объяснить, как образуются упорядоченные структуры в природе. Теория эволюционного отбора дает нам ключ к пониманию общих принципов формирования порядка в жизни, сознании и межличностных отношениях.

К слову, некоторые из этих порядков (например, сознание) могут создавать порядки более низкого уровня, хотя сами не являются продуктом более сложных порядков. То есть следует признать – мы обладаем ограниченной способностью объяснить или сформировать порядок более низкой ступени и не можем сделать то же в отношении порядка более высокого уровня.

Мы обозначили общую проблему – препятствие для использования вроде бы понятных нам слов; можно также привести небольшой пример: даже Дэвиду Юму, выдающемуся мыслителю либеральной традиции, мешало недопонимание, вызванное этими ложными дихотомиями. Пример Юма очень показателен: для тех моральных традиций, которые я бы назвал «естественными», он, к сожалению, выбрал эпитет «искусственные» (скорее всего, заимствованный у теоретиков общего права, пользовавшихся термином «искусственный разум»). Ирония заключается в том, что после этого Юма стали считать основоположником утилитаризма, несмотря на то что он подчеркивал: «хотя правила справедливости искусственны, они не произвольны», и поэтому «нельзя сказать, чтобы термин “законы природы” не подходил для них» (1739/1886: II, 258). Он старался избежать неверных конструктивистских интерпретаций, поясняя, что «лишь предполагает, что люди сразу приходят к таким выводам, тогда как в действительности последние возникают незаметно и постепенно» (1739/1886: II, 274). (Такой прием шотландские философы-моралисты называли «предполагаемой историей» (Stewart, 1829: VII, 90, и Medick, 1973: 134–176); позднее его часто именовали «рациональной реконструкцией». Его использование в этой фразе Юма может ввести в заблуждение; младшему современнику Юма Адаму Фергюсону всегда удавалось этого избежать.) Как следует из приведенных высказываний, Юм вплотную подошел к идее эволюционного толкования; он даже осознал, что «ни одна форма не может существовать, если не обладает теми силами и органами, которые для этого необходимы: следует пробовать какой-либо новый порядок или структуру, и так беспрерывно, пока наконец не установится тот, что сможет обеспечивать и поддерживать себя сам»; и что человек не может «претендовать на исключение из участи всех других живых существ, [потому что] беспрестанная война происходит между всеми живыми существами» (1779/1886: II, 429, 436). Как уже говорилось, он практически признал, что «между естественным и искусственным находится третья категория, и ей присущи некие признаки и того, и другого» (Haakonssen, 1981: 24).

И все же велик соблазн попытаться объяснить принцип функционирования самоорганизующихся структур, показать, как подобную структуру мог бы сотворить разум; поэтому понятно, что некоторые последователи Юма продолжали употреблять использованное им слово «искусственный» в том же смысле, выстроив на этом утилитаристскую теорию этики, согласно которой человек сознательно выбирает для себя мораль, если считает ее полезной. Может показаться смешным, что утилитаризм приписывают человеку, который подчеркивал, что «правила морали не являются заключениями нашего разума» (1739/1886:II, 235), но для рационалиста картезианского толка К. А. Гельвеция такое ошибочное понимание было совершенно естественным. Принято считать, что именно у него Иеремия Бентам заимствовал основы своей теории (см. Everett, 1931: 110).

Хотя Юм, а также Бернард Мандевиль в своих работах на темы образования спонтанных порядков и эволюционного отбора постепенно начинают использовать так называемые понятия-близнецы (см. Hayek, 1967/78: 250, 1963/67: 106–121 и 1967/78a: 249–266), первыми этот прием применили Адам Смит и Адам Фергюсон. Работа Смита стала настоящим прорывом эволюционного подхода, который заметно потеснил стационарные воззрения Аристотеля. Энтузиаст, в XIX веке заявивший, что «Богатство народов» по важности уступает только Библии, стал мишенью для насмешек; но он, возможно, не так уж сильно преувеличивал. Даже последователь Аристотеля Фома Аквинский не мог не признаться самому себе, что multae utilitates impedirentur si omnia peccata districte prohiberentur – многое из полезного не могло бы произойти, если бы все грехи были строго запрещены (Summa Theologica, II, ii, q. 78 i).

