Венеция – это рыба. Новый путеводитель

У меня сохранились сообщения, которые Центр приливов и отливов рассылал горожанам. Они свидетельствуют о непредвиденном и скоротечном ухудшении ситуации:

«18:30: прогноз 140–145 см на 23:00. Аномальный прилив, красный код».

«20:30: ухудшение метеоусловий. Следующий максимум 155–160 см в 23:00».

«21:45: дальнейшее ухудшение погодных условий. Прогноз 170 см в 23:00. Аномальный прилив, красный код».

«22:50: в лагуне отмечены резкие порывы ветра ок. 100 км/ч. Уровень воды порядка 190 см в 23:30».

«23:35. В 22:50 прилив достиг отметки 187 см. В ближайшие дни уровень воды будет удерживаться на исключительных значениях».

Что же произошло? В пятидесяти километрах к югу от Венеции, на небольшом участке перед устьем реки По, внезапно упало атмосферное давление, усилив ветер сирокко, который, в свою очередь, поднял прилив на тридцать сантиметров выше прогноза. «За тридцать пять лет работы я никогда не наблюдал ничего подобного», – сказал Паоло Канестрелли, бывший директор Центра прогнозирования приливов и отливов муниципалитета Венеции.

Из моего окна было видно, как вода переливается через канал, мягкой волной накатывает на землю и покрывает те участки, которые вообще никогда не затапливаются. Около одиннадцати вечера отчаянно взвыли сирены, и в этом попеременном вое ощущалась нехватка достаточно высоких нот, чтобы передать уровень тревоги. На кампо возле дома заплыла моторная лодка с четырьмя людьми на борту (представь себе баттелло, вдруг оказавшийся на площади, где должны гулять прохожие). Хозяин лодки пригнул мотор к корме и держал его под углом, чтобы винт вихрился по поверхности и не сломался, задев о мостовую. Так, в воде глубиной полметра, он пересек все затопленное кампо и довез друзей до дома, то ли чтобы те не вымокли, то ли шутки ради.

Ветер утих. Я вышел пройтись после полуночи, когда вода уже спадала. Me xe s’ciopà el pavimento[37], – услышал я слова одного кустаря: «У меня пол прорвало». Я остановился послушать: он побежал в лавку, электричество вырубило. Он заметался в темноте; воду с калле нагоняло волной, как будто ты на пляже, а не в центре города. В полумраке было слышно, как одна за другой лопаются половицы: они не могли сдержать натиск воды. Он включил фонарик в телефоне и посветил на тяжеленные вазы и статуэтки: они подскакивали и валились на пол.

Я продолжил разведку. На пути встречались магазинчики модной одежды. Одежду наспех свалили на прилавки, точно уцененное тряпье. Полуодетые манекены попадали на пол. Швейцары в униформе с лампасами и в фуражках с козырьками, в брюках, закатанных до икр, орудовали швабрами, стоя босиком на ледяном полу. Прачечные самообслуживания оказались затоплены, дорогущие стиральные машины можно выбрасывать, хозяева были мрачнее тучи. Погруженные в темноту кварталы судорожно освещались телефонными фонариками. Вода убывала так же яростно, как и прибыла; она вытекала из портиков, вприпрыжку струилась по ступенькам подъездов и резво сбегала обратно в лагуну. Молодые жильцы в недоумении смотрели на нее, стоя на пороге домов на первых этажах. Вода закручивалась водоворотом вокруг их лодыжек. Наверное, это были иногородние студенты, впервые застигнутые «высокой водой». Тем временем я получал известия о поваленных деревьях, вывороченных из мостовой мазеньо, сломанных причалах вапоретто. Знакомая пара, живущая на первом этаже, лишилась холодильника, плиты, стиральной машины, хотя они размещались на подиуме. Не знаю, как они спали в ту ночь и спали ли вообще, потому что вода насквозь промочила матрас.

Даже самые предусмотрительные владельцы магазинов ничего не смогли сделать. Один мой приятель думал, что у него все в порядке: он поместил товар на безопасную высоту метр семьдесят, и ему казалось, что он слегка переусердствовал. В итоге магазин залило на шестьдесят сантиметров грязной водой. Страховые компании не покрывают такого рода бедствия, они не возмещают ущерб от «высокой воды».

Наутро я отправился к зубному врачу за два часа до назначенного времени, иначе не добрался бы, поскольку хлынула очередная приливная волна. Стоматолог попросил меня об одолжении: он дал мне пару высоких рыбацких сапог, чтобы я отнес их его ассистентке; в тот момент она застряла в двухстах метрах от его кабинета и без них не смогла бы прийти на работу.

Спустя несколько часов, уже не досчитавшись одного зуба мудрости, я зашел узнать, как дела у знакомой книготорговки. Та разрыдалась у меня на плече: накануне вечером, доверившись прогнозу, она расчистила первый ряд полок, но вода добралась и до второго. Пропали сотни книг, в том числе и еще не распакованные. От защитной целлофановой оболочки толку мало, вода все равно попадает внутрь, и книги вздуваются, как в смирительной рубашке; кажется, слова вот-вот полопаются. Перебирая книги, я не мог отделаться от мысли, что хотел бы научиться писать именно такие книги.

Вместе с лицеистами, вызвавшимися помочь, мы сделали в книжном уборку, очистили и просушили книги. Во второй половине дня я прошелся по городу уже на закате. Повсюду кипела работа: люди сметали мусор, возвращали все на свои места. Я видел, как несколько вапоретто под напором воды подняло, прижало друг к другу и вынесло на каменную риву. Cтолбики балюстрады и парапеты были опрокинуты, причальные столбы выкорчеваны и запущены, как торпеды, по памятникам. Веранды гостиничных баров сорваны, мостовые пандусы для инвалидов искорежены. Конечно, даже такое полноводье не сравнится с разрушительными наводнениями, которые все чаще и чаще случаются в мире в начале этого века. Но город хрупок, и достаточно совсем немного, чтобы разворотить его. Земля милосердно предупреждает нас умеренными бедствиями.

Некогда в шахтах держали клетку с птицей. Если в забое распространялся смертоносный газ, она погибала первой. Птица была самым чувствительным живым существом под землей, и ее конец предвещал конец всех остальных. Венеция – это канарейка в шахте.

