Венеция – это рыба. Новый путеводитель

Тициано Скарпа

Венеция – это рыба

Пароль – «Венеция», отзыв – «рыба»

Эта книга известного итальянского писателя Тициано Скарпы в оригинале имеет подзаголовок «новый путеводитель». Представьте себе новый путеводитель по Москве под названием «Москва – это пробка» (известно какая – нескончаемая). Или справочник по Парижу «И Париж – это пробка» (от шампанского). Разумеется, от путеводителя с таким названием ничего путного ждать не приходится. Заглянув в книгу на подъезде к Венеции, вы можете разве что сбиться с пути. Хотя бы потому, что единственный указанный в ней маршрут звучит так: «наугад». К тому же следовать этим маршрутом автор предлагает не столько нам самим, сколько отдельным частям нашего тела. Вот заголовки основных разделов книги: ступни, ноги, сердце, руки, лицо, уши, рот, нос, глаза, кожа. Метода не нова и проверена временем. Читаем у Павла Муратова в венецианском эпилоге «Образов Италии»: «Своей ногой ступал я однажды на камни Испанской лестницы, своим лицом чувствуя горячие веяния сирокко! Своей рукой срывал розы на склонах Монте Берико, в оградах палладианских вилл и своими пальцами ощущал тонкую пыль, осевшую на тяжелых гроздьях в виноградниках Поджибонси или Ашьяно!» С помощью такого природного инструментария мы начинаем осязать, слышать, видеть город, который бросил вызов природе самим фактом своего существования, да и вообще не особо с ней считается. Мы улавливаем ступнями молекулярный поскрип миллионов окаменевших стволов, вколоченных в дно лагуны и образовавших твердь там, где ее быть не должно. Слоняемся по лабиринту микроскопических долин и взгорий, пока ноги не нальются трахитом, которым выложены венецианские мостовые. Тогда мы отдаемся на произвол уличного варикоза или колыбельной качки водного трамвайчика, отказавшись от попыток понять Венецию умом. Ум уступает место чувствам, а именно сердцу, которому в Венеции уж точно не прикажешь. Доказательств тому сколько угодно: от частного романтического опыта бесчисленных и безымянных пар до среднестатистических откровений на тему «Легко ли влюбиться в Венеции?». Забавная подборка мнений, интервью, мемуаров и даже стихов по этому поводу представлена Скарпой-коллекционером и мистификатором в главе «Сердце».

Светлейшему граду в кои-то веки повезло с бытописателем из местных (Тициано Скарпа родился в Венеции в 1963 г.). Они, как водится, не очень горазды на всплески чувств к родным палестинам, тем более таким, как Венеция, вечно ускользающим и размноженным лагунной рябью. Здесь следует оговориться, вспомнив блистательную венецианскую триаду золотого восемнадцатого века: Гольдони, Вивальди и Казанову. Они запечатлели свой город в бессмертных творениях литературы, музыки и деятельной жизни, отразили его изначальный облик, голос и норов. Нельзя не упомянуть и о плеяде прославленных ведутистов Сеттеченто: Каналетто, Б. Беллотто, Ф. Гварди, Дж. Б. Тьеполо, П. Веронезе или о хроникере городской жизни П. Лонги, окрещенного Гольдони «кистью, ищущей правды». И все же именно зоркий глаз и сдержанность оценки великих пришлых от Гёте и Рёскина до Муратова и Бродского предлагают нам выверенную матрицу восприятия Венеции. На всякий случай, чтобы не скатиться в слащавую и бесформенную патетику, не захлебнуться в сбивчивых отчетах, путаных текстах, застывших красках, блекнущих фотографиях, предательских, как невнятный выговор гостей Венеции. Задолго до Скарпы тончайший образный радар Иосифа Бродского распознал в полузавешенных высоких окнах на другом берегу канала «подсвечник-осьминог, лакированный плавник рояля, роскошную бронзу вокруг каштановых или красноватых холстов, золоченый костяк потолочных балок – и кажется, что ты заглянул в рыбу сквозь чешую и что внутри рыбы – званый вечер»[1]. Точно так же задолго до Бродского отметился решительным мнением о городе Монтескье: Венеция – это «место, где должны жить только рыбы».

Автор этого рельефного путеводителя по собственным ощущениям и опыту жизни в Венеции, путеводителя, который никуда не ведет, наконец-то оказался писателем, а не новоиспеченным краеведом, известным по основному роду занятий как домохозяйка, телеведущий, футболист, кинорежиссер, дизайнер, пластический хирург, скандальный журналист, лукавый политик, ловкий магнат, мэр-философ или рок-музыкант. Писателем, за плечами которого несколько знаковых романов, сборников рассказов, стихов, пьес и критических очерков рубежа веков. В 2009 году роман Скарпы «Stabat Mater» удостоен престижнейшей литературной премии Италии «Стрега». Ну а в этой своей едва ли не самой удачной, на наш вкус, книге автор словно приглашает читателя прикоснуться, принюхаться, прислушаться, приглядеться к почти неосязаемым атомам венецианского благолепия, отведать местного напитка, испробовать кушанье, освоить говорок. Карманный словарь причудливой городской топонимики в разделе «Глаза» оборачивается кодом доступа к исконной Венеции, не затоптанной ордами иноязычных пришельцев. Редкая, а потому вдвойне ценная рыба из литературной заводи Т. Скарпы стала знатным уловом в акватории экспериментальной итальянской прозы.

В 2020 году писатель решил отметить своеобразный юбилей своего психогеографического бедекера, ставшего за прошедшие 20 лет классикой подобного жанра. И сделал это в присущей итальянским классикам манере: перетасовал, словно колоду карт, содержание глав, вынув из сочинительского рукава припасенные козыри в виде трех новых глав – арсенала подсказок для виртуального квеста на тему «Венеция: по секрету всему свету». Автор постарался достроить образ родного города в технике словесного конструктивизма, поскольку иной материал, за исключением, пожалуй, таких живописных красок, как краски «действующего чемпиона мира по борьбе с венецианским китчем» Уильяма Тёрнера, отвалится от образного здания Венеции, как отваливаются от ее домов наивные слои штукатурки. Однако мы открываем Венецию не потаенных задворок, неведомых островков, диковинных блюд или непролазных дебрей диалекта. Венеция Скарпы давно слилась с гостеприимной лагуной, сделавшись неотъемлемой частью пейзажа между небом и водой. Достаточно взглянуть на него сквозь трехмерный кристалл этой необычной инструкции по пользованию Венецией. Тогда станет ясно, что истинный жанр книги – литературное приношение, домодельная подвеска венценосному городу от одного из его преданных уроженцев.

Геннадий Киселев

Венеция – это рыба

Венеция – это рыба. Присмотрись к ее контурам на географической карте. Она напоминает гигантскую камбалу, распластавшуюся на дне лагуны, или дораду, скользящую по волне. Почему эта дивная рыбина поднялась вверх по Адриатике и укрылась именно здесь? Ведь могла бы еще постранствовать, заплыть в любое другое место. Махнуть под настроение куда глаза глядят, помотаться по белу свету, наплескаться вдоволь – ей это всегда нравилось. На ближайший уик-энд в Далмацию, послезавтра в Стамбул, следующим летом на Кипр. И если она все еще обретается в здешних краях, на то должна быть своя причина. Лосось, выбиваясь из сил, плывет против течения, преодолевает пороги, чтобы заняться любовью в горах. Все русалки с Лукоморья приплывают умирать в Саргассово море.

Авторы других книг лишь улыбнутся, прочитав эти строки. Они расскажут тебе о появлении города из ничего, о его громадных успехах в торговом и военном деле, о его упадке. Сказки. Все не так, поверь. Венеция всегда была такой, какой ты ее видишь. Она бороздила моря с незапамятных времен. Заходила во все порты, терлась обо все берега, пирсы, причалы. К ее чешуе пристали ближневосточный перламутр, прозрачный финикийский песок, греческие моллюски, византийские водоросли. Но вот в один прекрасный день она почувствовала всю тяжесть этих чешуек, этих крупинок и осколков, понемногу скопившихся на ее коже. Она заметила образовавшийся на ней нарост. Ее плавники слишком отяжелели, чтобы свободно двигаться в потоках воды. Она решила раз и навсегда зайти в одну из бухт на крайнем севере Средиземноморья, самую тихую, самую защищенную, и отдохнуть здесь.

