Венеция – это рыба. Новый путеводитель

Бродя по Венеции, я словно погружаюсь на разную глубину того времени, которое прожил здесь, прохожу сквозь геологические пласты своей личности. Встречаю былых одноклассников, с которыми ходил на катехизацию до первопричастия, в начальную школу, в походы. Они все еще называют меня по тогдашнему прозвищу. Попадаются лица из других эпох моей жизни. Мы не виделись десятилетиями, наши прежние отношения иссякли до односложного «привет». Но в этом коротеньком звуке заключено очень многое. «Ты не полностью здесь, – говорит мне это короткое словцо, – ты живешь не только в настоящем. Ты носишь в себе то, чем ты был. Все твои годы, сегодняшние и когдатошние, одновременно вьются вокруг тебя». Я дохожу до конца калле, собираюсь повернуть: что ждет меня за углом? Встречу ли я свое будущее или прошлое?

Генри Джеймс писал, что Венеция похожа на квартиру с множеством коридоров и гостиных. Здесь без конца перемещаешься внутри и ни разу толком не выходишь наружу, даже на улице нет признаков внешнего.

Венецианская страсть к маске возникла из этой самой тоски по личностному началу, по внутреннему стремлению совпасть с самим собой. Ибо в этом городе общественная жизнь заставляет тебя выказывать свой характер на самой поверхности лица, постоянно отображать на лице свои душевные порывы. Ты тоже становишься своеобразным персонажем, отчасти карикатурным, стилизацией самого себя.

Арлекин, Панталоне, Коломбина – все это уличные типажи, постоянно пребывающие вне себя. Чудится, будто они делают себе татуировку, в точности воспроизводящую с ног до головы их облик. Они живут на поверхности своего тела. Они объявляют тебе обо всех своих намерениях. Они раскрывают перед тобой всякую побочную цель. В них нет никакой двойственности. Они действуют без оглядки, рубят сплеча. Голод у них всегда зверский (Арлекин); честолюбие – ненасытная жадность (Панталоне); любовь – сентиментальная слащавость (Коломбина). У них нет фильтра между мотивом и поступком. Они ведут себя комично, смешат, кажутся простаками, но вовсе ими не являются. Они олицетворяют собой то, что происходит с душой, когда та вынуждена покинуть свои тайники, переместится на поверхность и постоянно быть на виду. Каждый из них есть совокупность выразительных жестов, сгусток сочной речи, шумных перебранок, общительного нрава. Их маски – не двойная личина, не наносной лоск или, того хуже, притворная бессмыслица. Они сами как загустевшие, уплотнившиеся, намозоленные лица. Они настолько притерлись к своей публичной роли, что их кожа задубела.

Что происходит с душой, когда ее приковывают к коже и ссылают на поверхность лица, когда ее вынуждают самовыражаться в любую минуту? Комедия дель арте и масочные комедии Гольдони – это не фарс, это трагедия поверхности.

Из многочисленных традиционных масок, используемых во время карнавала, я хочу напомнить тебе лишь об одной. Это женская маска. И она ведет себя достаточно коварно по отношению к женщинам. Это полумаска мореты[50], черный овал с разрезом для одних глаз. Держалась она без завязок. Нужно было зажать зубами шпенек, прикрепленный изнутри маски на уровне рта. Поэтому носившие эти маски женщины вынуждены были молчать.

Еще одной женской микромаской была искусственная родинка. Ее называли мушкой, москетой[51]. Она не то чтобы не скрывала, а наоборот, выделяла точку на лице или декольте, как будто кожа обуглилась под пристальными взглядами, обращенными на женщину сквозь увеличительное стекло желания.

Лавок и ларьков, торгующих масками, превеликое множество, на любой вкус и кошелек. Самые дорогие маски сделаны из папье-маше. На них уходит много времени и кропотливого труда. Только эти маски делаются по старинке. Если тебе всучат маски из других материалов: прессованного картона, керамики, – знай: они очень хрупкие и, по сути, бесполезные, разве на стенку повесить.

Какой город является мировой карнавальной столицей? Рио-де-Жанейро, Виареджо, Венеция? А какие праздники, отмечаемые в лагуне на широкую масленицу, нельзя пропустить? Расслабься, хватит думать, будто ты постоянно находишься не в том месте и живешь не в то время. Сейчас я скажу тебе, куда пойти, как попасть на нужный прием. Выйди из дому в твоем родном городе в самый обычный день. Вот где праздник! Потоки машин наводняют улицы с утра до вечера. Приглядись к их нарядам из листовой стали, фар, шин, кузовов. Они маскируют тело целиком, а не только лицо, укутывают всю внешность, подменяют собой облик. Карнавальный дух настолько укоренился в горожанах, что у каждого есть собственный выходной автокостюм и собственная карнавальная мелодия, разносящаяся из салонной стереосистемы. Каждый участвует в карнавальном шествии, либо извлекая из клаксона трубные звуки, либо производя взрывы петард. Участники парада обмениваются репликами пьяных собутыльников, соседи по движению переругиваются, звучат проклятия в адрес усопших и матерей, дружно поносится церемониймейстер со свистком и в белых перчатках, нарушаются запреты, несоблюдение правил царит во всем, мир летит вверх тормашками. Венецианский карнавал – это еще пустяк. Он длится пару недель. Зато остальной мир рядится с первого января по тридцать первое декабря, напяливая на себя в городском движении автомобили и фургоны.