Я шел в сумерках, под насмешливо-чистым сине-красным небом в полоску. Передо мной словно приоткрылась завеса, и я услышал спокойный, властный голос, вещавший мне до невыносимости очевидную истину: «Видишь? Венеция есть, но ее может и не быть. Не думай, что ее не может не быть».

Сердце

Легко ли влюбиться в Венеции? По мнению богослова Тадеуша Жулавского, «неоднократные тесты и биохимические анализы подтверждают, что на свете нет более благоприятного места для стимуляции выработки гормонов». Со своей стороны, профессор, психоаналитик Исаак Абрахамовиц возражает ему: «Перманентное состояние романтического возбуждения, постоянное эротическое влечение, вызываемое Венецией у приезжих, ведет к парадоксальному эффекту ослабления сексуального импульса. Да, вы все время испытываете горячее, но при этом сдержанное желание, без неожиданных скачков и всплесков. Сексуальный импульс передается каждой клеточке индивидуума, растворяется во всех членах, чутко воспринимает тайные душевные порывы. Эрос расплывается как жирное пятно по всему организму человека, начиная с генитального аппарата. Так, безусловно, увеличивается его охват, но и неоспоримо уменьшается его интенсивность».

Чемпион мира по бодибилдингу Оскар Крикштейн заявил в одном из недавних интервью: «Это странно, это – как если бы мое тело безостановочно, в умеренном ритме, занималось с Венецией легкой любовной гимнастикой (a soft love gym with Venice) от рассвета до заката, от кончиков волос до пальцев ног. Честное слово, приезжая сюда, я занимаюсь любовью с Венецией! Я бессознательно вступаю с этим городом в сексуальные отношения (I have sex with this city). Под вечер у меня пропадает желание все разгромить, это невероятно! В любой другой части света каждый раз, когда я захожу в спортзал, я разношу его на куски. А здесь мне спокойнее. Венеция меня усмиряет».

Стихи поэтессы Костанцы Фенегони Варотти еще красноречивее:

Этой ночью я выйду, завывая, Пройду на ощупь, брызжа слюной по калле, Чтобы пожрать вас своими лобзаниями, Юноши со стрижкой под ноль, Раздувающие щедрые штаны. Я пробегу вприпрыжку-вприскочку По Мосту моих вздохов, Запыхавшись и высунув язык, Обезвоженная от желания. Я распахну все поры на коже, Сверкну тысячей мелких клычков Под этой упыристой луной. Я вонжусь в ваши голые черепа, Чтобы погасить томимый жаждой жар Моих потаенных уст. Я припаду к вашим телам, Словно к ларькам с разноцветными напитками. И вы утолите мою постыдную жажду Обжигающим оршадом, огненным лимонадом.

Во что же выливаются эти благие намерения? Узнаем об этом из последней строфы того же стихотворения:

Но я остаюсь здесь и думаю о вас, Юноши с безжалостными черепами. Я опускаю в горькую чашу искусственную челюсть. «Спокойной ночи, милая соратница По тысячам страстных баталий». Я забываюсь сладким сном, О, мои безжалостно обнаженные юноши, Созерцая вас, Совращая вас, Сочиняя вас.

Физик-атомщик Гари Флетчер в главе «Я и женщины» своей автобиографии описывает показательный эпизод: «Необычные судороги эпилептического характера охватывали меня, как только рядом оказывалась красивая девушка. Судороги вызывали во мне эндогенные нервные разряды, соответствующие 1000–1500 биовольт. Вот такая незадача. И не было другого способа справиться со всем этим, как тут же подсоединиться, скажем так, к розетке данной особы. Однажды меня пригласили на симпозиум, проводившийся в Италии. Так я впервые посетил Венецию. Венеция! Город влюбленных и свадебных путешествий! Город, в котором потерял голову от любви Отелло! Насколько пагубное влияние окажет он на меня? Признаюсь, я пребывал в тревожном ожидании. Едва я ступил в Венецию, к моему великому удивлению, приступы voracitas sexualis rapax[38] загадочным образом полностью прошли. Я не стал доискиваться причин столь необычного явления, тут же собрал чемоданы и уехал в обожаемый мной Миннеаполис, где судороги благополучно возобновились».

На этом я остановлюсь, хотя мог бы перечислить десятки не менее авторитетных свидетельств. Венеция может быть изнурительной. Весь день ты ходишь пешком. Ты ошарашена массой исторической, художественной, урбанистической информации. Поражена множеством незабываемых сцен. И к тому же тратишь эмоциональные силы на крупные и мелкие гнусности, вроде контрафактных безделушек или завышенных цен на еду. Известно, что пылкая любовь нуждается в ссорах и разногласиях, ведь они придают больше страсти примирению. Переизбыток эмоций предвещает не менее насыщенную событиями ночь. Вечером, пройдя рука об руку с любимым человеком, ты предвкушаешь сладостный, насыщенный финал. Вернувшись в номер, ты падаешь без сил, хотя еще нет и десяти, и моментально засыпаешь.

Возможно, Венеция ревнует влюбленных, она изматывает их, потому что требует полной преданности, исключительной любви, не только чувственной, но и физической, полной самоотдачи. Она хочет сексуального эксклюзива. Чтобы добиться его, Венеция не устраивает тебе сцен ревности, не контролирует тебя с навязчивой настойчивостью, она обессиливает тебя своей постоянной чувственностью, все время заставляет заниматься с ней любовью. Она удовлетворяет тебя настолько, что твоя пресыщенная душа и твое истомленное тело исчерпывают свои страстные желания и не хотят ничего другого. Ты засыпаешь, сладко посапывая.

Однако вернемся к вопросу, с которого мы начали. Легко ли влюбиться в Венеции? Чаще ли здесь бьется сердце? Стоит ли приезжать сюда с невестой? Добьетесь ли вы конкретных результатов, заключив союз с Венецией, чтобы вскружить голову вашей девушке?

Несомненно. Только сначала давай немного порассуждаем об этом, после чего перейдем к практической стороне дела.

Итак, зачем нужны все эти старые трюки? Зачем я окружаю себя великолепным пейзажем, устанавливаю неотразимые, обольстительные декорации? Я хочу произвести впечатление. Я предстаю на восхитительном фоне, как будто мое тело излучает ореол неповторимых видений. Пейзаж становится моим нимбом (следуя тому же принципу, я со вкусом одеваюсь, потому что одежда – это секреция моей кожи).