На карте длинный четырехкилометровый мост, соединяющий ее с материком, похож на леску. Кажется, что Венеция попалась на крючок и бьется, пытаясь сорваться с него. Она связана двойной нитью: стальной колеёй и полоской асфальта. Но это случилось позже; в середине девятнадцатого века проложили железную дорогу, а в тридцатые годы двадцатого века автомобильную. Мы испугались, что однажды Венеция передумает и вновь отправится в путь. Тогда мы привязали ее к лагуне, чтобы ей не взбрело в голову опять сняться с якоря и уйти далеко-далеко, теперь уже навсегда. Другим мы говорим, что тем самым хотели защитить ее, ведь после стольких лет швартовки она разучилась плавать. Ее сразу отловят, она немедленно угодит на какой-нибудь японский китобоец, ее выставят напоказ в аквариуме Диснейленда. В действительности мы больше не можем без нее. Мы ревнивые. А еще деспотично жестокие, когда нужно удержать любимое существо. Мы не только привязали ее к суше. Хуже того, мы пригвоздили ее к отмели.

В одном романе Богумила Грабала есть мальчик, одержимый страстью к гвоздям. Он заколачивал их исключительно в пол: дома, в отеле, в гостях. С утра до вечера мальчик лупил молотком по шляпкам гвоздей, загоняя их в паркетные полы, попадавшиеся ему, так сказать, под ногу. Он словно хотел накрепко прибить дома к почве, чтобы чувствовать себя увереннее. Венеция сделана точно так же. Только гвозди тут не железные, а деревянные. И еще они огромные, от двух до десяти метров в длину, а в диаметре сантиметров двадцать – тридцать. Вот такие гвозди и вбиты в илистый грунт мелководья.

Все эти дворцы, которые ты видишь, здания, отделанные мрамором и белым камнем, кирпичные дома нельзя было строить на воде: они бы погрязли в размякшей почве. Как пояснил Франко Манкузо[2], в Венеции несущие стены – не наружные, для того именно, чтобы не давать нагрузку на податливые тротуары вдоль каналов и лагуны. Легендарные фасады дворцов на Большом канале прорезаны окнами для уменьшения веса: их изящный вид – следствие конструктивной необходимости, эстетика идет за инженерной мыслью. Но быть легким недостаточно. Как заложить прочный фундамент на жидкой грязи? Венецианцы вогнали в лагуну огромное количество свай. Под базиликой делла Салюте их тысячи. Столько же и под опорами моста Риальто, чтобы удерживать нагрузку каменного пролета. Базилика Св. Марка стоит на дубовой платформе, которая опирается на свайное сооружение из вяза и ольхи. Стволы доставляли из кадорских лесов в Альпах Венето. Их сплавляли по реке Пьяве и ее притокам до самой лагуны. Под водяным покровом в иле покоятся лиственница, вяз, ольха, сосна, равнинный и скалистый дуб. Светлейшая Республика[3] была очень прозорлива. Леса берегли как зеницу ока. За незаконную вырубку строго наказывали.

Деревья переворачивали макушкой вниз и вбивали в жижу колодой с захватами; ее поднимали вручную и колотили ею по верхушкам деревьев. В детстве я еще успел это увидеть. Я застал в действии этот старинный способ забивки свай и слышал песни рабочих-коперщиков. Песни звучали в такт с размеренными и мощными ударами зависших в воздухе молотов цилиндрической формы. Они медленно ползли вверх по вертикальной балке на ручной тяге, а затем с грохотом срывались вниз. Стволы деревьев насыщались минеральными солями как раз благодаря грязи. Тина покрывала их защитной оболочкой и не давала сгнить от соприкосновения с кислородом. За время многовекового погружения дерево превратилось почти в камень.

Ты идешь по бескрайнему опрокинутому лесу, бредешь по невообразимой, перевернутой вверх дном чащобе. Все это кажется выдумкой посредственного писателя-фантаста, однако же это правда.

Венеция – это испытательный городской полигон ощущений, своеобразный чувстводром. Эта книга – приложение к туристическим путеводителям. Обычно города искусства мы воспринимаем сквозь призму культуры. Мы осматриваем их, узнаем о памятниках, музеях, архитектуре, и ограничиваемся тем, что составляем о них историко-художественное представление. Ум судорожно вбирает в себя сведения о городе, не обращая внимания на то, что происходит с телом, а значит, и с душой. Разум и тело движутся по двум меланхолично раздельным полосам. На страницах этой книги я сделаю так, чтобы они совпали.

Я расскажу, что происходит с твоим телом в Венеции. Начнем со ступней.

Ступни

Венеция – это черепаха. Ее каменный панцирь сделан из серого бута (по-венециански «мазеньо»[4]). Им и выложены улицы. Горная порода называется трахит. Это пористый вулканический камень, добываемый на Эуганских холмах, недалеко от Падуи. Края рив[5] и кромки ступеней окаймляет белый бордюр, доставленный из истрианских каменоломен. Как писал Паоло Барбаро[6], почти все, что ты видишь в Венеции, доставлено откуда-то еще. То ли импорт, то ли контрабанда, а то и вовсе награбленное. Поверхность, по которой ты ступаешь, гладкая. Хотя на многих камнях сделана насечка, чтобы не поскользнуться во время дождя.

Куда ты пошла? Выбрось карту. Зачем обязательно знать, где ты находишься в эту минуту? В любом городе, в торговых центрах, на автобусных остановках или станциях метро сохраняются указатели, кажущиеся пережитками прошлого, поскольку сейчас все пользуются сотовыми для поиска нужной улицы. И все же находятся еще щиты с цветной точкой или стрелкой, громогласно гласящие: «Вы здесь». Так и хочется отозваться: «Да знаю», – и помахать экраном телефона с включенным навигатором. В век смартфонов эти указатели, похоже, стали напоминать местам, где они находятся, да, указатели сами напоминают им о себе. Как будто дома, улицы, площади уже не знают, где они расположены, затерявшись среди своих обитателей, которые переместились в параллельный мир. Прохожим только кажется, что они идут по улицам, ведь они идут в своей голове, внутри взаимосвязанной сети, не отрываясь от светящихся прямоугольников. Человечество решило покинуть обжитые места, перекочевало в собственные мысли.

Вот и в Венеции, достаточно поднять голову, и ты увидишь обилие указателей на стенах. Нарисованные на указателях стрелки говорят тебе: иди туда-то, не заплутай. Alla ferrovia – К вокзалу, Per San Marco – К Сан-Марко, All’Accademia – К Академии. Не обращай внимания. В упор на них не смотри. Зачем бороться с лабиринтом? Подчинись ему хотя бы раз. Не волнуйся, пусть дорога сама проложит за тебя маршрут, а не маршрут дорогу. Научись бродить, бродяжничать. Заблудись. Поплутай.

«По-венециански». После войны это выражение относилось к нашей футбольной команде «Венеция», мол, «играть по-венециански». Наши футболисты демонстрировали жесткий, индивидуальный стиль игры, не отпускали мяч от ноги, не делали длинных передач, любили обводку и вели позиционную борьбу. Еще бы, ведь они выросли в этом варикозном круговороте улочек, проулков, кривоколенных извилин, сужений. Самый короткий путь из дома до школы всегда превращался в запутанный клубок. Наверное, когда игроки выходили в трусах и майках на широкое просторное поле, они повсюду видели калле и кампьелло[7]. Они пытались выбраться из собственного галлюцинаторного лабиринта между центром поля и штрафной площадкой.

Вообрази себя эритроцитом. Как будто ты движешься по сосудам. Подчинись биению невидимого сердца, толкающего тебя по уличным капиллярам. Или представь, что ты кусочек еды и перемещаешься по кишечнику. Пищевод узенькой улочки стискивает тебя кирпичными стенами и вот-вот раздавит, сотрет в порошок. Он проталкивает тебя сквозь клапан моста на ту сторону водной массы. Выскользнув, ты ухаешь в просторный желудок и оседаешь на его площади. Ты не продолжишь путь, не задержавшись тут на короткое время. Ты вынуждена остановиться, потому что твой взгляд прикован к фасаду церкви. Она оказывает на тебя глубинное химическое воздействие. Она переваривает тебя.

Рекомендую тебе один-единственный маршрут. Он называется так: «наугад». Подзаголовок: «бесцельно». Венеция маленькая, в ней позволительно заблудиться, так и не покинув ее пределов. В любом случае окажешься на самом ее краю, на риве, у воды с видом на лагуну. До недавнего времени в городском лабиринте не водились Минотавры, а в лагуне тебя не подстерегали водяные чудовища, готовые разделаться со своими жертвами. Сегодня стоит быть повнимательнее. Особенно в районе площади Сан-Марко, на людных пристанях и на вапоретто[8]. Там промышляют карманники.