Кроме пьяццале[52] Рома и задворок Санта-Марии, в Венеции нет и следа автомобиля. Богатые и бедные ходят пешком, не выставляя напоказ эту передвижную декларацию о доходах. Значит ли, что венецианские улицы демократичны? Или они только маскируют истинное социальное неравенство? Верно и то и другое. При желании ты можешь на какое-то время выдать себя за важную персону, не арендуя лимузина. Тут гораздо легче обманывать и соблазнять, тем более что оба эти глагола означают одно и то же. Венеция – идеальный город для Казанов на мели.

Сейчас повсюду можно увидеть лица мужчин и женщин любой национальности и любого происхождения. Помню незабываемую пешую пересадку с одной станции на другую в подземном тоннеле лондонского метро: по переходу в противоположном от меня направлении шествовали тысячи людей. За несколько минут все человечество дружно ринулось мне навстречу: целый поток лиц всех типов, всех кровей, всех настроений.

Это поражало и давних европейских путешественников, посещавших Венецию, – плотность разнообразных лиц на узком пространстве. Капитель Дворца дожей, шестая от угловой колонны, рядом с той, на которой изображена печальная история любви двух скорбящих родителей, воспроизводит черты разных национальностей. На восьми гранях высечены латинянин, татарин, турок, венгр, грек, гот, египтянин и перс. Это похоже на практический справочник, представленный специально для того, чтобы с первого взгляда понять, откуда явились купцы, идущие по площади.

Немецкий гуманист Натан Хитреус в конце XVI века советовал выйти на Сан-Марко со стороны, обращенной к риве, под колонну с крылатым львом, чтобы узнать обо всех видах человеческого рода. Он говорил об одеяниях, обычаях, антропологии. Вот перевод отрывка из его путешествия по Венето – «Iter Venetum», написанного латинским гекзаметром: «Если хочешь узнать разнообразие людских нравов, ступай на площадь, что раскинулась рядом с церковью Св. Марко, где надменный венетийский лев взирает сверху на волны Адриатики. Здесь ты встретишь людей со всего света: эфиопов, турок, славян, арабов, сирийцев, граждан Кипра, Крита, Македонии и бесчисленных других, прибывших сюда отовсюду; тебе доведется повстречать и вовсе доселе невиданных и неведомых людей. Захоти я описать их в этих куцых виршах, так истратил бы меньше времени на составление списка моряков, их быстроходных лодок и всех рыб, обитающих в глубинах Адриатики».

Английский путешественник и архитектор Чарльз Келсалл цитирует этот отрывок в начале XIX века, подменив одеяния, облачения – cultus на облик, лица – vultus. Это удачная опечатка. Учитывая оба варианта, мы приводим несколько иную версию отрывка Хитреуса:

Если и впрямь ты хочешь знать, каков наш вид и что такое род людской, какие лица у землян и сколько злобы, недовольства, спеси на этих мордах изображено, увидеть губы их распухшие, их шкуру, растянутую скальпелями и шприцами, их облачения, разрезы, сделанные неспроста на варикозных ягодицах, златые цепи, утопающие в волосах груди, ногтищи на недюжинных ножищах в кривых сандалищах, – есть лишь одно на свете место, где их увидеть можно: Святого Марка сбоку, где странный зверь – то ль лев, то ль голубь – разлегся в вышине на бреговой колонне, там, где народ валит толпой со всех градов и весей; сбираются на площадь ту мужлан и дурища-резвушка, вахлак, простак и сиволап, фетюк, фофан и фалалей, и если их вогнать в стихи, мой семисложник разорвется, а попытаюсь описать их, скорей сумею перечислить бактерии, микробы, вши, что водятся в подмышках и лобках, скорей пересчитаю лодчонки и большие корабли, что бороздят Венецию.