Кое-кто называет Смита основоположником кибернетики (Emmet, 1958: 90, Hardin, 1961: 54), а недавние исследования записных книжек Чарльза Дарвина (Vorzimmer, 1977; Gruber, 1974) дают основания предполагать, что именно изучение трудов Адама Смита в знаменательном 1838 году привело Дарвина к его великому открытию.

Таким образом, первый толчок к созданию теории эволюции и разнообразных современных дисциплин, таких как кибернетика, общая теория систем, синергетика, теория самовоспроизводства и прочие, а также к пониманию высочайшей способности рыночной системы к самоупорядочению, к пониманию эволюции языка, морали, права дали шотландские философы-моралисты XVIII века (Ullman-Margalit, 1978, и Keller, 1982).

Тем не менее над Адамом Смитом все еще посмеиваются даже многие экономисты, те из них, кто до сих пор не осознал, что анализ самоорганизующихся процессов должен быть главным предметом изучения любой науки о рыночном порядке. Через сто с лишним лет после Адама Смита другой великий экономист, Карл Менгер, высказал ясное понимание вопроса: «этот генетический элемент неразрывен с идеей теоретических наук» (Menger, 1883/1933: II, 183; ср. также его более раннее использование термина «генетический» в Menger, 1871/1934: I, 250). Именно благодаря стремлению понять, как в ходе эволюции формируется человеческое взаимодействие и как возникает спонтанный порядок, этот подход стал основным инструментом изучения таких сложных явлений, которые невозможно объяснить с помощью «механических законов» однонаправленной причинности – они для этого непригодны (см. Приложение B).

В последние годы эволюционный подход в научных исследованиях получил столь широкое распространение, что «в современной науке о природе мир вещей и явлений стал миром структур и порядков» – как упоминалось в докладе на конференции Gesellschaft Deutscher Naturforscher und Ärzte в 1980 году.

Последние достижения в области естественных наук доказывают правоту американского ученого Саймона Н. Паттена, который почти девяносто лет назад написал: «Подобно тому как Адам Смит был последним среди моралистов и первым среди экономистов, так и Дарвин был последним среди экономистов и первым среди биологов» (1899, XXIII). Смит достиг большего: предложенная им система понятий стала очень эффективным инструментом, применяемым во многих научных исследованиях.

Биологии пришлось заимствовать термины из гуманитарных наук, и это лучше всего показывает гуманитарное происхождение понятия эволюции. Термин «генетический» – пожалуй, ключевой в современной теории биологической эволюции – сначала употреблялся на немецком языке (genetisch) (Schulze, 1913: I, 242) в трудах И. Г. Гердера (1767), Фридриха Шиллера (1793) и К. М. Виланда (1800) задолго до того, как Томас Карлейль ввел его в английский язык. В частности, этот термин использовался в языкознании после того, как сэр Уильям Джонс в 1787 году открыл общее происхождение индоевропейских языков; и к тому времени, когда его идеи получили дальнейшее развитие в исследованиях Франца Боппа (1816), понятие культурной эволюции уже стало общепринятым. Вильгельм фон Гумбольдт в своей работе 1836 года (1977: III, 389 и 418) вновь употребляет этот термин и утверждает, что «если считать вполне естественным, что язык складывался постепенно, то его, как и любое другое явление естественного происхождения, необходимо включить в систему эволюции» (благодарю профессора Р. Келлера, Дюссельдорф, за эту ссылку). Случайность ли, что Гумбольдт был также и великим защитником свободы личности? А ведь после публикации работы Чарльза Дарвина правоведы и лингвисты, знающие о своем родстве еще со времен Древнего Рима (Stein, 1966: глава 3), протестовали, когда их называли «дарвинистами до Дарвина» (Hayek, 1973: 153). Только после работы Уильяма Бейтсона «Проблемы генетики» (1913) слово «генетика» быстро стало специальным термином исследователей биологической эволюции. И здесь мы будем придерживаться современного употребления этого слова в том значении, которое установил Бейтсон, – для описания биологического наследования через «гены», чтобы отличать его от культурного наследования путем обучения; хотя не всегда удается четко их разграничить. Эти две формы наследования часто переплетаются: в частности, если гены определяют, чтó возможно (или невозможно) унаследовать путем обучения, то есть через культуру.