В последние годы случались нападения не только на туристов, но и на горожан, словно Венеция, этот миниатюрный мегаполис, вздумала сравняться с другими столицами мира. Когда я учился в средней школе, одна моя американская знакомая впервые приехала в Венецию зимой, ближе к ночи. Она никак не могла отыскать свою гостиницу. Зажав в руке бумажку, на которой был нацарапан бесполезный адрес, она с нарастающим беспокойством кружила по пустынному городу. Чем больше проходило времени, тем больше она убеждала себя, что скоро ее изнасилуют. Она только диву давалась: уже три часа в чужом городе, а на нее еще никто не напал и не отнял вещи. Девушка была из Лос-Анджелеса.

Сегодня ватаги ребятни терроризируют прохожих: то нарываются на кулачную драку, то кидаются бутылками, так – по приколу. Случаются и грабежи, нападают где-нибудь в неприметных калле. Пару месяцев назад в очереди в травмпункт, я встретил молодого израильтянина со сломанным предплечьем: тот рано утром вышел из гостиницы и собирался в аэропорт, так его пихнули и сломали ему руку, пытаясь выхватить чемодан.

В туристическом терминале города, на Тронкетто, завелся левый извоз. Мало-помалу он прижился, и теперь это свершившийся факт. Извоз дело рук преступной шайки, разогнанной в девяностые. Отмотав срок, уголовники вышли на волю и вложили заначки награбленного в покупку водных трамвайчиков, чтобы возить туристов на Сан-Марко. Они предлагают выгодные цены по сравнению с общественным транспортом, поскольку не платят налогов. А для перехвата прибывающих используют хитроумные, в том числе незаконные и насильственные приемчики. Пресловутые «перехватчики» дошли до того, что избили женщину, испанского гида, которая не хотела, чтобы ее группа садилась на эти левые трамвайчики.

Ловчат они и на Мурано: косят под муниципальных транспортников, щеголяют липовыми бейджами на груди и фуражками с надписью «Венеция», завлекают на прикормленные стеклодувные мастерские в ущерб честным работягам и торговцам.

Деньги пробуждают в людях худшие черты. Возможно, для этого деньги и придумали. С виду они предназначались для противоположной цели – делать всех покладистей. Задумайся над одним из основных глаголов нашей цивилизации: «pagare» – «платить». «Pagare» происходит от латинского pax, pacis — мир, покой. «Платить» означает «умиротворять, примирять, устанавливать мир». Дать кому-то денег – один из способов уладить конфликт, сгладить несоответствие, возникшее между дающим и получающим. Отношения между людьми порождают чувство вины и обиду, желание отомстить. Здесь нас вечно подстерегает вражда. Деньги изобрели для того, чтобы людей не тянуло поквитаться, свести счеты, отомстить; чтобы заплатить, удовлетворить, примирить. Но вместо этого деньги разжигают еще более кровавые конфликты.

Венеция требует с тебя денег. Ты чувствуешь себя в долгу перед ней еще до того, как попросила ее продать тебе что-нибудь. Она шантажирует своей красотой, заставляет платить за нее, чтобы примирить тебя с ней, будто ты ей что-то должна просто за то, что ты там.

Входы в магазины, лавки, рестораны похожи на поры, готовые тебя впитать. Ты бесцельно прогуливаешься, но ступни берут курс к витрине – вроде бы за покупкой, а в действительности, чтобы умиротворить Венецию, заключить с ней мир и заплатить за то зрелище, которым она тебе одаривает. Красота алчна, она требует компенсаций и налагает штрафы. По крайней мере, именно так венецианцы трактуют свой первейший девиз, начертанный заглавными буквами на раскрытой книге, придавленной когтями крылатого льва: PAX TIBI MARCE EVANGELISTA MEUS[9]. Легенда уходит корнями в прошлое двенадцативековой давности. Два венецианских купца, Бон да Маламокко и Рустего да Торчелло, выкрали в Александрии Египетской мощи Святого Марка, и доставили их в город. Как им это удалось? Они прикрыли мощи свининой, запретной для мусульман. Бон и Рустего пересекли Средиземное море и проплыли вверх по Адриатике. Их корабль был нагружен бесценными мощами, а души тяготило чувство вины. Да, чтобы пройти арабский таможенный контроль, им пришла в голову гениальная идея. И все же они погрузили останки святого в свинину. И какого святого: евангелиста! «Может, мы выказали ему неуважение?» – задавались они вопросом. «Не рассердится ли он на нас?» Когда они дошли до лагуны, дело уладил ангел. Он предстал перед святым и сказал ему: «Pax tibi, Marce». Обычно это переводится так: «Мир тебе, Марк». Но в ушах купцов это должно было прозвучать так: «Не волнуйся, Марк, я тебе заплачу».

Помню, когда еще был курильщиком, увидев восхитительный пейзаж, я невольно останавливался и закуривал, чтобы лучше его рассмотреть. Хотелось унять волнение, вызванное красотой, физически ощутить увиденное, смотреть с придыханием, как будто, вдыхая дым, я впускал в тело сгусток пейзажа, его газообразный эквивалент. Я заметил, что с тех пор, как бросил курить, на смену курению пришел другой способ унять волнение – деньги. Я даю выход своему эстетическому возбуждению, делая мелкие покупки: покупаю карандаш, газету. Купил – успокоился. Я плачу, умеряюсь, умиротворяюсь.

Продолжай идти, сверни на пустынные калле, где нет ни магазинов, ни баров, где никто ничего тебе не продает. Они спроектированы для тебя, чтобы ты почувствовала себя частицей, движимой инерцией существования. Поброди по этим улочкам, проложенным между домами. Ты оказываешься на дне маленьких архитектурных ущелий, каньонов из раскрошившегося кирпича, облупившейся штукатурки, темных окон. Свет проникает сюда с трудом. Там, наверху, крыши, гуськи, окна сверкают на солнце, но внизу тени сгущаются, сдавливаются. Кто живет в этих сумрачных трущобах? Кто решился поселиться здесь, на плохо освещенных первых этажах? Каждая заплесневелая дверь – это порог в другой мир, гибельная бездна, предающая тебя забвению, подвергающая распаду. Венецианцы – двуликие существа: наполовину отшельники, наполовину экстраверты. Венеция – это обитель монахов-мирян, улей городских анахоретов. На кампо[10] и кампьелло они встречаются с кем-то поневоле. Город подвергает их принудительному общению, заставляет быть жизнерадостными. Контакт с другими людьми вызывает ожоги. Чтобы вылечить их, нужно искать уединения, исцеляться в темных лачугах, в промозглых каморках.

Иди дальше. Насколько это возможно, старайся забыть, кто ты есть. Венеция – это никтодром, круговой маршрут, придуманный для того, чтобы каждый мог избавиться от своего личностного начала. Отпусти себя. Если ты не находишь нужной улицы, всегда найдется венецианец, который любезно подскажет, как вернуться назад. Если тебе и впрямь нужно вернуться назад.

Пойти туда не знаю куда – вот единственный маршрут, по которому стоит идти.

В общем, с некоторой осмотрительностью, ты все еще можешь расхаживать по городу где угодно в любое время дня и ночи. Здесь нет кварталов с особенно дурной славой. Или сейчас уже нет.

В детстве мы боялись ходить в Санта-Марту, весьма популярный район в сестьере[11] Дорсодуро. В средней школе нас держал в страхе один вполне себе легендарный тип по кличке Джекил. Он был на несколько лет старше нас. Считалось, что он избивал любого, кого встретит на безлюдных калле. Один парнишка в отчаянии прыгнул в воду у моста Академии, иначе Джекил вконец бы его измордовал. Так что по дороге из школы мы избегали глухих переулков, даже если по ним удобно было срезать путь. Но однажды мы с двумя одноклассниками жутко проголодались и вовсю спешили сесть за стол. После рио[12] ди Сан-Тровазо, вместо того чтобы пойти по людной фондамента[13] рядом с рио делла Толетта, мы срезали путь по узеньким боковым калле. Угадай, кто там был? Завидев нас, Джекил остановился и стал ждать. Представь себе дуэль на солнцепеке, между стрелками из вестерна. Вот только дуэль проходила не на площади, а в узком простенке улочки, откуда не сбежишь. Не заметить его и пройти мимо по калле шириной в метр, было невозможно. Под каким-то предлогом Джекил обратился к нам на венецианском. Я по глупости ответил. Мои одноклассники воспользовались этой заминкой и улизнули. Я же оказался буквально зажат между Джекилом и стеной на «узкокаллейке» дель Пистор. Передо мной блеснула ухмылка пацана из бедных кварталов. В его глазах я был пай-мальчиком из средней школы. Тот может ходить в школу, потому что у него есть семья, которая о нем заботится. Уже за одно это, по его логике, я заслуживал наказания. «Слушай, я такой же, как ты, – промямлил я, – живу в маленьком доме, родители окончили пять классов…» Попытка разжалобить его с помощью социологического анализа была не самой удачной идеей. Джекил замахнулся, чтобы ударить меня по лицу. Я уклонился, вильнув головой. Он не успел остановить руку. Вместо того чтобы расквасить мне нос, костяшки его пальцев врезались в кирпичную стену за моей головой. Я бросился бежать, а Джекил выругался, корчась от боли. Он держался за руку, его ухмылка перешла в мучительную гримасу.