Уши

Ты должна привыкнуть к тишине и грохоту. В мгновение ока ты выходишь с подбитых ватой двориков на Большой канал, клокочущий пароходами и катерами. От одинокой гондолы ты переносишься к флотилии серенад. Под аккомпанемент фисгармонии их исполняет баритон, промочивший горло несколькими стаканчиками вина. А туристы знай себе прихлопывают. У гондольеров есть портативный клаксон в виде нёбного язычка. Гондола подплывает неслышно, поэтому перед крутым поворотом гондольер выкрикивает: «Эй-оé, на попé!» Речь идет не о православном священнике. Так называется место для гребли на корме[53]. Кое-где во избежание столкновений установлены выпуклые зеркала. Кроме того, развешены «дорожные» знаки с ограничением скорости для моторных лодок.

Однажды мой друг опаздывал на очень важную встречу и сделал то, чего венецианец почти никогда не делает в повседневной жизни: он взял водное такси. «На вокзал, как можно скорее!» – сказал он, запрыгивая в моторную лодку. Таксист завел мотор. «Скорее, скорее!» – подcтегивал его мой друг. Стоя на небольшом капитанском мостике в носовой части лодки, таксист маневрировал, но не ускорялся. «Давай же!» – запротестовал мой друг. Таксист невозмутимо кивнул подбородком, указывая на висящий на берегу знак с ограничением скорости: пять километров в час. «Я бы дошел быстрее», – подумал мой друг, прикусив губу.

Знаки ограничения скорости выглядят как пережитки давнишней домоторной эпохи: на Большом канале – семь километров в час, в акватории Сан-Марко и на канале Джудекка – одиннадцать. Зато по ночам моторки с визгом носятся по лагуне. Иногда они сталкиваются или врезаются в массивную бриколу; бывают аварии со смертельным исходом.

Полицейские, таксисты, машины скорой помощи и похоронные службы передвигаются на моторных лодках. Это вызывает типичную реакцию у тех, кто не знаком с устройством города. Вот мимо на скорости проплывает катер пожарной команды, спешащей вызволить из огня людей, а туристам весело. Через несколько минут катер скорой помощи, подняв высокие волны, мчится за пострадавшими, а туристам весело. Через несколько дней мимо проплывает похоронная лодка, перевозящая жертв пожара на кладбище, а туристам весело. Что значит быть экзотичным? Это когда кто-то смотрит на тебя, но не видит, что с тобой происходит, он обращает внимание лишь на то, как ты одет.

Если тебе интересно увидеть красные пожарные катера с брандспойтами на борту, то они пришвартованы под арками центральной казармы у Ка-Фоскари.

Сирены растягивают корабли в отдалении, расширяют пределы порта, простирая их в небо.

По ночам тебя будят кошачьи разборки. Их участники вызывают друг друга на поединок, заливаясь неистовым визгом заодно с течкой. Шмыгают в узкие проходы кошки, остервенело лают собаки, тишком возятся мыши. Около полуночи на улицы выходят серые крысы пантеганы[54] дырявить выставленные наружу пластиковые пакеты с мусором – дело рук несмышленых туристов, не разобравшихся, как в городе работает сбор мусора. Пантеганы ныряют в каналы и переплывают их, чтобы подобраться к другим залежам мусора. Название пантегана происходит от mus ponticus или ponticanus – мышь понтийская, то есть приплывшая к нам с Понта Эвксинского. В Средние века эти восточные пасюки занесли к нам на торговых галерах с Черного моря «черную смерть» – чуму, передаваемую через укус блох. Церковь Реденторе[55] на Джудекке и базилика делла Салюте знаменуют победу над чумными мышами, это памятники истреблению грызунов.

Ты разгуливаешь с томиком Джованни Пасколи[56], проверяя на практике его звукопись языка птиц. Весенними и летними вечерами из садов доносится монотонная нота, всегда в одном и том же ритме. Что это? Охранная сигнализация дерева? Украли гнездо? Или птенца? Это крик совы, ее называют еще сплюшкой, подобно издаваемому ей звуку – «сплю». Это крохотная неясыть, родственница сов и филинов; недавно она вновь появилась в Венеции. Однозвучные горлицы выучили только звук «у». Они здороваются по имени, и все как одна зовутся Гурлулу. Славки-черноголовки, дрозды, стрижи, скворцы, соловьи и прочие неопределенные чирикающие, гнезда свистулек, ветки, зацветшие дудками, судейские свистки на ножках. Соловьев слышно все реже и реже. Я помню, как мой отец разыгрывал влюбленных самцов. Он ставил магнитофон на подоконник, на четвертом этаже, напротив большого дуба, на котором надсаживался соловей, чтобы покрасоваться перед самками. Отец нажимал на кнопку записи, записывал соло птицы на пленку, перематывал аудиокассету и на полной громкости проигрывал ее в сторону дерева. Притаившийся в листве соловей мигом замолкал, не узнавая себя; он полагал, что на его территорию вторгся конкурент. Затем он принимался петь еще громче в поединке с собственным голосом. Такое случается часто: мы тратим время и силы на борьбу, не зная, что таинственные враги, против которых мы направляем свой гнев, – это мы сами.

