Пагубная самонадеянность

право

правовое государство

правопорядок

привилегия

привлекательность

признаки

признание

приоритет

проблема

прогресс

продукт

процесс

психология

работник

развитие

развлечение

рамки

расточительство

реакция

реализм

революция

репутация

реформа

решение

роль

рыночная экономика

сигналы

сила

система

собственность

событие

совесть

соглашение

сознание

солидарность

состав

социолект (язык социальных групп)

спокойствие

справедливость

среда

стабильность

статус

страхование

строительство

структура

существо

сфера

телеология

теория

точка зрения

требование

убеждения

удовлетворенность

уровень

услуги

устои

участник (общественного движения)

факт

факторы

фашизм

философия

функция

характер

цель

ценность

экономика

энтузиазм

эпистемология

этика

этикет

Многие из представленных здесь вариантов гораздо шире используются в отрицательной форме, для выражения критики: например, «социальная адаптация» – «социальная неприспособленность», то же с «общественными беспорядками», «социальной несправедливостью», «социальной незащищенностью», «социальной нестабильностью» и т. д.

Из одного только этого списка трудно заключить, стало ли прилагательное «социальный» бесполезным в качестве средства коммуникации вследствие такого количества разных значений. Как бы то ни было, его практический эффект очевиден и имеет, по крайней мере, три направления. Во-первых, оно навязывает неверное представление (мы рассматривали это в предыдущих главах), будто бы то, что вызвано безличными и спонтанными процессами расширенного порядка, на самом деле является результатом осознанной человеческой деятельности. Во-вторых, исходя из этого, оно призывает людей переделать то, что они вообще никогда не могли бы сделать. И в-третьих, это слово стало выхолащивать смысл тех существительных, к которым прилагается.

Этот третий эффект наиболее вреден. У Шекспира есть такой образ: «Я умею высасывать меланхолию из песен, как ласочка высасывает яйца» («Как вам это понравится», II, 5). Используя его, американцы изобрели эпитет: «слово-ласочка», или «слово-ласка». Как ласка высасывает яйцо, не оставляя следов, так и «социальный» убивает содержание любого слова, к которому прилагается, хотя само слово остается таким, как было. Слово-ласка лишает смысла любое понятие, которое человек вынужден использовать, но хочет использовать так, чтобы оно никоим образом не противоречило его идеологическим установкам.

Об употреблении этого выражения в современной Америке см. книгу покойного Марио Пея «Слова-ласки: искусство говорить ни о чем» (1978). В ней автор воздает должное Теодору Рузвельту, который в 1918 году придумал это выражение, и попутно отмечает, что семьдесят лет назад американские государственные деятели были замечательно образованны. Однако в этой книге читатель не найдет нынешнего лидера подобных слов – слова «социальный».

Злоупотреблением словом «социальный» грешит весь мир, но, пожалуй, крайние формы это приняло в Западной Германии. В немецкой конституции 1949 г. использовалось выражение sozialer Rechtsstaat («социальное правовое государство»), откуда и пошло понятие «социальной рыночной экономики» – причем в таком смысле, какого вовсе не придавал ему его популяризатор Людвиг Эрхард. (Как-то в личной беседе он уверял меня, что, по его мнению, рыночную экономику не нужно делать социальной – она является таковой по своей природе.) «Верховенство закона», «рынок» – сами по себе достаточно ясные понятия, но прилагательное «социальный» лишает их части содержания. Благодаря такому использованию слова «социальный» немецкие ученые пришли к выводу, что если их правительство по конституции подчиняется Sozialstaatsprinzip (принципам социального государства), то ни о каком верховенстве закона не может идти речи. Точно так же они видят конфликт между Rechtsstaat и Sozialstaat (правовым государством и социальным государством) и поэтому закрепляют в своей конституции soziale Rechtsstaat («социальное правовое государство»). Я бы сказал, что эта конституция написана путаниками-фабианцами, вдохновленными Фридрихом Науманом, который в XIX веке изобрел «национал-социализм» (H. Maier, 1972:8).