Приложение B

Сложность проблем человеческого взаимодействия

Ученые-физики весьма неохотно признают, что проблемы человеческого взаимодействия гораздо сложнее многих других, однако этот факт отметил еще более ста лет назад такой выдающийся ученый, как Джеймс Клерк Максвелл. В 1877 году он писал, что термин «физика» обычно используется «более или менее ограниченно в тех отраслях науки, которые изучают самые простые и абстрактные явления и не рассматривают явления более сложные, наблюдаемые у живых существ». А сравнительно недавно лауреат Нобелевской премии по физике Луис У. Альварес подчеркнул, что «на самом деле физика является простейшей из наук… Но если брать бесконечно более сложную систему – допустим, население развивающейся страны, такой как Индия, – то до сих пор никому не удалось найти оптимальное решение для изменения существующих там условий» (Alvarez, 1968).

Чем сложнее явления, которые мы изучаем, тем менее применимы для этого механические методы и модели типа «причина – следствие». В частности, никакая простая причинная или «номотетическая» теория не сможет объяснить ключевой феномен, который определяет формирование сложнейших структур человеческого взаимодействия – экономические ценности или цены. Для этого нужно учитывать совместное влияние огромного количества самых разных факторов – их гораздо больше, чем мы в состоянии наблюдать или контролировать.

Только «маржиналистская революция» 1870-х годов дала более-менее удовлетворительное объяснение рыночных процессов (задолго до нее Адам Смит сделал это с помощью метафоры «невидимая рука»; его описание, пусть иносказательное и неполное, все же было первым научным описанием самоорганизующихся процессов). В отличие от Смита Джеймс Милль и Джон Стюарт Милль не представляли, что рыночная стоимость может определяться чем-то иным, кроме цепи предшествующих событий, являющихся причиной; это помешало им (как и многим современным «физикалистам») осознать суть самоорганизующихся рыночных процессов. Понимание краеугольных истин теории предельной полезности пришло позднее, возможно – из-за влияния Джеймса Милля на Дэвида Рикардо, а также из-за работ Карла Маркса. Попытки добиться «однопричинных» объяснений подобным явлениям продолжаются и сейчас (в Англии этому довольно долго способствовало доминирование школы Альфреда Маршалла).

Пожалуй, наиболее важную роль здесь сыграл Джон Стюарт Милль. Он рано подпал под влияние идей социализма, почему и стал весьма популярен среди «прогрессивных» интеллектуалов, завоевав репутацию передового либерала и «святого от рационализма». Судя по всему, он привел к социализму больше интеллектуалов, чем кто-либо другой: в сущности, фабианство сформировалось в группе его последователей.

Милль сам закрыл себе путь к пониманию регулирующей роли цен, весьма непреклонно заявив, что «в законах стоимости нет ничего, что осталось бы выяснить современному или любому будущему автору» (1848/1965, Works: III, 456). Придерживаясь такой точки зрения, он полагал, что «рассмотрение ценности имеет отношение только к распределению богатства, а не к его производству» (1848/1965, Works, III: 455). Милль не сумел понять, какую роль играют цены, так как считал, что приемлемым объяснением может служить только установление причинно-следственной связи между предшествующими и последующими событиями: именно такой подход принят в естественных науках. Идеи Милля довольно долго пользовались влиянием, и когда четверть века спустя произошла «маржиналистская революция», она имела эффект разорвавшейся бомбы.