Взлетая, голуби шумят крыльями как чихающий стартер или заевшая передача. Воробьи бесшумно таскают твои чипсы, пока ты потягиваешь аперитив за столиком под открытым небом.

Летом микроэлектропилы цикад работают как датчики. Они сообщают координаты садов, разбитых в оправе домов. Да-да, словно одной привилегии жить в Венеции недостаточно: у некоторых в Венеции есть еще и сад.

Торговцы рыбой подбрасывают в воздух голубых рыб, легких сардинок. Серебристые чайки глотают их на лету и кружат, клича, над лотками Санта-Маргериты. На Риальто они дожидаются, когда разберут рыбные прилавки, чтобы чем-нибудь поживиться. На острове Сан-Микеле между могилами можно приметить такие соломенные веночки, украшенные большими зелеными камнями. Подходишь – а это гнезда, и в них яйца. На кладбище обитает колония серебристых чаек. Белоснежные, свирепые, они – инфернальные демоны, порожденные смертью.

Ты заказала бокал вина и сэндвич, чтобы перекусить, прислонившись к низкой каменной стене на риве у канала. Внезапно тень закрывает тебе обзор, на тебя налетает нечто массивное и вырывает твой перекус. Тебе еще повезло, что не проткнули клювом руку до крови. Серебристые чайки стали невероятно проворными и безжалостными. Они потрошат голубей не столько от голода, сколько для того, чтобы утвердить свое символическое господство. Чайки приходят на смену голубям, они – новый символ города, геральдические животные грядущей эпохи, они предвещают жестокие времена. Чайки – новые крысы, летающие пантеганы города. Они делают отбивную из мусорных пакетов. Мусорные контейнеры в Венеции редкость: отходы приходится с утра пораньше отдавать в руки мусорщиков или складывать в их ручные тележки. Пакеты сбрасывают на широкие баржи, где мусор, пустые бутылки и бумажная упаковка перемалываются в трюмах. Туристам весело.

Мусорщики поддерживают чистоту в городе исключительно вручную, по-другому никак, машины не применишь, только метлу. Сколько-то лет назад был выявлен лодырь: он истрепывал слишком мало метл.

Взгляни на движение по Большому каналу: транспортные суденышки загружены едой и напитками для ресторанов, а также тюками с бельем для отелей, мешками с цементом, строительными материалами для ремонтных работ, отходами. Гондолам приходится изворачиваться между ними, а еще между общественными вапоретто и моторными лодками такси. В 2013 году в результате столкновения гондолы с вапоретто погиб немецкий турист; с тех пор движение по Большому каналу регулируется строже. Это был крайне прискорбный случай, тем более что произошел он во время отпуска, сулившего туристу беззаботные дни. Но учтите, что в Венеции для реорганизации движения хватило одного случая со смертельным исходом, тогда как повсеместно, увы, сотен сбитых машинами пешеходов недостаточно, чтобы подвергнуть сомнению то, как устроена наша жизнь. Вот бы весь мир был таким же хрупким, как Венеция, чтобы вынудить его пересматривать, переосмысливать, переустраивать себя каждый раз, когда происходит какое-то серьезное происшествие.

В лагуне проложены невидимые дороги в самой толще воды. Это судоходные каналы с более глубоким дном. Двойной ряд массивных деревянных свай, установленных вертикально, обозначает водный путь: следует идти посредине, иначе сядешь на мель. Чайки отдыхают на верхушках свай, сидя на одноместном кругляшке в несколько квадратных сантиметров.

На поверхности каналов лопаются таинственные пузырьки. Кто это там под водой ловит воздух ртом? Живое ли это существо, или это бродит грязь, выделяя газ? Вода на миг вздрагивает. Ее глубокий сон потревожил хвост морского волка или рывок кефали.

Спустись с моста Риальто на сторону рынка. Пройдись с закрытыми глазами. Прислушайся к разноязыкой толпе туристов со всего мира, заполонивших полсотни метров уличного отрезка.

Звуки чемоданных колесиков – это саундтрек нашей туристической эпохи. Но в Венеции стук колес и колесиков раздавался всегда: для любой перевозки нужно использовать большие и маленькие тележки. Самая обычная напоминает металлический каркас кровати. У нее есть своеобразное изголовье, чтобы предметы не падали на землю. Она опирается на две ножки и два колеса, такие же широкие, как у веспы. С одной стороны у нее две ручки, чтобы взяться за тележку, наклонить ее и катить. С противоположной, в передней части, на двух кронштейнах с заостренными наконечниками закреплена еще одна пара маленьких колес для опоры на ступеньки мостов. С помощью умелой манипуляции рычагами, подъемов и толчков можно взбираться наверх даже при перевозке тяжелой мебели. Я много раз переезжал на этих тележках – сам и помогал друзьям; одалживая их у обойщика, виноторговца, приходского священника. Сегодня ими пользуются грузчики и носильщики.