Точно так же термин «демократия» имел довольно ясное значение, однако «социал-демократией» стал называться радикальный австромарксизм периода между двумя мировыми войнами; кроме того, в Великобритании так именуют политическую партию социалистов фабианского толка. Любопытно, что традиционным термином для того, что сейчас называют «социальным государством», было выражение «благожелательная деспотия», и возможно ли прийти к деспотии демократическим путем, то есть при сохранении личных свобод, – вот это проблема. Но от нее попросту отмахиваются и продолжают пользоваться бессмысленным словосочетанием «социал-демократия».

«Социальная справедливость» и «социальные права»

Наихудшим образом слово «социальный» употребляется, когда полностью уничтожает смысл определяемого им понятия, при использовании очень распространенной фразы «социальная справедливость». Хотя я уже довольно подробно рассматривал этот вопрос, особенно во втором томе трилогии «Право, законодательство и свобода» – «Мираж социальной справедливости», считаю необходимым хотя бы кратко изложить здесь свою точку зрения, поскольку понятие «социальная справедливость» играет важную роль в аргументах «за» и «против» социализма. Эта фраза – не более чем «семантическая подделка, ягодка того же поля, что и народная демократия» (много лет назад так довольно резко выразился один выдающийся человек, более мужественный, чем я (Curran, 1958:8)). Вызывает беспокойство тот факт, что этот термин, кажется, уже извратил мышление молодого поколения, и подтверждением этому может служить докторская диссертация, которую не так давно защитили в Оксфорде по теме социальной справедливости (Miller, 1976). В этой диссертации после изложения традиционной концепции справедливости следует поразительное замечание: «Возможно, существует также категория частной справедливости».

Я заметил, что атрибут «социальный» стараются применить ко всему, что связано с уменьшением либо устранением разницы в доходах. Но при чем тут слово «социальный»? Может быть, при том, что так легче обеспечить себе дополнительные голоса на выборах – плюсом к тем предполагаемым, что люди отдают по иным причинам? Похоже, так оно и есть; но это также означает, что все призывы к «социальному» направляют нас далее к «социальной справедливости» социализма. Таким образом, использование термина «социальный» становится эквивалентным призыву к «справедливости распределения». Однако это несовместимо с конкурентным рыночным порядком, а также с увеличением (или даже сохранением) численности населения и его благосостояния. Таким образом, из-за подобных заблуждений люди стали называть «социальным» («общественным») то, что является как раз главным препятствием для поддержания жизни «общества». Так что «социальное» на самом деле следовало бы именовать «антисоциальным».

Понятно, что людей больше бы устраивал экономический порядок, если бы они считали справедливой относительную разницу в материальном положении. Однако идея справедливости распределения – чтобы каждый получал те блага, которых он достоин, – в расширенном порядке человеческого сотрудничества (или каталлаксии) бессмысленна, потому что имеющийся продукт (его размер и даже существование) зависит от способа распределения, не имеющего отношения ни к каким нравственным заслугам. По уже изложенным причинам, они не поддаются объективной оценке, и в любом случае, если вся система приспосабливается к множеству фактов (которые еще предстоит обнаружить), то мы должны признать, что «успех оценивается результатами, а не мотивацией» (Alchian, 1950: 213). Любая расширенная система сотрудничества должна постоянно адаптироваться к внешним факторам (включая жизнь, здоровье и энергию ее членов), и смешно требовать, чтобы происходили только «справедливые» изменения, – так же смешно, как и верить в справедливость сознательной реакции людей в ответ на такие изменения. Человечество не могло бы ни достичь своей нынешней численности, ни поддерживать ее без неравенства, которое не зависит ни от каких рассуждений о морали и которое нельзя с ними примирить. Если человек прилагает усилия, чтобы достичь успеха, то это, конечно, повышает его шансы, но одних усилий недостаточно. Зависть тех, кто не преуспел, хотя старался не меньше других, вполне понятна, однако она работает против общих интересов. Тогда – если нам действительно важны общие интересы – не стóит поддаваться этому весьма характерному инстинктивному чувству; нужно согласиться с тем, что вознаграждение определяет рыночный процесс. Только рынок оценит размер индивидуального вклада в общий продукт, и невозможно каким-то иным способом определить, какое вознаграждение заставит человека выбрать ту деятельность, занимаясь которой он будет наилучшим образом содействовать увеличению общего объема товаров и услуг. И если считать последнее достойным похвалы, то в высшей степени нравственны и результаты рыночных процессов.