Так Венеция с ее метровыми в ширину калле стала причиной и разрешением встречи с одним из первых Минотавров в моей жизни. Двусмысленный, лицемерный, дипломатичный город открыто не встал ни на одну из сторон. Он дал шанс обоим. Сначала содействовал Джекилу в устройстве засады, став его сообщником в ущерб мне. Затем спас меня и поранил его, взяв на себя задачу вмазать ему вместо меня и оставаясь при этом неподвижным. Город размозжил ему кулак с безразличием своих кирпичей.

По ходу движения привыкай к венецианским словечкам. Кварталы здесь называют сестьери, потому что в исторической части их шесть. Каждый район – это шестая часть Венеции, а не четвертая. Слово «квартал» обозначало первые четыре группы домов, как в городах, которые были заложены на пересечении двух главных дорог, на четырех земельных участках, разделенных перекрестьем улиц.

Вот названия шести сестьери: Санта-Кроче, Каннареджо, Дорсодуро, Сан-Поло, Сан-Марко, Кастелло. В Венеции номера домов на дверных порталах начинаются не с единицы на каждой улице, а продолжают нумерацию всего сестьере. Сестьере Кастелло доходит до рекордной цифры 6828 на фондамента Дандоло, возле моста Россо. На другой стороне того же моста, в конце калле делле Эрбе, сестьере Каннареджо достигает цифры 6426. Жить в домах с номерами, достигающими подобного количества цифр, полезно, это помогает не чувствовать себя такими уж особенным.

Камни тротуаров уложены один за другим длинными продольными рядами. Они указывают направление улиц, подчеркивают их удаляющуюся перспективу. По длине они совпадают с шагом ребенка, наверное, их спроектировали для детей. Вот дети забавы ради и стараются ни за что не наступать на стыки. «Не заходи за черту!» – говорил Сальвадор Дали, резюмируя закон композиции своей живописи, такой консервативной по форме и такой безумной по зрелищному наполнению. Венецианские дети привыкают не переходить черту, не нарушать линии форм, а тем временем учатся переворачивать их содержание. Длина детских шажков то увеличивается, то сокращается в зависимости от длины мазеньо. Ритм тела подчиняется ритму мостовой. Внутреннее считается с внешним, существует несоответствие между спонтанностью и законом, самобичевание дисциплины готовит неповиновение. Ступни венецианцев почитают статус-кво и сами же прозорливо отступают от него. Смотри, какой сюрреальный бред, какой онирический, абсурдный город сумели мы воздвигнуть, составив эту безумную мозаику из миллиарда перпендикулярных прямоугольников.

Каждый мазеньо – это слепая эмблема, пустой герб. На нем нет геральдических знаков, это сплошной серый фон, гладкая доска. Единственный его рисунок – периметр. Он состоит из фона, потому что его знак совмещается с фоном, с его краями. В гораздо большей степени, чем крылатый лев, мазеньо являет собой идеальную эмблему Венеции, города с застывшими очертаниями, покрытого по контуру броней, обособленного водой, лишенного возможности расширяться, выходить за свои пределы, города, помешавшегося от переизбытка самосозерцания и самоанализа.

Карло Гольдони – чемпион по этому навязчивому синдрому. Он писал комедии, которые, если присмотреться, представляют собой выжимки мест. Берешь поочередно то кампьелло, то трактир, то кофейню, то игорный зал; отжимаешь их до тех пор, пока наружу не выйдут возможные социальные отношения, чтобы извлечь сок всего того, что может там произойти. Шекспир совершает набеги по всему миру. В каждой из своих комедий и трагедий он пускается в погоню за сюжетом. Обстановка меняется от действия к действию, от явления к явлению. Это английский империалист, завоевывающий земной шар. Гольдони – венецианец, обособленный пределами своей лагуны. Он неподвижно взирает только на одно место за один раз. Его комедии – попытки до конца изведать венецианские места. Они обходятся тем, что есть, используют это во всей полноте, возможно, немного посмеиваются над этим, чтобы излечиться от меланхолии.

Мазеньо умело положены стык в стык без известки. Сейчас постоянно возникают споры по поводу того, что нынешние мастера не соблюдают старинную технологию. Рабочие наспех присаживают один мазеньо к другому на цемент, а затем, будто в насмешку, имитируют шов между камнями, так называемую расшивку, насекая еще свежий раствор.

Ты проходишь мимо мест, где ведутся дорожные работы. Тротуар вспорот: налаживают коммуникации, заваривают водопроводную трубу, ремонтируют канализацию. Сбоку, возле маленьких пропастей, навалены мазеньо – массивные, тяжелые, сантиметров двадцать толщиной. Рабочие уложат их на место, но уже не в том порядке. Венеция вечно одинаковая и вечно разная, как колода из тысячи карт, как домино с тысячами костяшек, которые непрерывно перемешивают. Это книга из тысяч слов, бесконечно переставляемых местами.

Потопчи края мазеньо и венецианских напольных покрытий, и ты ощутишь подметками микроскопические перепады, неровности стыков, истертые заплаты, выбоины. Их попирал один французский господин по имени Марсель в баптистерии собора Св. Марка, и запомнил это на всю жизнь.

Двадцать первого ноября, в праздник Мадонны делла Салюте – Богоматери-целительницы встань ровно посредине восьмигранника собора[14], под самым паникадилом, свисающим с купола на десятки метров, проведи подошвой, как велит обычай, по бронзовому диску, вделанному в пол. Коснись носком туфли надписи «unde origo inde salus», отлитой в металле: «где начало, там и спасение». Начало – это земля. Ходить по ней только во благо. Здоровье прибывает в нас от ступней.

В молодости весной на Дзаттере я внимательно смотрел под ноги. Дело не только в неизбежных экскрементах наших четвероногих друзей. По ночам венецианцы тут рыбачили. Лампами и фонарями они приманивали влюбленных каракатиц и выхватывали их большим сачком, как для ловли бабочек. Со дна сеток пойманные каракатицы поливали брусчатку ривы обильными струями чернил. Нечаянно можно было перемазать ботинки и штаны.

Время от времени встречаешь туристов, обычно, женщин, которым надоело ходить на каблуках. Они снимают туфли и ходят босиком. Их пятки выделяются еще резче, еще живее на вековых мазеньо. Они покрываются каменной патиной, сереют, становятся такого же цвета, как и мостовая. Между пяточными костями и улицей возникает тайная близость. Ноги и камни. Тело и город. Так всегда: неравенство между жизнью и Историей, между прохожими и памятниками, между тем, что проходит, и тем, что остается, между брожением и застоем. Только здесь даже застой эфемерен. Венеция – это не Вечный город, рано или поздно она рухнет. Поэтому даже ноги смертных здесь чувствуют себя понятыми. Они соприкасаются с самым уязвимым из городов, обреченного на распад, таким же биоразлагаемым, как и наши тела. Венеция – это растворимая рыба.

Но даже в обуви ты чувствуешь, какими хваткими становятся пальцы ног, когда идешь по ступенькам моста, как на подъеме они цепляются за стоптанные, стесанные кромки ступеней. На спуске ступни притормаживают, пятки упираются. Если хочешь ощутить кожу города, ее морщинистость, мелкие неровности, складки, поглаживай ее через легкую обувь на тонкой подошве. Никаких постпанковских гриндерсов или кроссовок со вспененными прошитыми набивками. Предлагаю тебе такое духовное упражнение: стань ступней.

Ноги

Ну и работенка. Дома старые. Таких, где есть лифт, совсем немного. Просто потому, что в лестничных пролетах для них не было места. На улице через каждую сотню метров возникает мост. Ступенек тридцать не меньше. Вверх-вниз. В Венеции мало кто жалуется на сердце. Кости ноют, ревматизм мучает – это да. Сырость.

Ровных улиц тоже нет. То в горку, то под гору. Венеция вся такая. Сплошные перепады, подъемы и спуски, пригорки, увалы, бугры, скаты, впадины, котловины. Фондамента[15] съезжают в рио. Кампо простеганы каменными люками колодцев словно пуговицами-наклепками, тонущими в припухлостях кресла.