Итальянский язык, как и многие другие европейские языки, в основе своей средневековый. Он по сей день использует слова и грамматику, созданные для жизнедеятельности общества ремесленников, земледельцев и купцов. Тем временем появились самолеты, пластик, электроника и субатомная физика, но наш язык остался примерно таким же. Совершенно новые ситуации заставляют его выражать неслыханные вещи, тянут его во все стороны. Иногда он рвется и должен использовать иностранные термины, в основном английские. Но в конечном счете он проявил гибкость и смог приспособиться к современности. Венеция не столь податлива: улицы, мосты и каналы – как устаревшая лексика, обызвествленный синтаксис, мертвый язык, вынужденный иметь дело с тем, что происходит сейчас. Если частный переезд в Венеции – это подвиг, можете представить себе, что значит доставить в город театральные декорации, внушительных размеров произведение искусства, концертную сцену, карусели. Или целый мост, как это было с мостом Конституции в 2007 году. Его металлоконструкцию разделили на три пролета, два по восемьдесят пять тонн и один – двести пятьдесят. Мост прошел на баржах весь путь по Большому каналу. Он проплыл под арками мостов Академия, Риальто и Скальци. Чтобы соединиться с тремя знаменитыми венецианскими мостами, он должен был получить их благословение.

Если ты оказалась в Венеции в плохую погоду, не жалей об этом. Один слепой писатель говорил, что для него хороший день – это ветреный и дождливый день. Слышно, как шуршат деревья, сворачивая воздух кульком. Плотные потоки воды, соприкасаясь с предметами, позволяют судить о формах города. Тут должен возвышаться палаццо, там – раскрыт барный тент.

В Венеции одно и то же облако выливает ушаты воды на кампо и выпускает всего несколько диагональных струй, попадая точно в цель узеньких калле. Капли неожиданно истончаются, однако этот водосток бурлит. Соседний канал заполняется маленькими кругами, словно миллион рыбаков одновременно закинули в него удочки.

Ты слушаешь, как реденький дождь крапит гладкую поверхность каналов, ты наблюдаешь за ним. Вода благосклонна, она заставляет каждую каплю поверить в то, что та попала в цель и тут же венчает ее мишенью из расходящихся концентрических кругов. Вода жульничает: она выставляет мишень лишь тогда, когда дело сделано. Каждая капля, оказавшаяся в канале, теряет свою индивидуальность. Тогда водная масса утешает ее, заставляя поверить в то, что она совершила подвиг: «Молодчина! Сиганув с такой высоты, ты попала точно в цель».

Когда смотришь, как дождь поливает каналы Венеции и видишь, как каждая отдельная капля попадает в самое яблочко всех этих мишеней, у тебя возникает иллюзия, будто ты живешь в идеальном мире. Бытие тщательно скомпоновано. Необходимость умеет мгновенно сымпровизировать свою мизансцену. Мало того чтобы все происходило как надо, необходимо, чтобы каждая отдельно взятая вещь была счастлива произойти. Поэтому вокруг нее должно устроить ликование, церемонию совершенства – мнимую цель, поражаемую без промаха.

Ты представляешь себе перекошенный мир; капли дождя попадают в третий или четвертый круг воды и промахиваются по нужной цели.

Немного поупражнявшись, ты сможешь воспринимать на слух неосязаемый дождь, услышишь легкое облачко, звон капелек у самой земли. Научишься слушать туман.

Чтобы доказать, что они уже не сосунки, венецианские дети должны уметь делать несколько вещей: заводить мотор лодки, швартовать ее и нести зонтик. В узких калле, когда навстречу тебе идет человек с раскрытым зонтом, нужно умело обращаться со своим, чтобы не задеть друг друга: поднять зонт, наклонить или молниеносно закрыть и после мгновенно открыть. Сближаясь, соперники завязывают дуэль вежливости, поединок зонтикового этикета. Иные невежды прут напролом и тычут тебе острием в глаз.

Стук твоих каблучков на ночных калле – это пунктуация твоего одиночества.

Колокольный звон отмеряет твой день, опорожняя его по ведрышку каждые полчаса. В полночь с кампанилы Сан-Марко гулко звучит отец всех колоколов – марангон[57]. Он призывает к тишине.

Есть города с ярко выраженным температурным перепадом: днем очень жарко, ночью очень холодно. Венеция отличается значительным акустическим перепадом: днем тысячи людей, ночью пустыня. В темных калле, на призрачных кампо так и подмывает сначала напевать, потом петь, потом кричать во все горло. Голос разносится, застывает, принимает форму пустого пространства, безлюдного объема. Он становится зычным, напористым, заставляет почувствовать себя всемогущим, пока кто-нибудь не запустит в тебя сверху полиэтиленовым пакетом с холодной водой.