«Здесь можно лишь опоясаться пейзажем», – писал Андреа Дзандзотто[39]. А теперь взгляни на ситуацию с противоположной точки зрения, так, словно пейзаж сконцентрировался в нескольких узловых точках. Фон сгущается и застывает в некой фигуре, которая и есть я. Вот почему, если все пойдет хорошо, в моей голове постоянно будет вертеться вопрос: «Кого же она целует, меня или пейзаж?»

Еще одна опасность: на эффектном заднике по контрасту заметнее нескладные фигуры. Если ты не чувствуешь себя Мисс Вселенной или Мистером Голливудом, объясняйся в любви на фоне мусорных свалок, решись на первый поцелуй в смраде выхлопных труб, протяни руки, стоя спиной к зловонной нефтебазе, и ты окажешься единственным светлым пятном в этом пейзаже, неотразимым воплощением достоинств, ты будешь сиять как алмаз в грязи. Соблазняй в порту Маргера![40]

Я прожил в Милане несколько лет, может быть, в самое невезучее для города десятилетие, еще до того, как за него крепко взялись и облагородили целые кварталы, сделали пригодными для прогулок и досуга тротуары и район у гавани Дарсену. Наждачный город, покрытый коркой асфальта, заполоненный машинами, посыпанный черным тальком. Но именно поэтому предельно чувственный. Тела в Милане представлялись мне единственной достопримечательностью, не считая изделий и товаров. «Вот почему, – говорил я себе, – Милан – город моды и дизайна; он добивается своего внутри, никак не снаружи, во время прогулок на свежем воздухе. Красота – это прет-а-порте, ее носят на себе по собственному почину, в качестве возмещения нехватки пейзажа. Единственный соблазн Милана – люди, выделяющиеся на фоне асфальтовой корки. Люди и товары. В Венеции прогулка насыщает душу и тело, больше ничего не нужно. В Милане ты выплескиваешь свою чувственную энергию, встретив кого-то или что-то купив».

Однако я обещал дать тебе практические советы. Правда ли, что в Венеции занимаются любовью под открытым небом, буквально на каждом углу? Тут нужно сделать оговорку. Молодые венецианские парочки в большинстве своем не имеют машин. По городу запрещено ездить даже на велосипеде. Куда же податься, когда дома родители? У каждого подростка есть свои укромные уголки, выемки в конце уединенных калле, тихие дворы, объятые полумраком. И я, разумеется, не стану их называть. Сама найдешь (или в компании!), так еще лучше распробуете.

Конечно, эротоманы за прорезями ставен не дремлют. Хорошенько изучи обстановку, осмотрись. Дверные проемы утыканы звонками? Уличные фонари горят слишком ярко? Все эти окна у тебя над головой плотно закрыты? А что там за углом? Тупик или оживленная калле? Не остановится ли у каменных ступенек, сходящих к рио, легкая моторка, на которой в самый неподходящий момент смеха ради на всю врубят стерео? Не покажутся ли кавалькады гондол, груженных серенадами?

Выбери дверной проем без звонков. Часто это вход в подсобку. Забейся в уголок, где фонарь разбит и не работает. А в самом центре Венеции подыщи закоулок понадежней, откуда можно выйти в любой момент как ни в чем не бывало. Если же вы хотите предаться любви на виду у всех, без всякого зазрения, оттянувшись по полной, тогда вам мои советы не нужны, и никакое место вас не смутит.

В первом издании этой книги я предлагал тебе взять на заметку баржи, пришвартованные на необитаемых спящих рио. Там хоть и сыровато, но ничего, сойдет. Осторожно заходи на борт, чтобы ничего не проломить, а потом не оставляй за собой следов: презервативов, скатанных шариком бумажных салфеток, сердечек, вырезанных перочинным ножом на борту. Веди себя прилично, ведь тебе оказали гостеприимство. Теперь к сказанному следует кое-что добавить. Как и везде, камеры слежения расплодились сегодня и здесь. И в каждом кармане найдется телефон, тут же готовый заснять все, что угодно. Мир превратился в мещанский кошмар: нет такого уголка, который бы не попался на глаза какому-нибудь ханже. Он педантично загрузит видео в сети и разошлет его в редакции местных газет. Любое незначительное происшествие в Венеции приобретает мировой резонанс. И тут все начинают взывать к уважению, апеллировать к порядочности, возмущаться, заявлять о деградации, обращаться с требованиями о штрафе, о высылке. Сегодняшние венецианцы – лицемеры. Их город обрушивает на тебя такое количество эмоций, что душа не может ими не переполниться, раскрываясь в страсти. Но по мнению этих новоявленных пуритан, рядящихся в тогу блюстителей цивилизованности, нужно оставаться бесстрастным перед лицом Венеции, хотя тебя и захлестывает лавина соблазна, воодушевления, эстетического и чувственного трепета. Тут нужно не штрафовать, а премировать, как одну швейцарскую пару (тихих, цивилизованных швейцарцев!), развлекавшуюся на риве Большого канала, у Риальто; или двух смельчаков, улегшихся голышом на деревянном трапе лодочного причала: они приняли эти доски за ложе подходящего размера для их тел. Отдельного упоминания заслуживает и пара, обменивавшаяся нежностями на приcтани вапоретто. Уважать город можно по-разному: не осквернять его, знать его историю, позволять ему проникнуть в твои мысли и чувства, способствовать восторгу, который он в тебе вызывает, наслаждаться им. Заниматься любовью на улице в Венеции – высшая форма исторической, художественной, архитектурной, урбанистической дани уважения к ней.

Кто-то садится на ночной вапоретто до Лидо, по весне или в начале осени, то есть до и после купального сезона. На пляже сколько хочешь не занятых кабинок. Хотя теперь там тоже стремновато, того и гляди нагрянет частная охрана с фонариками.

Одно время и я играл в эти сентиментальные казаки-разбойники. С пятнадцати до двадцати лет. Все выискивал уединенные местечки под открытым небом. Я расскажу тебе четыре коротких истории из того времени. Может, они произошли со мной, может, я от кого-то их услышал, может, сам был их свидетелем.