Вспомни известные тебе средневековые города. Как правило, дома в них скученные, свободного пространства мало. Что же говорить о Венеции – она, словно центр старого города, вырезанный ножницами и установленный посреди воды. Ценен каждый квадратный метр. Это видно и по выступам на вторых этажах домов, в трех метрах от земли; их называют барбаканами[16]; это скругленные оголовки балок, торчащие из стен и позволяющие слегка расширить площадь квартир, не сужая ширину тротуара.

И все же кое-что противоречит экономии пространства: город непрерывно раздается вширь площадями и скверами, где играют дети и сидят за столиками кафе взрослые. Как так? Неужели венецианцы настолько общительны, что отказались от значительной части и без того скудного пространства, пригодного для застройки, ради социальной жизни? Именно такое впечатление создается, когда читаешь комедию Карло Гольдони «Кампьелло». Обычно небольшая венецианская площадь – не просто городское пространство, а целая система взаимоотношений. Люди появляются и уходят, останавливаются поболтать с теми, кто выглянул из окна, выходят из дома поиграть в компании. Каждое из таких мест как будто создано для социальных целей, для знакомства и бесед. Но нет. Кампо и кампьелло входили в систему водоснабжения. Они предназначались для утоления жажды местных жителей. В Венеции не было ни акведуков, ни источников. Это парадокс города, окруженного водой, погруженного в воду, но не имеющего воды для жизнеобеспечения. Как же ее добыть?

Разными способами. Первый. В земле выкапывалась большая круглая яма – полусфера диаметром около десяти метров. Ее обмазывали глиной, чтобы сделать водонепроницаемой. Заполняли песком, получая фильтр очистки воды. По вершинам большого квадрата сооружали четыре кирпичных отстойника, каждый из которых венчался люком. Сверху укладывали обычную мостовую из серого бута. В центре располагался колодец. Таким образом, вода для приготовления пищи, питья и умывания была фильтрованным дождем, а колодцы, по сути, представляли собой цистерны для сбора и очистки воды. Крыши домов вокруг кампо и кампьелло выполняли роль атмосферных воронок. Дождь лился с них в желоба, стекал по мостовой, поглощался четырьмя люками, устремлялся в кирпичные отстойники и направлялся к центру. Потоки дождя не растекались, поскольку удерживались глиняной облицовкой, которая также отделяла их от грунта, пропитанного солоноватой водой. Они очищались благодаря песчаному фильтру и попадали на дно центрального колодца. Каждый житель мог рассчитывать примерно на десять литров воды в день. Нам для ежедневных бытовых нужд требуется как минимум в тридцать раз больше. В городе было шесть тысяч колодцев. Сегодня они закрыты, но если верно, что вода станет золотом XXI века, возможно, ими снова начнут пользоваться как встарь.

Второй способ. Воду брали с материка, в отводном канале реки Бренты. Заливали баттелли-цистерны – бурчи[17], аквароли[18], доставляли в Венецию, продавали, разливали по колодцам.

«Поверит ли кто из нездешних, будто вода – столь драгоценный капитал, что ее покупают за наличные деньги, и те, у кого ее нет, выпрашивают воду в домах, кои, по случаю, ею более обеспечены?» – писал Карло Гольдони в предисловии к комедии «Le massere» – «Кухарки». В одном из первых явлений Дзанетта рано утром обходит дома по соседству и просит у других кухарок воды, так как в доме за три дня ее почти не осталось, а чтобы сделать дрожжи, она накануне вечером осушила колодец.

Парапеты у жерла колодцев называются вэрэ[19]. Этим же словом обозначают фэдэ нуцьяле[20] – «обручальное кольцо». С водой нужно сочетаться браком, человек связан с ней навечно. Колодезные парапеты бывают разных форм: цилиндрические, кубические, восьмиугольные; некоторые похожи на огромные капители, как будто колодец – это невидимая полая колонна, интубированная под землю. На парапетах иногда нанесены барельефы, изображающие амфору. Они означали, что в колодце содержится общественная питьевая вода. С тех пор Венеция обзавелась водопроводом, но уклоны на мостовой остались. Ты замечаешь их, когда идешь по кампо и кампьелло. Уклоны служили для отвода воды в люки. Представь во время ходьбы, что ты тоже стекающий дождь. Научись течь, струиться.

Когда в Цюрихе я прогуливался по роскошной Банхофштрассе, один знакомый сказал мне: «Ты шагаешь по самому богатому тротуару в мире. У тебя под ногами все хранилища швейцарских банков». Когда ты идешь по венецианскому кампо с колодцем посередине, под тобой находится старинная песочная цистерна с ее скрытым хитроумным способом очистки самого ценного, что есть на свете, – воды.

Базилика Св. Марка на самом деле посвящена богу дождя. Ее купола представляют собой перевернутые цистерны, обращенные к небу. Это надстройка. Историки архитектуры поясняют, что эти купола были добавлены спустя несколько десятилетий после завершения строительства с декоративной целью, чтобы их было видно со стороны. Они опираются на подлинные купола, которые гораздо ниже и почти сплющены. Поэтому купола, которые ты видишь снаружи, – декорационные, и построены они для облегчения внешних форм церкви. За счет этих светлых пузырей базилика словно раздувается, воспаряет, весит меньше. «Белые купола в первых лучах рассвета были похожи на пенные корзины, вздымающиеся из моря», – пишет Джон Рёскин. Ты можешь считать их чисто орнаментальными, однако же они имеют первостепенное значение. Купола выполняют ту же функцию, что и цистерны, врытые в землю вокруг колодцев: они являются фильтрами. Это очистительные сита, духовные гидроустановки. Они улавливают молитвы, обращенные ввысь, фильтруют их, чтобы те стали еще чище. Жалобы, мольбы, страдания, просьбы, желания людей очищаются, проходя через купола. Наши слишком земные слова становятся достойными Бога. Они должны вновь стать прозрачными, как бесплотный дождь, восходящий к своему небесному источнику.

Не знаю, насколько правдива история, которую я собираюсь тебе рассказать. За что купил, за то и продаю. Пересчитай колонны Дворца дожей со стороны акватории Сан-Марко напротив острова Сан-Джорджо. Начиная с угла, дойди до четвертой колонны. Ты заметишь, что она слегка выдается за линию, вдоль которой выстроились другие колонны. Всего на несколько сантиметров. Прислонись спиной к колонне и попытайся обойти ее. Дойдя до внешней стороны колоннады, ты неизбежно сползешь с малюсенького приступочка из белого мрамора, опирающегося на серые плиты набережной. Сколько ни старайся, все равно не удержишься и свалишься с приступка, даже если прижмешься к колонне или обогнешь ее ногой, чтобы перемахнуть через край и преодолеть критическую точку. Мальчишкой я все пробовал обойти вокруг колонны. Это было гораздо больше, чем испытание или игра. Меня действительно бросало в дрожь. Рассказывали, будто приговоренным к смерти предоставлялась последняя возможность спастись. Своего рода акробатическая ордалия, суд Божий. Сумеешь пройти впритирку с колонной, не соскользнув на серую плиту, будешь помилован в последнюю минуту. Эту жесточайшую иллюзию можно было бы окрестить так: «пытка надеждой», по названию зловещего рассказа французского писателя девятнадцатого века. Как бы то ни было, мне нравится этот образ смерти глубиной в несколько сантиметров вместо привычной бездны. Образ не высокопарный и куда более устрашающий. Наверное, смерть такой и будет: давай, приступочек невысокий, ни в какую пропасть ты не сорвешься, смотри, тут всего-то три сантиметра, ну же, небольшое усилие, тебя никто не толкает, чего ты, не теряй равновесия, это просто…

Эта глава помимо ног посвящена лабиринту. Точнее, паре телесных лабиринтов – двум улиткам, поселившимся в ушных раковинах и придающим тебе чувство равновесия.

Приготовься к посадке на вапоретто (по-венециански «батэо»[21], по-итальянски «баттэлло»[22]). Постой на плавучей пристани («имбаркадэро»[23]). Вапоретто причаливает, и ты ощущаешь сильный толчок. Он застает тебя врасплох, как удар, нанесенный исподтишка.

Зайди на вапоретто, но и здесь не садись, оставайся на верхней палубе, под навесом. Почувствуй ногами нутряную дрожь мотора. От него у тебя задрожат икры. Бортовая качка заставит без конца переносить вес тела с ноги на ногу, напрягать и расслаблять мышцы, о которых ты даже и не подозревала.