Рот

Что дает больше калорий для начала дня: капучино, бриошь или пейзаж? Ты спала в отдельной комнате и заскучала по миру; нужно пополнить его запасы. Сходи позавтракать на Дзаттере, южную риву города. Или напротив – на риву Джудекки, по ту сторону канала. Или просто в кондитерскую, под открытым небом, вдоль каналов или на кампьелло. На Дзаттере вернешься днем, позагорать и съесть мороженое. Джандуйотто[58] вроде бы туринское кушанье, но едят его в Венеции за милую душу. Это плитка шоколадно-орехового мороженого, «утопленного» в бокале взбитых сливок.

Однако главное блюдо Венеции вовсе не сладкое. Если хочешь изведать ее характер, ты должна заглянуть в бáкаро[59], такую венецианскую харчевню.

Самая высокая концентрация бáкаро на улочках близ рынка Риальто, вокруг Санта-Маргериты и вдоль фондамента делла Мизерикордия в Каннареджо. Не буду перечислять их названия; в этой книге я не упомяну ни одной гостиницы, ни одного ресторана, бара или магазина. Отчасти по соображениям беспристрастности, отчасти потому, что венецианцы ревностно хранят свои тайны и особо следят за тем, чтобы не распространяться о тех немногих местах, до которых еще не добрались туристы. Так что считай это вызовом, игрой в поиски сокровищ.

Хочешь распробовать Венецию? Научись смаковать и венецианский алфавит, закручивать звуки рулетиком на языке, пережевывать местное наречие. Одно венецианское словечко ты уже используешь через слово: «чао»[60]. Ciao – это сокращенное от венецианского s’ciavo[61], то есть schiavo vostro[62] – «ваш покорный слуга». Заметь попутно, что итальянский западает на звуковой смычке согласных s – «эссэ» и c – «чи». Вот и приходится писать это s’ciavo с апострофом. Не знаю, как ты, но я вечно норовлю произнести «щенок» или «щепка» как «шельма» или «шериф».

В любом современном языке есть свои выразительные вершины. Они проявляются в определенных наборах звуков, которые особенно удачно сочетаются со значениями. Именно в этих деталях, в идеофонах, фонетических сгустках, воплощающих те или иные понятия, обнаруживается характер языка. Например, в итальянском языке, как и в английском и немецком, в начале слова встречается пара s+ согласная, которая служит для фонетического обозначения тех событий, которые происходят в два этапа: сначала энергия пополняется, накапливается в s – «эссэ», затем выпускается в ударном слоге. В итоге ссссскопленная энергия выссссссвобождается! S-bòtta, s-càppa, s-chìzza, s-còcca, s-fócia, s-fùggi, s-pàra, s-pùnta, s-prùzza, s-tàppa[63]; в английском: s-càre, s-córe, s-pènd, s-tòp[64]; в немецком: s-pàre, s-prìtze, s-tópfe[65]. Так же поступает и венецианский, но при этом ему удается сочетать s — «эссэ» cо звонкой согласной, мягкой c — «чи», то есть глухой постальвеолярной аффрикатой, которая в фонетическом алфавите транскрибируется символом ͡tʃ. Таким образом, некоторые шумные, драматические события обретают по-венециански совершенное звучание. Раздается взрыв – s’ciòpa; звучит пощечина – s’ciàfa; доносится хлопок – s’ciòco; совершается нырок бомбочкой, с согнутыми у груди коленями, чтобы поднять побольше брызг и окатить людей на берегу – s’ciómpa. Венецианцу знаком этот миг облегчения, когда Бог силится, мечется, мается, а затем прорывается, разражается, извергается в Большой взрыв. Вселенная s’ciòpa – взрывается.

Другое слово, появившееся в Венеции и облетевшее мир, – это слово гетто. Гетто, по-итальянски ghetto, происходит от getto[66] – формы глагола gettare — «лить, отливать». Дело в том, что на острове, отведенном пятьсот лет назад еврейской общине, находилась плавильня. Места было мало, поэтому евреям пришлось развивать высотное строительство. Дома Гетто на Каннареджо достигают семи-восьми этажей, подлинные небоскребы того времени.

Попробуй замаскироваться под венецианку. Самое большее – под жительницу материковой части Венето. Вряд ли ты сумеешь правильно произнести фразу, которой я собираюсь тебя научить. Отправляйся на Риальто по ту или другую сторону моста, и спроси у кого-нибудь:

– Capo, ghe xé un bàcaro qua vissìn?[67] (Синьор, есть тут где харчевня поблизости?)