История первая. Парочка в конце калле, выходящей на канал. Оба стоят в проеме низкой двери. Оба уже порядком разоблачились. Внезапно появляются муж с женой и дочкой лет пяти. У мужа в руках карта. Он и не думает разворачиваться, настаивает на своем, до него словно не доходит, что он не вовремя, ему подавай нужную улицу. Ничуть не смущаясь, парочка подростков продолжает обниматься, приклеившись друг к другу всем телом. Их обнаженные груди, слившиеся в тесном объятии, прикрывают одна другую. Занавес из рубашек опускается сбоку. Как будто так и надо, парнишка указывает дорогу семейке заплутавших туристов. Девушка с любезной улыбкой вносит кое-какие уточнения в маршрут, чтобы муж с женой снова не заблудились и не доставали расспросами другую парочку.

История вторая. Еще одна влюбленная парочка, решительно не знающая, куда податься. По ночам, часа в три, на лавочке в центре кампо происходит нечто вроде бега в мешке на месте. Снизу торчат ноги в спущенных до колен штанах. Сверху колышется беспокойная ткань. Это девушка накрылась широким пальто, забралась на скамейку и оседлала парня. Они занимаются любовью на глазах у всех. Только все уже спят.

История третья. Парень с девушкой занимаются этим стоя в углублении запертого подъезда в темном дворе. Девушка прислонилась спиной к двери, парень штурмует ее напористыми, проникновенными тазобедренными толчками. Нелегкая механика, неловкое совокупление. Парень дает маху, пролетает вперед и врезается в здоровенный висячий замок с зазубринами. Боль адская. Парень жалобно скулит. У него снова набухает в паху, но уже не от желания, а от боли. На самом конце вскочил синяк. В метре от двери на первом этаже окно. Неожиданно раздвигаются занавески, сквозь них просовывается загадочная рука, кладет на внешний подоконник пачку бинтов и баночку мази от ушибов. Затем точеная рука санитарки тихонько исчезает.

История четвертая. Девушка поздно возвращается домой и рассеянно смотрит по сторонам. «Какой-то знакомый тип, – мелькает у нее. – Да, точно он». Стоит себе посреди кампьелло у тумбы колодца. Перед ним на коленях девица – ублажает его. Парень и не думает прерывать подружку, занятую делом у него ниже пояса. Он обменивается взглядом с девушкой, проходящей по кампьелло, тоже узнает ее, машет рукой в знак приветствия, непринужденно улыбается и весело восклицает: «Эй!»

Снова пересчитай колонны Дворца дожей, начиная с той самой, угловой. Только на этот раз веди счет со стороны пьяццетты[41], напротив библиотеки Марчиана[42]. У седьмой колонны подними голову и взгляни на капитель. Увидишь полоску, как в комиксах. Это одна из самых грустных и трогательных историй супружеской любви. Такая восьмиугольная любовь, изложенная против часовой стрелки. Исходная сцена высечена на уровне фасада.

Первая сторона: по улице идет юноша. Из окна выглядывает длинноволосая девушка. Он кладет одну руку на сердце, а другой указывает на нее, признаваясь в любви.

Вторая сторона: они назначают первое свидание. Он пришел на него вооруженным, с мечом на боку. Он скрестил руки, а она поднимает руку и показывает ему ладонь, откинув туловище назад. Для нас язык их тел передает недоверие и неподатливость, но в Средние века жестикуляционные коды отличались от наших. Ученые считают, что они обмениваются клятвами в любви. Она прижимает руку к сердцу, а он имитирует объятия.

Третья сторона: девушка венчает голову юноши венком цветов. Он дает ей фрукт и ларчик. Они женятся.

Четвертая сторона: они обнимаются. Она распустила косы; на ней ожерелье и платье, на нем – плащ с капюшоном. Они еще одеты и готовы поцеловаться.

Пятая сторона: они разделись и лежат в постели под простынями. У него на голове ночной колпак, он держит руку на ее затылке и собирается прижать ее к себе. Они предаются любви.

Шестая сторона: родился ребенок, он в свивальнике. Мама с папой ласкают его.

Седьмая сторона: ребенок растет. Счастливые родители ухаживают за ним; на их лицах улыбка, они держат его за руки; мама гладит его плечо.

Восьмая сторона: ребенок стал мальчиком, он умер. Лица родителей очерствели, они резко постарели. Родители оплакивают мальчика; он на погребальном ложе. У маленького трупа скрещены руки на груди. Отец мучительно сжимает сложенные ладони. Мать в отчаянии подносит одну руку к щеке, другой стискивает запястье сына.

В этой печальной повести я хочу обратить твое внимание вот на что. Все участники происходящего изображены в скорбных вытянутых позах. Действующие лица расположены с неизменной симметричностью, их жесты показаны в зеркальном отражении. Героев облачили в длинные одежды, отвесно ниспадающие до земли. Везде, кроме пятой сцены. Под тканой рябью простыней, в драпировке волнистых складок, опрокинутые матерчатой бурей, двое молодоженов возлежат в некоем ромбе или скорее перекошенном прямоугольнике. Словно сама постель сместилась по кривой, а матрац принял ромбовидную форму. «Кровать дрожит, скрипит от тряски, она разгуливает по комнате», – говорил Катулл, описывая воздействие спаривания на мебель. Страсть закружила ложе по комнате, заставила его пронестись вприпрыжку по полу. Любовь диагональна, она переворачивает эстетические каноны, нарушает строгую хореографию готического барельефа.

Руки

Тебе непроизвольно хочется ее потрогать. Ты касаешься ее, ласкаешь, пошлепываешь, пощипываешь, пощупываешь. Ты, не переставая, лапаешь Венецию.

Ты опираешься на парапеты мостов. Балюстрады моста Риальто отполированы миллионами рук. Значит, и ты уносишь с собой несколько каменных молекул. Они забились в подушечки твоих пальцев, в бороздки их отпечатков.

Проведи ладонями по низким металлическим поручням вдоль каналов.