Несколько веков назад, в масленичный четверг, противоборствующие команды Кастеллани и Николотти соревновались в различных играх. Одна из них называлась «Силы Геракла». Пятьдесят человек строились в пирамиду. Стоять на земле было слишком просто, поэтому возводили пирамиду из человеческой плоти на двух баржах, пришвартованных к берегу. Баржи раскачивались на воде. Идеальный символ того, что жизнь в Венеции сопряжена с дополнительными трудностями, требующими особой доблести.

В гондоле тоже не надо садиться. Правда, я имею в виду только гондолы-трагетто[24]. Они есть в разных точках Большого канала. За стоимость чашки кофе тебя перевезут с одного берега на другой в местах, более или менее удаленных от трех больших мостов, перекинутых через канал. Эта услуга не для туристов. Переправами на гондолах пользуются в основном венецианцы, дорожащие временем. Гондолы-паромы немного шире туристических гондол. В них помещаются около двадцати человек плюс два гондольера, один на носу, другой на корме. Хотя по правилам безопасности можно перевозить не больше двенадцати человек.

Тарифы на экскурсии в гондолах вывешены на причалах. Как будто дороговато, но примерно столько же ты потратишь на такси в центре любого города, стоя в пробках. Здесь же в твоем распоряжении гребец, использующий силу рук, а не мотор. Гондольеры дружелюбны, и во время поездки, если их спросить, они расскажут о городе, который знают лучше, чем кто-либо, и укажут на такие детали, которые самой не подметить. Нет лучшего способа осмотреть и понять Венецию, чем избороздить ее по воде. Так что в этой главе, посвященной ногам, тебе предлагается сесть в гондолу и дать ногам отдохнуть. Понаблюдай снизу за фасадами и мостами, за прохожими, идущими мимо по фондамента, но не упускай из виду других обитателей Венеции, прижавшихся к риве. На пропитанных водой кирпичах лежит зеленый налет. Эти мшистые водоросли изобилуют бешеными жителями. Взгляни на них: они улепетывают, завидя гондолу, истерично носятся по луговинам водорослей в поисках несуществующего убежища. Это равноногие, крошечные серые рачки. Они похожи на мокриц-броненосцев, какие водятся в садах и огородах. Когда я вижу, как они отчаянно несутся по этой прелой вертикальной прогалине, я испытываю отвращение и смятение: какой же должна быть их жизнь! Они обитают у основания великолепных дворцов, под стать господам, но они беззащитны и постоянно держатся настороже. Жизнь в Венеции – это роскошь, за которую они платят страхом.

К риве прирастают рачки-балянусы – трубчатые моллюски с острыми пластинами. Они портят борта лодок, царапают их, как кузова автомобиля. Венецианцы называют их собачьими зубами[25]. Венеция враждебна, она готова тебя укусить, ее здания снабжены клыкастыми челюстями, не подпускающими к себе.

Захочешь прокатиться на моторной лодке, наведи справки о ценах, а уж потом садись. Узнай, идет ли речь о цене за всю поездку или за проезд одного пассажира. Раньше я слышал, как, сойдя на землю, туристы затевали свару. Они-то думали, что должны заплатить, скажем, десять дукатов, а с них почему-то требуют сорок. Еще бы, они же в полном составе: муж, жена и двое детей. В общем, помни, что на общественном транспорте ACTV (Предприятие транспортного консорциума Венеции), трамвайчиках и теплоходах, ты доберешься практически до любого места, и обойдется тебе это в стоимость пары кружек пива или двух журналов. Пройди на вапоретто Большой канал, обогни город, причалив к Джудекке, Сан-Джорджо, Сан-Клементе, Сан-Ладзаро дельи Армени, Лидо, кладбищу на Сан-Микеле. Не отказывайся от маленьких круизов по лагуне. Садись на теплоход на Фондаменте Нове, и ты откроешь параллельные Венеции, контрвенеции, паравенеции, антивенеции. Зайди на Мурано, куда семь веков назад были сосланы мастера-стеклодувы, так как их печи становились причиной слишком частых пожаров. Посмотри, как они работают, – это настоящие скульпторы-джазмены. Они импровизируют формы и фигуры, словно играют на раскаленной пасте, чтобы извлечь из нее мелодию: голову лошади, полосатый кувшин, пресс-папье. Затем посети психоделический остров Бурано с разноцветными домами, напоминающими конверты долгоиграющих пластинок шестидесятых. Острова Виньоле, Маццорбо, Торчелло, пунта Саббьони, Сан-Франческо-дель-Дезерто, иль Каваллино, Йезоло, Пеллестрина, Кьоджа, Соттомарина.

Особенно рекомендую тебе совершить лодочную прогулку, и не столько географическую, сколько историческую, не столько в пространстве, сколько во времени. Переплыть лагуну до Торчелло, затем высадиться на материк, продолжить путь и остановиться в Альтино. Хорошо бы зайти в новый археологический музей. Это все равно что прильнуть к одному из истоков города. В Италии эпохи Древнего Рима в лагуне жили рыбаки и немало работников, занятых производством важнейшего товара – соли. Их деятельность неизбежно обрастала складами, доками, пристанями и причалами, а также ремесленниками, поставлявшими необходимые инструменты. Острова лагуны принадлежали государству. Государство передавало их в качестве вознаграждения за выслугу лет офицерам армии, которые получали с них доход. Но главным городом в этом районе был Альтино. Если ты хотела развлечься, то две тысячи лет назад лучшим курортом была Байя, расположенная близ Неаполя. Если же ты жила на севере, то могла неплохо провести время и в Альтино. Торговый порт обогатил город, украсив его виллами с видом на лагуну. Много веков спустя официальная история Светлейшей Республики пришла к мнению, что гунны, опустошившие Альтино, стали причиной бегства жителей и основания Венеции. Реальность, как всегда, не такая героическая, какой ее подает государственная пропаганда: порт Альтино был заброшен, он заилился и рисковал превратиться в болото. Приливы гнилой жижи лежат у истоков Венеции. Это напоминает мне начало одного из лучших рассказов литературы всех времен; его написал Примо Леви. После Всемирного потопа мир покрылся слоем зловонной грязи. В нагретой массе скрещивались все виды, образуя гибридные существа; это были сказочные чудища: кентавры, драконы, гарпии, минотавры, химеры, венеции. Древние альтиняне покинули наводненный жижей порт и перебрались на близлежащий остров Торчелло. Они возвели добротные деревянные дома, от которых не осталось и следа, кроме каменных фундаментов. По оценкам, на Торчелло проживало три тысячи человек (сегодня – около десяти человек). Тем временем южнее тоже что-то происходило: на островах Риальто селились другие жители и феодальная знать. Это были выходцы из Метамауко, расположенного на востоке древнего острова в устье реки Бренты. У них был предприимчивый ум, они вкладывали доходы от своих земель в строительство торговых судов. Ситуация в лагуне не была однородной, у нее были различные центры со своей самобытностью и разными устремлениями.

Венецианская лагуна длиной около пятидесяти и шириной тринадцать километров является крупнейшим водно-болотным угодьем Средиземноморья. Это очень важная природная среда. В ней обитают десятки видов рыб, земноводных и необычных птиц. Птицы вызывают восхищение уже своими названиями: чомги, крохали, гагары, гоголи, малые поганки. Называть их – одно удовольствие: шилоклювки, кроншнепы, веретенники, каравайки, перевозчики, рисанки, чепуры-нужды, чернети, вальдшнепы, камышовки-барсучки. Разноречистое биоразнообразие.

Сюда прилетают влюбленные птицы, чтобы побыть вместе и дать потомство. Другие птицы останавливаются здесь для совместной жизни. Кряквы, тростниковые камышовки, выпи, лысухи, болотные луни, камышницы, пастушки… И фламинго. Даже в городских каналах можно увидеть небольших бакланов. Они ныряют, исчезают под водой и вновь появляются на поверхности через двадцать метров. В последние годы были замечены крупные осьминоги и даже тюлень. Сами того не замечая, туристические и торговые суда завозят нездешние растения и чужеродных животных – водоросли, рыбу, моллюски крупнее и агрессивнее местных; те легко размножаются и хозяйничают. По подсчетам натуралистов, половина живых существ в лагуне сейчас происходит из экзотической среды. С другой стороны, по данным Всемирного фонда охраны природы, за последние пятьдесят лет на планете исчезло две трети дикой природы.

В лагуне обосновалось прошлое и будущее биологии. Это станция техобслуживания для перелетных стай. Они находят ее по памяти. Вдобавок это еще и лаборатория, где патентуются вредоносные водоросли-мутанты. Их генетический код исказился под воздействием промышленных выбросов.

В 2013 году Клаудио Амброзини[26] посвятил водорослям лагуны очаровательную «маленькую подводную антологию для кларнета, альта и перкуссии».