Умоляю, «е» в венецианской форме xé – «есть», должна быть закрытой. Что до пресловутой x, то это обычная, хоть и сомнительная транскрипция простого мягкого североитальянского звука s — «эссэ» (звонкой фрикативной денто-альвеолярной согласной), как в слове ro[s]a – «роза», чтобы было понятно. У меня возникло подозрение, не знаю, правда, насколько оно обоснованно: речь идет скорее не собственно о x, а о перечеркнутой s, что делает этот знак похожим на диагональный крестик.

В небольших витринах бакаро выставлены: половинки яйца вкрутую с кильками, рисовые биточки, фрикадельки, тушеный говяжий рулет под соусом, салат из отварной телятины, жареные сардины, беспанцирные крабы, осьминоги, вяленый мерлан, лук, бычья колбаса, олений окорок, квадратики мортаделлы, кубики приправленной моцареллы, параллелепипеды горгондзолы. Естественно, их нужно «оттенить», то есть запить стаканчиком вина. Когда-то вино разливали прямо из бочки за стойкой.

Неясно, откуда пошло само это выражение «оттенить». Так даже лучше, пусть его происхождение тоже остается в тени. Попросту говоря, «тенистость» может означать мутноватость вина. Либо его значение относится к летним возлияниям под открытым небом, там, где можно было укрыться от зноя и пропустить стаканчик холодного вина. Сказать «пошли оттеним» было все равно что подмигнуть, имея в виду «зайдем куда-нибудь выпить». Однако по-венетийски «тень» – это еще и «небольшое количество; чуть-чуть». Все равно что сказать: «Выпьем по маленькой».

Вся эта легкая закуска в бáкаро быстро подменит настоящую еду, превратившись в непрерывное стоячее пиршество у прилавка. Канапка за канапкой, один лакомый кусочек собирает целую коллекцию деликатесов.

В раннем детстве были такие рыбные закусочные-жаровни. Жарельщик[68] наполнял калле непередаваемым смрадом. Он продавал голубую рыбу, анчоусы, сардины, бычки, мойву, кальмаров, молодь каракатиц, креветок. Промасленные кульки плюс огромные ломти белой или желтой поленты. Так и перекусывали. Порция холестерина после дневного сеанса или футбольного матча. Сладкоежки предпочитали впиваться на ходу в гардо[69] – каштановые лепешки – и лакомиться запеченными грушами.

Несколько заведений уличной еды возобновили эту традицию. Они торгуют кульками с жареной рыбой – поклевать на калле.

Подходит время ужина. На аперитив закажи в баре сприц: вода (хотя, по крайней мере в Венеции, для фирменного сприца нужна сельтерская), белое вино или просекко, и на выбор биттер кампари, апероль, селект с долькой лимона или апельсина и оливкой. Само слово австрийского происхождения: spritzen означает «разбрызгивать», следовательно, разбавлять вино водой. Сприц – это наследие габсбургского господства. Поэтому и звучит, как требование: «spritz!» – «брызни!».

В XX веке эту смесь обременили подкрашенными ликерами. Отсюда и до самого Триеста, в какой город или местечко ни заедешь, тебе приготовят множество ее разновидностей, почти сообразно оттенкам тамошних наречий. В последние десятилетия мода на нее распространилась по всему миру. Но поначалу это был обычный напиток без особых претензий. Жителям Венето смешно, когда они видят, что в крупных итальянских городах и за рубежом его выдают за самостоятельный коктейль и продают как таковой. Словно мы надули весь мир, подсунув фальшивку, псевдотрадицию. Из всего того, что изобретено в наших краях, прижиться должно было именно это? Кстати, за пределами Венето бармены систематически добавляют в него дольку апельсина, которая больше подходит для сладковатого апероль сприца. В других случаях требуется долька лимона.

Поразительно, как это туристы потягивают этот коктейль в любое время суток, как будто такой напиток утоляет жажду. Советую тебе употреблять его только в качестве вечернего аперитива: если он крепкий, даже безобидный сприц может сильно ударить в голову. Помимо всего прочего «сприц» – слово заклинательное, экзистенциальная синекдоха; оно несет в себе определенную ауру, предполагает некое окружение, обстановку: столики и стулья, желательно под открытым небом; приятные беседы на кампьелло или у клуатра, на залитых светом набережных, возможно, на Дзаттере или Джудекке, на фоне солнца, заходящего за дымовые трубы порта Маргеры. Сприц – это не напиток, это стержень системы взаимоотношений. Никто не делает сприц дома. Тут нужен бар, допустим, с играющими рядом детьми, подальше от шумного траффика, запаха асфальта, шин и выхлопных газов. В крупных городах то, что в Венеции является заурядным кампьелло, будет эксклюзивной летней верандой шикарного заведения. Словом, при всех своих неимоверных, немыслимых, промышленных цветах, сприц – это один из символов качества жизни в Венеции, и, несмотря на переизбыток туристов, оно остается очень высоким. Так что садись и ты за столик и заказывай сприц. Конечно, это не будет похоже на дегустацию марочного вина, но в этом-то и вся прелесть. Слишком оранжевый, слишком коралловый, слишком вульгарный сприц и есть нынешний цвет и вкус Венеции, примета ее современного состояния: надуманного, скорее вычурного и дешевого, но очень, очень располагающего к себе. А еще ты упиваешься местом, в котором находишься, своим расслабленным видом, панорамой, особыми удовольствиями, которые предлагает тебе этот город. Преспокойно пьяней, смакуй эти обстоятельства, это твое «сейчас».