Расставь руки и попробуй дотронуться до противоположных стен, образующих калле. В самых узких из них тебе не расправить и локтей. Их словно выкроили на заказ по твоей фигуре, хоть протискивайся боком. Одна такая калле пролегла за кампо Сан-Поло. Она так и называется – Узкая[43], но найдутся и поуже. Окна выходят друг на друга на расстоянии полуметра: соседи могут передавать соль прямо через калле, и для этого не нужно вставать из-за стола. Проулок Ка-Дзуст в Санта-Кроче – шестьдесят пять сантиметров. В Кастелло: Калезела де л’Окио Гросс – пятьдесят восемь сантиметров; калле Вариско – пятьдесят два с половиной сантиметра, темный, томительный сфинктер, впадающий в воду.

Ты проводишь кончиками пальцев по крошащейся штукатурке, разъеденным, растрескавшимся кирпичам. В игре «Поиски сокровищ» массовики-затейники засовывают в бесчисленные щелочки бумажки с ребусами. Отгадаешь – перейдешь на следующий уровень. Пушеры прячут там пакетики со своим товаром.

Обожженные глиняные кирпичи прекрасные теплоизоляторы, но при этом они пористые. Если же они пропитываются водой, то их функция меняется на противоположную: вместо того чтобы изолировать холод и тепло, они передают их изнутри наружу, и наоборот. Таким образом, сырая кирпичная стена зимой холодная, а летом теплая. Никакие батареи и кондиционеры здесь не помогут. Высокий показатель влажности стен, в иных местах катастрофический, в Венеции считается приемлемым, по сравнению со среднегородским уровнем. Мои университетские однокурсники, студенты из других городов, жили на невыносимо промозглых, мрачных первых этажах: зима и лето царили у них внутри дома.

На влажных стенах проступает зернистый тальк. Потрогай его. Это соль, химический родственник нитрата калия, так называемой селитры. В древности ее соскабливали со стен погребов, подвалов, голубятен, конюшен. Она содержала процент окисленного аммиака и кристаллизовалась в помещениях, где находились животные. Ее использовали в качестве моющего средства, а еще для получения греческого огня – зажигательной смеси, с помощью которой византийцы брали на абордаж вражеские корабли.

Венецианцы изготовляли его в сельской местности, в особых конюшнях, из мочи и фекалий животных. Пастухи каждую ночь загоняли двести овец в одно помещение, которое называлось tesón (слово того же корня, что и tetto – «крыша; покрытие»). Каждый день они снимали верхний слой почвы, пропитанной выделяемым овцами аммиаком, и отваливали ее. Модификацией почвы занимались уже микроорганизмы. Затем нужно было провести сложные операции по выщелачиванию, фильтрации, кристаллизации. Для чего столько трудов? Селитра – один из основных компонентов пороха.

Достаточно прикоснуться кончиками пальцев к любой вещи, даже ничтожно малой, чтобы погрузиться в бездну историй. Подушечка пальца – орган, специализирующийся на деталях. Каждая деталь в Венеции имеет свои особенности. Все, чего ты касаешься, пропитано курьезами, обычаями, отмечено древним или новейшим своеобразием.

Добытчики селитры вели себя властно: они имели право входить в крестьянские дома, обдирать стены, портить штукатурку, снимать пласты глинобитных полов, нарушая устойчивость стен, разбивая их стяжку. Крестьяне пытались защищаться, как могли: платили мзду, сами скоблили стены, настилали полы, чтобы их не разрывали. Это лишь один пример того, во что обходилась Венеция, разграблявшая соседние или иностранные земли. На это обратил мое внимание Джанфранко Беттин: «Чтобы содержать этот маленький город, – сказал он, – понадобилось создать Светлейшую Республику, империю величиной с половину Средиземноморья, – торгуя, колонизируя, грабя, эксплуатируя». И даже реквизируя аммиачную соль в крестьянских домах.

Подними руку и коснись свода соттопортико[44] – подворотни. В сестьере Дорсодуро, при спуске с моста дель Винанте, можно спокойно достать до штукатурки над входом в соттопортико. Много лет назад здесь налепили жвачки на любой вкус и цвет: окаменевшие лакричные пережевки желтовато-табачного цвета соседствовали с ядовито-розовыми флуоресцентными жемчужинами клубничного замеса и ярко-зелеными радиоактивными подушечками перечной мяты в мозаичном обрамлении из затвердевшего каучука. Летом 1993 года я занялся их подсчетом. Насчитал 897. Через четыре года их было 3128. Это внушительное абстрактное мозаичное панно, результат ручного, а точнее, челюстного коллективного труда мастаков-жевателей, следовало бы взять под контроль управлению охраны памятников. Но хозяйка квартиры, расположенной по соседству, все убрала. Теперь от него не осталось и следа.

Ты освежаешься водой из питьевых фонтанчиков. Затыкаешь их носик и пускаешь трехметровые гейзеры из дырочки посредине.

Ты гладишь ласковых кошек. В городе их становится все меньше; бездомных отлавливают и отвозят в кошачьи приюты.

У тебя возникает соблазн испытать на прочность швартовы водных трамвайчиков. Привязанные к причалу, швартовы натягиваются и жалобно стонут. Матрос делает тебе знак отойти. Может отхватить запястье. Сам-то он управляется с ними в толстых кожаных перчатках.

Ты довольствуешься тем, что трогаешь на бортах вапоретто странные металлические грибы – битенги, на которых крепится канат. Ты касаешься их гигантских родственников на риве дей Сетте Мартири в акватории Сан-Марко или каменных тумб на Дзаттере. Это приспособления для швартовки крупнотоннажных судов. На фондамента ты с любопытством отрываешь от земли тяжелые кольца, вмонтированные в брусчатку: к ним швартуются барки.