Нереализуемые и необоснованные обещания раскололи человечество на две враждующие группы. Никакой компромисс не поможет устранить источники этого противостояния, поскольку любая уступка ошибочным представлениям породит еще более несбыточные ожидания. Тем не менее этику антикапиталистической направленности продолжают поддерживать ошибки тех, кто осуждает способствующие созданию богатства институты – которым эти люди обязаны своим существованием. Они прикидываются борцами за свободу и осуждают собственность, договор, конкуренцию, рекламу, прибыль и даже сами деньги. Воображая, что разум подскажет им, как организовать человеческие усилия для лучшего удовлетворения врожденных желаний, они сами представляют серьезную угрозу для цивилизации.

Глава восьмая

Расширенный порядок и рост населения

Самый бесспорный показатель процветания любой страны – увеличение числа ее жителей.

Адам Смит

Катастрофа по Мальтусу: боязнь перенаселения

Я пытался объяснить, как возник и развивался расширенный порядок человеческого сотрудничества, – несмотря на сопротивление наших инстинктов и страх перед неопределенностью, присущей спонтанным процессам, несмотря на то что большинство людей не разбираются в экономике и что все это порождает общественные движения, которые стремятся использовать якобы рациональные средства для достижения, по сути, атавистических целей. Я также утверждал, что если такие движения и в самом деле сумели бы вытеснить рынок, то расширенный порядок перестал бы существовать и бóльшая часть человечества была бы обречена на страдания и гибель. Нравится нам это или нет, но сегодняшнее население земли уже существует. Разрушить материальные основы жизни людей ради «этических» (или потакающих нашим инстинктам) усовершенствований, сторонниками которых являются социалисты, означало бы взять на себя ответственность за смерть огромного числа людей и обнищание тех, кто выживет (см. также мои работы 1954/1967: 208 и 1983: 25–29).

Вряд ли я скажу что-то новое, если отмечу, что численность населения тесно связана с существованием (и преимуществами) определенных практик, институтов и форм человеческого взаимодействия. Адам Смит чрезвычайно точно сказал: «Так как возможность обмена ведет к разделению труда, то степень последнего всегда должна ограничиваться пределами этой возможности обмена, или, другими словами, размерами рынка» (1776/1976: 31; ср. также «Заметки о разделении труда» в «Лекциях по юриспруденции», 1978: 582–586). Давно замечено, что те, кто следовал практике конкурентного рынка, увеличивались численно и вытесняли других, следовавших иным обычаям. Вслед за подобным же наблюдением Джона Локка во «Втором трактате о правлении» (1690/1887) американский историк Джеймс Салливан еще в 1795 году отметил тот факт, что когда европейские колонисты вытеснили коренных жителей Америки, на том же участке земли, где один дикарь «едва добывал себе пропитание» охотой, теперь процветают пятьсот «мыслящих существ» (1795: 139). (Охотничьи племена вытеснялись также племенами, которые научились обрабатывать землю.)

Одна группа вытесняла другую, менялись обычаи, и все это часто, хотя и не всегда, сопровождалось кровопролитием. Конечно же, события везде развивались по-разному, и мы не станем рассматривать здесь подробно все обстоятельства, от которых это могло зависеть. Кое-где при вторжении расширенного порядка приверженцы новых обычаев, которым удавалось получить бóльшую выгоду от владения землей, часто могли предложить коренным жителям в обмен на их земли почти столько же, а иногда и больше, чем те зарабатывали тяжелым трудом (при этом «захватчикам» не нужно было прибегать к силе, а коренные жители избавлялись от какой-либо работы). С другой стороны, высокая плотность поселений более развитых народов давала им возможность сопротивляться изгнанию с обширных территорий, в которых они нуждались и которые возделывали в те времена, когда использовали более примитивные методы обработки земли. Многие из этих процессов могли происходить вполне мирно, хотя превосходство в военной силе народов с развитой торговлей зачастую ускоряло их.