На плоских и диких островах – баренах[27], растут земноводные растения, переживающие кризис самоопределения: «Кто я – морское растение или сухопутная водоросль?» – спрашивают они себя. Выживают в этой солоноватой среде солерос, привлекший внимание Гёте, эспарто, кермек. Лагунные пчелы, собирающие его пыльцу, производят особый мед с легким солоноватым привкусом.

Как писал Роберто Ферруччи[28]: «Венеция – это лагуна. Нельзя понять и защитить этот город, не зная и его окружающей среды».

Но что такое лагуна? Мелкий водоем, расположенный по эту сторону моря. Нужно как следует это уяснить. Венеция находится не «на морском побережье». За свою жизнь я бесчисленное количество раз видел, как туристы указывают на воды перед Сан-Марко, Джудеккой или Фондаменте Нове, называя их «морем». Неверно. Это не море. Это лагуна. Нечто совершенно иное. От моря ее отделяют два длинных, узких, как хлебные палочки, острова: Лидо и Пеллестрина. Между лагуной и морем имеются три прохода, портовых устья, через которые проходят приливы и отливы; так вода остается чистой, что позволяло венецианцам обходиться в старину без обычной канализации. Сегодня канализационная система смешанная. В городе тысячи септиков, а городские каналы как бы там ни было приходится драгировать. Когда-то смывом служил прилив, спускавший воду в венецианских уборных. В любом случае закрытие проходов в лагуну равнозначно превращению ее в зловонное болото. Если же открыть их сверх меры, расширить и углубить дно судоходных каналов для пропуска все более крупных судов, то лагуна превратится в морскую бухту. Венеция, Мурано, Бурано и другие острова будут затоплены и смыты.

Венецианская лагуна представляет собой уступ, приподнятый над дном Адриатического моря, как платформа, ступенька, затвердевшая на солнце в недавние геологические эпохи, прежде чем оказаться под водой. Средняя глубина невелика – около полутора метров. В 2007 г. в ходе перформанса «Юг Лагуны» венецианский художник Джорджо Андреотта Кало пересек участок моря пешком, уйдя в воду по бедра. Так он воплотил земноводную природу венецианцев. Но есть и невидимые подводные каналы. Многие из них естественные, проложенные течениями. Некоторые углублены человеком, чтобы предотвратить посадку на мель крупных судов в период индустриализации Маргеры, когда нефтяные танкеры проходили через город мимо площади Святого Марка. В наше время здесь проходят круизные лайнеры.

Лагуна – это естественная защита. Сравни ее с другими древними и средневековыми итальянскими городами: их защищали массивные стены и бастионы. Стены Венеции были ее лагуной.

В древности здесь добывали два особых продукта: соль и рыбу. Существовали доходные солеварни и способы рыбной ловли без выхода в открытое море. Весной и осенью в эти воды заходит только что вылупившаяся рыба. Здесь она защищена от хищников и не испытывает недостатка в корме. Некоторые виды зимуют в лагуне. Рыбаки устанавливают выгородки на мелководье, у внутренних берегов лагун. Они «засевают» мальков и молодь рыб, выловленных в лагуне, и вскармливают их. Кажется, все просто, но это требует отдачи, ухода. Нужно проводить земляные работы, налаживать целую инфраструктуру. Нужны запруды, рыбные садки, нагульные пруды, заборные каналы, лодочные ангары, хатки с соломенной крышей, загоны, шлюзы, альтаны… Это рыбопитомники. Гребут в них с помощью двух скрещенных весел, стоя в центре лодки. Гребец этого стиля – олицетворение спокойствия. Его лодка медленно движется по тихой воде, по болотистому мелководью, под необъятным небом. Его размеренные движения задают ритм пространству, парят во времени. Этот мысленный образ ты можешь использовать вместо подсчета овец, чтобы поскорее уснуть.

Руджеро – близкий друг семьи. Ему уже восемьдесят. В детстве как раз в канале у моего дома он с друзьями садился в гондолы, пришвартованные к риве. Прямо оттуда сачком ловил крабов и ангуэле[29] (атерин[30]) и приносил их домой на обед. Еще он заходил в болотистую местность, где сейчас находится искусственный остров Тронкетто. На отмелях выступала влажная почва. Те, кто умел различать ямки в иле, просовывали в них палец, и на поверхность поднимались го[31] – темные пескарики: рыбица для бедноты, но из нее получается отличный бульон, придающий особый вкус ризотто. Маленький Руджеро был неважным рыбарем и, чтобы дома не ударить в грязь лицом, ходил на рынок Риальто, покупал кулек рыбешки, выдавая ее за собственный улов.

Венеция была олигархией. Дожей избирали знатные аристократы, их ровня. Каждый год дож дарил аристократическим семьям несколько уток, подстреленных в лагуне. С какого-то момента этот ко многому обязывающий подарок перестали делать по причине войн, а возможно, и нехватки дичи. На смену уткам пришли монеты под названием озелле[32] – «птицы». Премия «Золотая Озелла» до сих пор является названием одной из наград Венецианского кинофестиваля. О богатстве животного мира лагуны можно судить по живописи XVIII века, в особенности по картинам Пьетро Лонги. Дворян возили на лодке. Они стояли на носу, вооруженные луками без стрел. Дворяне использовали глиняные пули, стараясь не оплошать и не поразить руку, держащую лук. Другим видом охоты на дичь была «охота в бочках». В илистую почву плавней вкапывалась старая лиственничная бочка. Замаскированный обод едва выдавался на поверхности у самой кромки воды. Охотились ночью, подплывали к бочке на лодке, перед рассветом. Затаившись внутри, рано утром стреляли по птицам, завлекая их плавающими искусственными приманками и живыми манками, обычно утками. Охота в бочках практикуется и сейчас в бетонных цилиндрах.

Когда-то привычнее было передвигаться на лодке. Восемьсот лет назад мостов почти не было. Тогда пользовались переносными мостками. Топи, сандоли, маскареты, с’чопони, пеоты, пупарини, каорлины, санпьероты[33] – у каждой лодки свое название, своя форма, свои характеристики. Сегодня проблема не в том, чтобы подыскать нужную лодку – они стóят меньше автомобиля, а в том, чтобы найти постоянный причал. Все места именные и занесены в муниципальный реестр. На каналах во втором ряду не парковаться, разве только на короткое время, чтобы выгрузить крупные партии продуктов, напитков, простыней и стираного белья для баров, ресторанов и гостиниц или материалов и инструментов для ремонта домов.

Венеция – город индивидуалистов, вынужденных жить вместе. Дефицит пространства обязывает к соседству. В качестве реакции, возникает желание обособиться. У многих домов свой вход с улицы. Пускай маленький, но отдельно от соседей. Внутри зданий лестницы изгибаются так, чтобы самостоятельно попасть в квартиру на четвертом этаже, не разделяя лестничные пролеты с жильцами третьего и второго этажей. Часто даже в самых бедных домах есть раздельные подъезды. А еще непереносимость соседства можно заметить, взглянув на горизонтальные ряды окон на любом кампо или кампьелло. Фасады примыкают друг к другу, но окна сдвинуты, смещены. Между одним рядом подоконников и другим – перепад, точно ступенька. У венецианцев разные горизонты. Каждый строил свой дом, задавая поэтажный ритм, отличный от соседского. Соседние квартиры имеют самую разную высоту от пола до потолка.

Сегодня в Венеции ходят гораздо больше. Первоначально дворцы и дома, стоящие у каналов, были обращены фасадом к воде. У воды располагались парадный вход и лодочный причал. На улицы выходил другой вход. Теперь в Венеции мы пользуемся по большей части задворками. Город поворачивается к нам спиной, показывает нам зад. Один пример особенно мне дорог, это церковь Сан-Джакомо-дель-Орио. Обычно церкви обращены к площадям. Эта же ориентирована задом наперед: у нее три маленьких, второстепенных фасада, голых и невыразительных; один выходит на узкий канал, два других – боковые. А на кампо Сан-Джакомо, на открытом пространстве, перед всеми возвышаются четыре асимметричных цилиндра, соответствующие апсиде церкви. Это перевернутый фасад, закулисная сторона Бога. Архитектура, имеющая богословское значение: Бог не общителен, не светск. Eсли искать его в людных местах, найдешь только задник, без всякого видимого входа. Но важно, что обратная сторона божественного не скрыта, а наоборот – выставлена напоказ, чтобы ты искал верный путь внутрь, к Богу.