Ты опираешься на плечи гондольеров, когда они помогают тебе взойти на борт гондолы-парома. На всякий случай ты хватаешься за причальную сваю, вбитую в дно и называемую в Венеции брикола[45]. Многие из них по-прежнему изготавливаются из дерева, но есть и такие, которые сделаны из переработанного пластика, они не стираются бортами лодок. Деревянная брикола служит несколько лет, затем истончается и ломается; ее нужно менять, оплачивая дорогостоящую пересадку. Такая экономия экологична, ведь в городе и лагуне их около пятидесяти тысяч – целый лес, требующий вырубки каждые три-четыре года. Конечно, пластиковые бриколы жесткие, колончатые, слишком правильной формы, гладкие и прямые. Они занимают место традиционных свай, сливаясь с ними благодаря ложно-деревянной окраске. Я не против этой современной, подспудной, завуалированной мутации. Возможно, пластиковые бриколы – это предвестие более масштабной трансформации. После брикол мы доберемся до тротуарных мазеньо, заменив их крупными блоками из полибутадиена; затем – до кирпичей из метакрилата, готических колонок и квадрифолей из силикона, статуй из эпоксидной смолы… Дома, ривы, дворцы, мосты – наконец-то все станет прочным, нерушимым. Так Венеция реализует свое исконное предназначение, свою окончательную и совершенную форму, заложенную в ее первооснову, в ее энтелехию: самый искусственный из существующих городов станет целиком пластиковым.

Ты проводишь пальцами по уключине – форкола[46], двурогой вилке, торчащей на корме гондол для крепления весла. Уключина – это пережиток прошлого. И вовсе не потому, что осталась в прошлом. Наоборот, придуманная в прошлом, она предвосхищает будущее. Ее как будто смоделировал финский дизайнер ХХ века. Он сел в машину времени и всадил уключину в борт гондолы несколько веков назад.

Понаблюдай за тем, как ее касается весло. Благодаря своим изгибам, изломам, разомкнутым проушинам уключина позволяет веслу занимать с дюжину упорных, наклонных, промежуточных позиций. Один-единственный гребец с помощью одного-единственного весла по одному борту на любой другой лодке сумел бы только комично ходить по кругу. То ли дело гондола. Из-за смещенного центра тяжести она идет передним и задним ходом, причаливает и отчаливает бортом, замедляет ход, стопорится, идет по диагонали, поворачивает под прямым углом, сохраняет равновесие, гасит удар волны. Весло зачерпывает воду, пришлепывает, прихлопывает, выглубляет, режет, месит, вертит, переливает как половник, взламывает как фомка. Весло входит в воду наискось, вылетает назад почти горизонтально, едва не касаясь воды. Когда нужно, оно погружается вертикально, на крохотулечном свободном участке в несколько квадратных сантиметров. Если поиграть запястьем, оно порывисто вращается как отвертка и толкает эту черную деревянную двенадцатиметровую зверюгу, которая изящно выбирается из невообразимых лодочных заторов.

Умберто Боччони ничего не придумывал, его «Уникальные формы непрерывности в пространстве»[47] – скульптура, запечатлевшая тело в движении, кажется сборной конструкцией из уключин. Человек идет, распространяя вокруг себя мускулистые сгустки, и оставляет их позади. Он воплощает собой движение, тело, разросшееся как при наложении кадров прогулки. Подогнанные один к другому шаги, послесвечение на сетчатке. Скульптура Боччони наводит тебя на мысль, что уключина – это тоже подвижная недвижность, движение, представленное с точки зрения неподвижности. Подобным образом надо испытывать каждую скульптуру: ставить ее на корму гондолы вместо уключины и проверять на скульптуре упор весла, выявляя новый курс, по которому пойдет искусство.

Гребля затруднена еще и тем, что весло не закреплено на гребной вилке: оно просто упирается в пустотелый полукруг уключины. Поэтому неопытный гребец рискует лишиться опоры, в результате чего весло выскочит из своей выемки, он потеряет равновесие и завалится вперед по ходу движения. Бледный вид гребцу обеспечен.

Гондольеры – почти сплошь мужчины. Только в 2010 году, после неоднократных отчислений, обвинений в сексизме и препирательств, комиссия, проводящая публичные конкурсы в Ассоциации гондолы, приняла первую женщину-гондольера Джорджию Босколо. Это стало эпохальным событием для города, и не только; о нем говорили СМИ всего мира.

На здании мэрии Венеции Ка-Франкетти установлена мемориальная доска с надписью: «Здесь в 1646 году родилась Елена Лукреция Корнаро-Пископия, первая в мире женщина, окончившая университет 25 июня 1678 года». Здание находится недалеко от причала гондол, где Джорджия Босколо работала в первые годы своего гондольерства.

Почему женщина-гондольер так впечатляет? Какой скачок в сознании предполагает ее фигура? Какие табу она нарушает? Гондольер – один из традиционных символов мужского обаяния: возможно, именно это обстоятельство нельзя подвергать сомнению?

Ответ можно найти в тексте одной из самых известных венецианских песен, посвященных гондоле. Перевожу ее с диалекта: «Я гондольер, моя гондола тебя баюкает у мола; скрипит в уключине весло, звон поцелуев загребло… Не думайте особо обо мне, толкаю я гондолу в тишине…» Гондольер – не соблазнитель, а эротический сообщник, потворщик, придающий паре больше раскованности. Эта песенка показывает, что власть принадлежит не столько тем, кто наслаждается сам, сколько тем, кто позволяет насладиться другим. На долгом историческом пути, который в конце концов приведет к действительному разделению власти между полами, введение в профессию Джорджии Босколо представляет собой символический этап: женщины тоже могут править всеобщим наслаждением, руководить им, не обязательно при этом олицетворяя его или насильно подвергаясь ему.

Сходи посмотреть, как гондолы выходят со своей главной швартовки в акватории Орсеоло рядом с площадью Сан-Марко. Они проскальзывают десятками с точностью до миллиметра, не задевая друг друга. Гондольеры работают веслом, переговариваются, перекликаются, не обращая ни малейшего внимания на низкий мост, о который вот-вот расшибут себе нос. В самый последний момент они, почти не глядя, наклоняют голову, легонько касаются нижней части арки и причесываются о кирпичный свод.

Во время гребли гондольеры выставляют вперед одну ногу и отводят назад вторую, которая опирается на маленькую приподнятую подставку, клинышек. Упор делается на пятку, затем на ступню и пальцы. Работает все тело. Гондольер подался вперед и толкает лодку. Понаблюдай за формой тел гондольеров в состоянии покоя. Они смутно напоминают осанку питекантропов. Руки чуть свешены, округлые плечи, затылок, лопатки, большие ключицы. С левого запястья по правое они опоясаны сплошными У-образными мускулами.