Однако в наше время даже информированные и думающие люди хотя и соглашаются с тем, что возможно исключительно мирными средствами добиться расширения рынка и увеличения численности людей, все же очень неохотно признают связь между ростом населения и развитием цивилизации. Наоборот, отмечая все бóльшую плотность населения и особенно темпы его прироста за последние триста лет, они испытывают сильное беспокойство и рассматривают дальнейшее увеличение населения как ужасную катастрофу. Даже такой здравомыслящий философ, как А. Г. Н. Флю (1967: 60), хвалил Джулиана Хаксли за то, что он «задолго до нашего времени, когда это уже признано повсеместно», понял, «что плодовитость людей представляет собой первостепенную угрозу для настоящего и будущего благополучия человечества».

Я продолжаю отстаивать свое мнение: настоящему и будущему благополучию человечества угрожает не что иное, как социализм. В том смысле, что ни он, ни какая-либо другая из известных ныне альтернатив рыночному порядку не сможет обеспечить жизнь нынешнего населения земли. Но беспокойство и страх, прозвучавшие в только что приведенной цитате, зачастую высказывают люди, которые не являются сторонниками социализма; и это заставляет задуматься: а не может ли рыночный порядок (и причина, и следствие такого большого населения) также стать серьезной угрозой для благополучия человечества. Очевидно, следует рассмотреть эти два разных мнения.

Новомодная идея о том, что рост населения может вызвать обнищание человечества, – элементарная ошибка. Это в значительной степени связано с чрезмерно упрощенным пониманием мальтузианской теории народонаселения; в свое время теория Томаса Мальтуса стала первым разумным подходом к данной проблеме, но в современных условиях она неприменима. По мнению Мальтуса, труд людей можно рассматривать как более или менее однородный фактор производства (он рассматривал единственный вид наемного труда, использовавшегося в сельском хозяйстве, при одних и тех же орудиях, в одних и тех же условиях). В экономических условиях того времени (двухфакторная модель экономического роста) примерно так оно и было. Для Мальтуса, который также был одним из первооткрывателей закона убывающей доходности, это означало, что любое увеличение числа работников ведет к снижению того, что сейчас называют предельной производительностью, а значит, и к снижению дохода отдельного работника, особенно если самые плодородные земли уже поделены на участки оптимального размера (о связи между двумя теоремами Мальтуса см. McCleary, 1953: 111).

Однако в изменившихся условиях (мы говорили о них выше) все это утрачивает актуальность, поскольку труд уже не является однородным фактором: он становится все более разнообразным и специализированным. С интенсификацией обмена, усовершенствованием средств связи и развитием транспорта, увеличение числа работников и их концентрации делает разделение труда экономически выгодным и ведет к еще большей диверсификации, дифференциации и специализации, дает возможность развивать новые факторы производства и повышать производительность труда (см. главы 2 и 3 выше, а также дальнейшее). Различные навыки и способности, природные или приобретенные, становятся отдельными дефицитными факторами, часто дополняющими друг друга; это побуждает работников приобретать новые навыки, каждый из которых имеет рыночную цену. Разница в вознаграждении направляет добровольную специализацию. Таким образом, доходы от трудовой деятельности скорее возрастают, а не убывают. При более высокой плотности населения можно использовать технику и технологии, неприменимые в менее населенных регионах, а если такие технологии уже где-то разработаны, их можно импортировать (если имеется достаточно средств) и легко осваивать. Даже обычная мирная жизнь и постоянное общение большого количества людей позволяет эффективнее использовать имеющиеся ресурсы.

Выводы Мальтуса становятся неприменимыми к ситуации, когда труд перестает быть однородным фактором производства. Скорее теперешний рост населения приведет к дальнейшей дифференциации и создаст условия для еще большего роста, и в течение неопределенного времени этот процесс может самоускоряться и становиться предпосылкой для продвижения нашей цивилизации как в материальной, так и в духовной сфере (поскольку стала возможной индивидуализация).