Следует упомянуть, что всего через шесть лет после выхода в свет основного труда Милля Г. Г. Госсен, мыслитель, не замеченный и недооцененный современниками, предвосхитил появление теории предельной полезности. Он высказывал ясное понимание того факта, что расширенное производство регулируется ценами, и подчеркивал, что «только через установление частной собственности можно найти меру для определения количества каждого товара, которое было бы лучше всего производить при данных условиях… Несомненно, величайшим из всех возможных оправданий частной собственности является величайшая необходимость в продолжении человеческого рода» (1854/1983: 254–5).

Труды Милля принесли немало вреда, однако, наверное, следует многое простить ученому по причине его влюбленности в даму (впоследствии ставшую его женой), о которой он был чрезвычайно высокого мнения. Она, по утверждению Милля, «руководствуясь благороднейшими устремлениями… никогда не останавливалась на пути к своей цели добиться совершенной справедливости распределения, что подразумевает полностью коммунистическое устройство общества, на практике и по духу», и со смертью этой женщины «страна потеряла величайший из умов» (1965, Works: XV, 601; см. также Hayek, 1951).

Каким бы ни было влияние Милля, марксистская экономическая теория до сих пор пытается объяснить сложнейшие порядки взаимодействия в терминах простых механических явлений и однонаправленных причинно-следственных связей, вместо того чтобы увидеть в самоорганизующихся процессах ключ к пониманию гораздо более сложных явлений. Однако следует упомянуть о замечании Иоахима Рейга в его предисловии к испанскому переводу статьи Ойгена фон Бём-Баверка на тему Марксовой теории эксплуатации (1976) о том, что после изучения трудов Джевонса и Менгера сам Карл Маркс, по-видимому, отказался от дальнейшей работы над темой капитала. Если так, то последователи Маркса совершенно очевидно уступают ему в мудрости.

Приложение C

Фактор времени при зарождении и воспроизводстве структур

Определенные структуры могут формироваться и множиться особым путем – когда подобные уже существующие структуры передают им некоторые свойства (иногда со случайными отклонениями). Таким образом, абстрактные порядки в ходе эволюции переходят из одной материальной формы в другую только благодаря тому, что имеется уже некий готовый «шаблон». Этот факт являет миру новое измерение: вектор времени (Blum, 1951). С течением времени возникает нечто новое, чего не существовало прежде: самовоспроизводящиеся и развивающиеся структуры. В какой-то момент они представляют собой лишь определенное материальное образование, но потом становятся отдельными сущностями и сохраняются во времени в самых различных проявлениях.

Возможность формирования структур в процессе воспроизводства дает больше шансов умножиться элементам, обладающим такой способностью. Для воспроизводства будут отбираться элементы, способные образовывать более сложные структуры: при росте числа последних они, в свою очередь, формируют структуры все возрастающей сложности. Подобная модель, появившись однажды, становится такой же составной частью мирового порядка, как и любой материальный объект. В структурах человеческого взаимодействия «шаблоны» деятельности групп определяют обычаи, которые передаются из поколения в поколение; вновь появившиеся порядки сохраняют характер общепринятых традиций только при условии постоянного изменения (приспособления).

Приложение D

Отчуждение, «уход» от общества и претензии бездельников

Здесь я хотел бы изложить кое-какие мысли по вопросам, обозначенным в названии раздела.

1. Как мы видели, конфликт между эмоциями человека и тем, что предписывает ему расширенный порядок, практически неизбежен: врожденные реакции часто прорываются через систему усвоенных правил, поддерживающих цивилизацию. Но лишь Руссо – мыслитель и литератор – в своих работах «снял запрет» с сознательного проявления реакций, которые культурные люди отвергают как просто-напросто неприличные. В его работах «естественное» (читай – «инстинктивное») рассматривается как что-то желательное, как благо – этакая ностальгия по простоте, первобытным и даже варварским реакциям. Руссо убежден, что человек должен утолять свои желания, а не носить «оковы», якобы выдуманные в угоду чьим-то корыстным интересам.