Ты наверняка видела прямую трансляцию Исторической регаты по телевидению в начале сентября. В городе круглый год проводится множество регат: от Крещения (регата бефан, когда участники наряжаются в колпак, платок и юбку) до Рождества. Я принимал участие в одной из первых регат «Вогалонга» – это внесоревновательная регата, в которой могут участвовать все типы гребных лодок и даже водные велосипеды. Ее затеяли в середине 1970-х годов, чтобы оживить городские традиции, а также в знак протеста против моторных лодок: те поднимали высокую волну, которая постоянно била о берега, дома и палаццо, что рано или поздно привело бы к разрушению города. Мне было пятнадцать лет, и я был членом Королевского гребного общества «Бучинторо». Во время своей единственной регаты «Вогалонга» я греб не по-венециански, а по-английски, на четырехместном яле, вместе с одноклассниками. Мы были самыми младшими и слабыми в этом гребном клубе, поэтому нашу лодку спустили на воду позже всех. На старт мы вышли в последний момент и оказались в самом хвосте, не успев выстроиться в ряд с другими ялами. Гребцы английского стиля гребут быстрее и стартуют перед традиционными лодками, иначе те тормозили бы их, создавая ненужные задержки. Наши весла входили в волны акватории Сан-Марко по горизонтали; мы попали в хаотичную западню из гондолин, маскарет, пупарин, сандол, словно длинноногий паук в кишащий муравейник. «Вогалонга» – самая оживленная регата в году. Для участия в ней регистрируется около семи тысяч гребцов и двух тысяч лодок. Уже тогда, на самых первых регатах, их было больше тысячи.

Ближе к концу дистанции мы прошли по каналу Каннареджо между двумя фондамента переполненных людьми. Какое счастье было углядеть среди тысяч маленьких голов лицо девушки, которая заставляла колотиться мое сердце. Она заметила нас в сумятице лодок, свесилась с ривы и захлопала нам с таким восторгом, какого я никогда не видел на ее лице. Я был неизъяснимо горд, что показал себя в деле. Но всех моих сердечных спазмов, молочной кислоты и мозолей на руках было недостаточно, чтобы заставить ее влюбиться в меня.

Я не ахти как поднаторел в традиционной венецианской гребле. Я греб несколько раз, и всегда на носу. Это место для грубой физической силы, которая не может определять направление. Я бы не смог управлять лодкой, если бы греб на корме, месте для загребного. В молодости я как-то раз довез друзей до Лидо и обратно. На следующий день у меня от напряжения подскочила температура под сорок.

Ощущение от гребли мало с чем можно сравнить. Разве что с ездой на велосипеде, поскольку и велосипедист является одновременно грузом и двигателем средства передвижения. Но в лодке, при гребле в венецианском стиле, гребец стоит, он движется вперед из положения стоя. Ноги не перемещаются, не крутят педали. Да, они совершают основной толчок, упираясь, но не делают шага, лишь намекают на него. Человек делает рывок вперед с помощью рук, почти воспроизводя начальную стадию нырка. В английской гребле, наоборот, движущая сила тела достигается за счет подтягивания рук и ног к грудной клетке и отведения их назад. В венецианской гребле все происходит совсем иначе: руки со всей силой отводятся как можно дальше от туловища. По миру наносится двойной удар, который если и не оглушает его, то прошибает, позволяя скользить по нему.

Этот ископаемый жест дошел до нас из глубокой древности, но и поныне жив и здоров. Гребля была повседневной необходимостью. Свое прежнее великолепие она обретает сегодня во время регат, отрешаясь от практических целей, таких как переправа пассажиров с одного берега Большого канала на другой и катание туристов, перевозка овощей, выращенных в лагуне и на материке – в последние годы этим занимаются некоторые гребные клубы; одним из них заправляют женщины. Приятно собраться с другими людьми в назначенное время в назначенном месте, никуда не спешить и, подождав немного, увидеть, как подходит лодка с овощами и фруктами. Гребут две стройные девушки, они прошли через всю лагуну, чтобы доставить заказ.

Снова обхвати руками округлые тумбы колодцев, закрытых теперь металлическими крышками. Если ты играешь на барабанах, сходи постучать по крышке колодца на кампо Сан-Сильвестро. Она звучит как музыкальный бидон на Антильских островах, такой steel drum[48]. Каждый квадратный дюйм издает свой звук, тут низкий, там глухой, тут чистый, там дребезжащий.

Ударники-подростки разгуливают по городу одиннадцатого ноября, в День святого Мартина. Они заходят в лавки, звонят в двери и колотят черпаками по днищам кастрюль до тех пор, пока их не одарят сластями и мелкой монетой. Они распевают колядку на мелодию гимна берсальеров:

San Martin xe ‘ndà in sofita a trovar la so’ novìssa so’ novìssa no ghe gera s an Martìn col culo par tèra![49] Святой Мартин забрался на чердак, Невесту он проведать не дурак. Святой Мартин невесты не застал И с чердака на задницу упал!

О чем говорит нам этот куплет? Этот куплет говорит нам о том, что и святые ведут насыщенную личную жизнь, что вечно женственное начало толкает нас ввысь, на чердак, ведь любить – значит окружить себя небом. А еще этот куплет говорит о том, что без девушки мы обречены на кровосмесительный грех с матерью землей. Вполне естественно, что обо всем этом нам напевают дети, то есть купидоны, эроты. Только им ведома тайна секса. Все мы хорошо знаем, но неохотно признаем, что они-то и есть чувственность, эрос. Это еще не родившиеся существа, незримо порхающие в воздухе. Они пытаются толкнуть одного в объятия другой, той, которая произведет их на свет.

Как-то раз я повстречал компанию моих двадцатипятилетних приятелей. Они тоже бродили по улицам, гремели кастрюлями и горланили «Святого Мартина». Представьте себе взрослых людей, разгуливающих вечером на Хэллоуин и ломящихся в дверь с требованием: «Сладость или гадость!» Они нигде не работали и с помощью этой уловки наскребли кой-какую мелочь.

Рядом с базиликой Св. Марка, на пьяццетте, львята из красного мрамора присели, чтобы на них забирались дети и цеплялись ручками за каменные уши. Я тоже садился на них в детстве, это была обязательная церемония посвящения: в городе все отцы сажают на них детей. Еще до каруселей, лошадок и пони венецианские девочки и мальчики узнают, что в жизни им придется научиться укрощать львов.