Таким образом, увеличивается количество не просто людей, а очень разных людей, что приводит к росту производительности. Люди могут так много, потому что стали такими разными: новые возможности, открытые специализацией (зависящей не столько от повышения интеллектуального уровня отдельных людей, сколько от возрастающей дифференциации), создают основу для более эффективного использования ресурсов нашей планеты. Это, в свою очередь, требует расширения сети опосредованных взаимных услуг; его обеспечивает сигнальный механизм рынка. По мере того как рынок открывает все новые возможности для специализации, двухфакторная модель и выводы Мальтуса становятся все более неприменимыми.

Рост населения способствует всему этому, и широко распространенное опасение, что он может привести ко всеобщему обнищанию и катастрофе, по большей части вызвано неправильным пониманием статистических расчетов.

Я не отрицаю, что рост населения может приводить к снижению средних доходов. Но такая возможность также неверно истолковывается. Не следует путать средний доход ныне живущих людей (имеющих разный уровень дохода) со средним доходом будущих, более многочисленных, поколений. Пролетариат стал дополнительным населением, которое не появилось бы без появления новых возможностей занятости. Средний доход падает потому, что при ускоренном росте населения, как правило, растет число бедных, а не богатых. Но неверно было бы заключать, что в описываемом нами процессе кто-то обязательно станет беднее. Ни один член существующего сообщества не должен становиться беднее (хотя, наверное, кто-то из состоятельных людей уступит место новичкам и перейдет на более низкий уровень). В самом деле, даже если все, кто уже был богат, станут еще богаче, – средний доход все равно снизится, если добавится большое количество бедных. Это банальная истина – средний доход может снижаться при увеличении численности всех категорий населения (если дифференцировать людей по уровню дохода) в том случае, если численность богатых слоев населения растет медленнее, чем численность бедных. Представьте себе пирамиду: если у основания она увеличивается быстрее, чем у вершины, то уровень среднего дохода будет опускаться все ниже.

Но правильнее было бы сделать из этого вывод, что процесс роста приносит больше пользы многочисленным беднякам, чем небольшому числу богатых. Капитализм создает саму возможность занятости. Он создал условия, при которых люди, не унаследовавшие от родителей землю либо орудия труда для того, чтобы прокормить себя и детей, получают необходимое для этого от других, и обе стороны в выигрыше. Благодаря этому процессу эти люди живут и продолжают свой род (даже если живут в бедности), а в противном случае они вряд ли бы дожили до зрелого возраста и завели детей. Благодаря ему живы миллионы людей: они могли бы вообще не появиться на свет, а если бы родились и прожили какое-то время, то вряд ли произвели бы потомство. Таким образом, этот процесс принес значительные выгоды бедным слоям населения. Карл Маркс был прав, утверждая, что «капитализм» создал пролетариат: он дал и дает ему жизнь.

Таким образом, абсурдна сама идея о том, что богатые отняли у бедных то, что в противном случае (без подобного насилия) бедным принадлежало бы (или, по крайней мере, могло принадлежать).

Способность обеспечивать жизнь большой численности людей зависит от размера капитала в стране, а также от сложившихся традиций и способов извлечения и передачи информации. У людей будет работа, а материалы и оборудование будут производиться для удовлетворения будущих потребностей неизвестных лиц только в том случае, если те, кто вкладывает капитал (для того чтобы кроме текущих нужд позаботиться и о будущем), получат от этого прибыль, по крайней мере не меньшую, чем могли бы получить, используя тот же капитал по-другому.

Итак, без богатых – накопивших капитал – бедняки (те из них, кто сумел бы выжить) на самом деле были бы намного беднее, добывая себе средства к существованию на худших землях, где любая засуха обрекла бы на гибель большинство их детей. Накопление капитала способствовало изменению такого положения больше, чем что-либо другое. Когда капиталист получил возможность нанимать людей (конечно же, имея в виду собственные цели), его способность прокормить их служила обеим сторонам. Эта способность все возрастала: кое-кто мог нанимать работников не только для собственных нужд, но и для обмена товарами и услугами с бесчисленным множеством участников, – и тогда собственность, договор, торговля и вложение капитала приносили пользу не только меньшинству.