Многие мосты кривые, как будто острова разошлись кто куда. Некоторые мосты построены наискосок. Кирпичные или кованые перила выделывают коленца. Лестничные марши словно отлиты из затвердевшей лавы, растекшейся по боковым скатам как придется. Иные заявляют об этом в своих названиях: мост Кривой[34]. Калле по обе стороны канала зачастую располагались не по прямой линии. Их не так-то просто было соединить мостом. Они лишь выходили к каналу, где можно было причалить, подняться на борт или сойти на берег, погрузить или разгрузить товар.

Как тебе известно хотя бы из теленовостей, в Венеции ты запросто можешь промочить ноги. «Высокая вода»[35] – это злополучное сочетание непогоды, ветра и течения. Сирокко дует вдоль оси Адриатического моря, он, как метла, метет воду на северо-запад, загоняя прилив в гавань назначения – Венецианскую лагуну. Лицемерный, коварный ветер, он будто хочет утешить тебя, веет теплом и лаской, смягчает первые холода. Обманчивый, вероломный ветер. Он дует, главным образом, при смене времен года, в промежутке между осенью и зимой, с октября по декабрь, когда разница температур перемещает большие массы воздуха. Но однажды, в апреле, я вышел из кинотеатра на полностью затопленное кампьелло. Пришлось провожать подругу, взяв ее на закорки. Я медленно брел часа два по колено в ледяной воде. Этот в буквальном смысле слова рыцарский поступок стоил мне трехдневной простуды с температурой.

Венецианцы называют «полноводными штанами» такие укороченные и неказистые на вид брюки, по-клоунски не доходящие до лодыжек. Их точно специально обрезали, чтобы не замочить низ. «Высокая вода» – напасть, лишь усугубившаяся в двадцатом веке. Часть лагуны засыпали, проложили глубоководные каналы. Танкеры и контейнеровозы больше не садились на мель, зато море стремительно наводняло город. Низкие губчатые острова лагуны, песчаные илистые отмели, поросшие кустарником, плавни[36], размываемые нагоном волны, уже не в силах были поглощать энергию приливов. Эти острова играют важную роль: в их растительности обитают бактерии, очищающие воду. Раньше приливы и отливы гасились в лагунных рукавах больших и малых каналов, похожих на венозную и капиллярную систему. Теперь «высокая вода» покрывает все «переливом», как говорят специалисты.

Венеция поначалу называлась Городом на глубоководном канале или, по другой версии, Градом на высоком берегу – Civitas Rivoalti, Риальто. Археологи продолжают делать открытия, подвергающие сомнению традиции и легенды, но современный центр города развивался на возвышенных островах с более твердой почвой, вблизи естественного канала, пригодного для судоходства. В XIV веке венецианцы изменили русло рек, чтобы паводки не затопляли острова и не наводняли лагуну грязью. Они крайне внимательно следили за ее целостностью: чтобы, с одной стороны, она не заносилась землей, с другой – не превратилась в гнилое болото или в морской пролив. Для прохода нефтяных танкеров между морем и лагуной в 1960-х годах был затронут почвенный горизонт – твердый геологический пласт, на котором покоится сама лагуна, ее подводное ложе. Венеция является одной из наглядных иллюстраций антропоцена – человеческой активности, оказывающей воздействие на природу.

Находятся такие венецианцы и итальянцы, которые хотели бы прорыть новые или углубить существующие каналы, с тем чтобы в них заходили все более и более крупные круизные суда. Круизный лайнер – один из символов нашей цивилизации. Сложнейшие технологии, промышленная мощь и финансовая предприимчивость собираются воедино с максимальной отдачей для создания самого оскорбительного объекта, самого непристойного вида путешествия и развлечения, которые только можно придумать. Гигантские круизные лайнеры дробят Венецию, травят ее копотью, разрушают морское дно, сотрясают дома и бьются о ее берега.

«Как если бы фуры разъезжали по Соборной площади в Милане или танки – по Старому мосту во Флоренции; как если бы самолеты садились на Елисейские Поля в Париже или поезда рассекали надвое площадь Навона в Риме», – пишет Роберто Ферруччи.

Когда речь заходит о «высокой воде», возникает множество недоразумений. Первое из них касается реальной высоты, на которую поднимается вода в городе. Если, к примеру, говорят: прилив достиг полутора метров, это не означает, что люди в городе ходят по грудь в воде; речь идет о среднем уровне моря.

В Венеции есть низинные районы, и они покрываются водой за короткое время. Площадь Святого Марка находится на восемьдесят сантиметров выше среднего уровня моря, следовательно, при приливе в один метр она уходит под воду на двадцать сантиметров. Во многих районах сигнал стихийного бедствия подается с отметки метр десять. В ночь на 4 ноября 1966 года вода превысила средний уровень моря на 194 сантиметра. Возвращаясь с рабочей смены, мой отец какой-то непроходимый отрезок пути проделал вплавь.

Сирены, подававшие сигнал воздушной тревоги во время Второй мировой войны, так и остались наверху колоколен. Теперь они сигнализируют о морской тревоге, когда прибывает «высокая вода». Их усовершенствовали, добавив музыкальный сигнал по восходящей шкале нот: через каждые десять сантиметров сирена становится громче. Это напоминает мне работу Мартина Крида «Work no. 1196»; я видел ее на Триеннале современного искусства в Фолкстоне (Англия) в 2011 году. Внутри кабины «Лиз-лифта», местного фуникулера, звучала запись струнного квартета. При подъеме звук постепенно достигал все более высоких тонов по мере движения этого паровозика-подъемника, а при спуске, наоборот, спадал на более низкие ноты.

Сирены, оповещающие о «высокой воде», звучат в любое время суток. Иногда тебя будят среди ночи, как в самых страшных кошмарах, которые происходят не во сне, а наяву. Сонные горожане устанавливают на входной двери стальные переборки, вставляют небольшие плотины в прорезиненный металлический каркас по периметру дверного проема. Заделывают даже окна первых этажей, выходящих на переполненные водой каналы. Чаще всего и это не помогает. Вода бьет ключом из люков, струится сквозь щели в полу, подбирается к мебели, увлажняет стены, крошит побеленную штукатурку. Датчики запускают гидронасосы в лавках, торговцы мчатся в магазины и спешно убирают товар с нижних полок. Помню, в детстве, после очень сильного прилива из магазинов на улицу выставляли лотки, на которых распродавалась намокшая испорченная обувь. Специализированные бригады дворников собирали на рассвете в затопленных калле деревянные мостки. Одноклассники в резиновых сапогах до колен или в рыбацких до паха приходили на помощь друзьям, обутым в полуботинки: взваливали на себя такую приятную ношу, как смазливая одноклассница, или переносили на спине преподавателей. Те крепко обвивали шею руками, а бока ногами. Лицеисты подхватывали их под колена, уподобляясь три тысячи лет спустя Энею, выносящему из пылающей Трои своего отца Анхиза.

Если вы надели не ту обувь, спросите в бакалейной лавке пару хозяйственных пакетов и зачехлите в них ноги. Пока ты обвязывала ручки вокруг щиколоток, китайцы уже намастачили тонны непромокаемых бахил из цветного полиэтилена на продажу туристам.

Юные носильщики с грузовыми тележками переправляют прохожих через лужи величиной с бассейн, доставляют их на сушу и не брезгуют монеткой. Туристы резвятся без удержу, фотографируют, ходят босиком с закатанными, как у рыбаков, штанинами, топчут всякую мерзость, неразличимую под водой. Кто-нибудь обязательно разгуливает с блаженным видом, раскрыв от восторга рот. Ему и невдомек, что он подошел к самому краю затонувшей набережной. Невидимая рива под ногами обрывается, а он все волочит под водой ноги, пока не оступается и не уходит с головой в канал.

У каждого найдется что вспомнить по поводу «высокой воды». Много лет назад один мой знакомый юрист направлялся с адвокатом в суд. Они шли по деревянным мосткам, скрепленным абы как. Между двумя мостками образовался метровый провал. Внезапно адвокат исчез. Из воды торчал лишь рукав пиджака; на запястье золотые часы. Рука отчаянно размахивала кожаной папкой. Мой знакомец поймал ее на лету. Адвокат защищал дело в суде весь промокший, хоть выжимай. При этом он с довольным видом манипулировал спасенными в воде документами.

Во время прилива двенадцатого ноября 2019 года, самого сильного с 1966 года, вода поднялась на отметку 187 сантиметров относительно среднего уровня моря. Нанесенный ущерб объяснялся не столько отметкой, сколько превышением ее объявленного уровня: несколькими часами ранее прогнозировалось 140 сантиметров над средним уровнем моря, но менее чем через час ветер усилился, прилив резко ускорился, и вода поднялась на полметра выше.