На другой стороне базилики у тебя возникает соблазн прикоснуться к Максимиану, Констанцию, Диоклетиану и Галерию, тетрархам, четырем римским императорам, высеченным из темно-красного, почти бронзового порфира. Это один из старейших экспонатов, выставленных в городе. Ты чувствуешь электрический разряд на кончике пальца: одним прикосновением ты прошла сквозь семнадцать веков.

У подножия фасада Санта-Мария-дель-Джильо подушечкой пальца ты следуешь абрису островов, принадлежащих Венеции: их рельефное изображение выбито на белом камне.

Закрой глаза и читай пальцами лица скульптур, барельефы, рифленую лепнину, буквы, высеченные на мемориальных досках на уровне глаз. Венеция – это поручень со шрифтом Брайля.

Лицо

Итальянское vólto – лицо – по-венециански значит «маска», как и persona – персона – по-латыни. Антропологические исследования о венецианском карнавале показывают, что между Крещением и началом Великого поста мир переворачивался. Сын проявлял неуважение к отцу, люди предавались повальному греху, дозволялось глумиться над королем. Все это было нужно, чтобы подтвердить социальную иерархию. Преступить закон означало восславить его. Однократное нарушение закона во время установленного праздника было равноценно признанию его верховенства на все остальное время.

Вполне возможно, у тебя сложилось нарочитое представление об этом городе. При слове «Венеция» на ум приходят прежде всего дамочки в серебристых париках и c мушками, пышные юбки, подпираемые скрытыми корсетами, кокетливые веера, чичисбеи, панталоны до колен, шелковые чулки, Казанова. Век, превзошедший другие века в символике Венеции, – это XVIII век, общество сладострастное, фривольное, празднолюбивое или, как говорят, «упадническое». Но карнавал был не просто выражением венецианского характера. Это была одна из приманок для чужестранцев, наряду со многими другими развлечениями: театром, оперой, духовной музыкой в сиротских приютах, кафе, азартными играми, проституцией на любой вкус, городскими праздниками. Чем же это объяснить? В современной истории геополитическая власть переместилась из Средиземноморья в Атлантику. Доминировали те, у кого был выход к океану. Европейские государства создавали планетарные империи. Даже махонькая Голландия сумела отхватить одну из них. Не имея в достаточной степени ни моря, ни суши, Венеция перешла в другое измерение. Она основала империю зрелищ, стала столицей воображаемого. Карнавал, помимо всего прочего, давал возможность оставаться инкогнито: молодые иностранные аристократы могли приезжать сюда для утех и развлечений, не компрометируя чести своих семейств. А развлечения – значит деньги. Карнавал обеспечивал в городе работой торговцев, портных, декораторов, поваров, музыкантов, акробатов, певцов, артистов.

И все же, хоть это и кажется неправдоподобным, учитывая ее историческую репутацию, Венеция была серьезным, если не сказать резонерским городом; терпимым, да, но серьезным. Это явствует из комедий Карло Гольдони. Молодые люди видят гуляк, азартных игроков, транжир. Почему бы и им не поступать так же? Отцы возмущаются. Но как остаться благовоспитанными юношами, приехав в Лас-Вегас?

Подростком я пережил возрождение карнавала. Возродила его Театральная биеннале в 1980 году. Помимо спектаклей и представлений, на площади Сан-Марко было установлено несколько громкоговорителей, из которых на широкую масленицу без лишних прикрас транслировались зажигательные мелодии. Мы, молодые венецианцы, гурьбой приходили на площадь потанцевать. Нам это казалось чем-то нереальным. Дискотек в городе не было, а подергаться в такт ой как хотелось. Многие специально пошили себе костюмы. В течение нескольких лет, пока новый карнавал не стал туристической достопримечательностью, венецианцы активно в нем участвовали. Он послужил творческим толчком к созданию оригинальных масок. Я учился в старших классах. В какой-то год я нарядился кофеваркой. На подготовку костюма ушло две недели. Я изучил конструкцию и размеры, купил толстый картон, большим резаком порезал его на трапециевидные доли. Придал форму твердой восьмиугольной юбке, представлявшей нижний резервуар кофеварки. По талии пустил широкую ленту. На груди поместил расклешенный кофейник, симметричный резервуару-юбке. На голове – крышку, тоже восьмиугольную, размером с сомбреро, но угловатое сомбреро. Обернул алюминиевой фольгой все, кроме большого черного картонного штыря в верхней части. Костюм вышел довольно жесткий, тяжеловесный. Чтобы удерживать его, мама пришила помочи-бретели, брат нарисовал человечка с усами, похожего на логотип компании-производителя кофеварки; я приклеил его на грань нижнего резервуара. Лицо мне прикоптили гримом, я изображал кофе, только правая рука торчала сбоку, заправленная в черный рукав; я держал ее полусогнутой, имитируя ручку кофейника. Костюм имел огромный успех: я стоял на площади в центре танцующего вихря людей. Вокруг меня кружились хороводы, они расходились вширь концентрическими кругами. В одной общенациональной газете появилась фотография: на переднем плане был хорошо виден торговый знак кофеварки. Отцу пришла в голову мысль сделать ксерокопию и отправить ее производителю кофеварки-мока. Через несколько недель домой пришло благодарственное письмо. К письму прилагался сюрприз в виде скромного чека.

По Венеции ты ходишь с таким лицом, каково оно на самом деле: общественным местом. В этом городе нет частной жизни. Здесь все постоянно встречаются, люди то и дело здороваются, продолжают говорить на удалении метров в двадцать, повышая голос в толпе прохожих. Расстояние между противоположными окнами на одной и той же калле один метр. Трудно делать что-то тайком, вести двойную жизнь, скрывать собственные знакомства, интрижки, перверсии, подпольные турниры по судоку и морскому бою.

Если ты местный, тебе так и хочется встряхнуться и пройтись, оставив дома себя самого. Прогуляться и передохнуть от собственного «я». Отрешиться от своих мыслей, позабыть о себе. Выйти и просто смотреть по сторонам. Пусть за тебя думает пейзаж, ты же будешь созерцать его проявления: звуки, запахи, мимолетные виды. Но вот тебя уже окликают, называя по имени, и ты вновь становишься собой, вспоминаешь, кто ты.