Согласен, и в Венеции множество фастфудов. Но я предложу тебе несколько особых блюд. Попробуешь при случае – у них своеобразный вкус. У тебя может все онеметь во рту. Ты озадачишь своих воздыхателей. Высокое содержание лука – это противопоцелуйное средство.

Блюдо номер один: биголи под соусом[70]. Биголи – это спагетти с шероховатой поверхностью из гречневой муки. Соус – острая поджарка из лука и анчоусов.

Фонетическое отступление. Итак, я дал тебе попробовать название блюда. Теперь скажу, как его пережевывать. В форме единственного числа – биголо звук «л» не слышен. Кончик языка остается внизу, он не поднимается и не касается альвеол верхних зубов, как в случае с обычным «л». Вернее, задняя часть языка изгибается, образуя призрачное подобие звука «е»: «биго(е)о». При этом все же следует разделять два сиамских «о». Во множественном числе эти тонкости исчезают, потому что гласные уже другие. «Л» пишется – «бѝголи», но не произносится: «бѝгои». Та же история со словами, которые встречались тебе в предыдущих главах: «форко[л]а» – уключина – «фòрко(е)а»; множественное число: пишется «форко[л]е», произносится «фòркое». «Брико[л]а» – причальная свая – «брѝко(е)а»; множественное число «брико[л]е» – «брѝкое». «Cu[l]o» – задница: в единственном числе «ку(е)о», во множественном «cu[l]i» – «куи»…

Блюдо номер два: сардины в луково-уксусном маринаде саóр[71]. Это жареные сардины, замаринованные в течение дня в луковой поджарке с добавлением вина и уксуса. Отсюда и особенный вкус, по-венециански saór. Блюдо подают холодным. Это основное блюдо на празднике Спаса, в третье воскресенье июля. Его едят в лодке, покачиваясь на волнах акватории Сан-Марко и канала делла Джудекка, или за столами, вынесенными из дома на фондамента до начала фейерверка. Зимой блюдо становится более калорийным, когда в маринад добавляют кедровые орешки с изюмом.

Блюдо номер три: печень по-венециански[72]. Говяжью печень готовят не слишком долго, но и не слишком быстро в неизменной луковой поджарке. Иногда в сковородку подливают стакан красного вина или марсалы.

Самым популярным и дорогим деликатесом венецианской кухни являются моэче – moéche, mollecche[73]. Что это? Весной и осенью крабы переодеваются – линяют. Чтобы вырасти, они сбрасывают свою оболочку, спинной щит: он становится им слишком тесен. Как средневековые воины, они снимают доспехи и на несколько часов остаются безоружными. Нарождающийся панцирь пока что – влажная туника. Оболочка, грядущая на смену прежней, еще не затвердела, и в течение нескольких часов тело краба будет мягким и нежным. Поэтому крабы так вкусны в жареном виде. Ловцы крабов – moecanti[74] – с первого взгляда различают линяющих крабов. Их откладывают в сторону, помещают в деревянные и проволочные клетки, погруженные в воду, и ждут. Крабы – каннибалы, поэтому рыбаки должны вовремя выудить линяющих крабов и отделить их от остальных, иначе их мигом растерзают, настолько они мягкие. Крабов спешно доставляют на рынок, откуда их развозят по ресторанам.

О вяленой треске и о том, как она была завезена венецианским мореплавателем, сбившимся с курса в северных морях, я не стану говорить – это слишком известная история. Пожалуй, я расскажу о двух других местных блюдах. У них тоже выразительные и довольно зловещие названия. Первое называется кастрадина[75]. Это ножка кастрированного барана. Само по себе это блюдо славянской кухни. Мясо копченое, жесткое, загрубелое, жилистое, но очень вкусное. Варится на медленном огне несколько дней, лишь тогда его осилят моляры. Из него готовят суп с савойской капустой, луком и вином. Едят его вечером, в канун праздника Мадонны делла Салюте в ноябре. По преданию, во время чумы 1630 года венецианцы спаслись от голода благодаря щедрости далматинцев, которые снабжали их кастрадиной. Этот суп подается также в знак памяти и благодарности.

Другое блюдо – кастрауры[76], ничего общего с удалением яичек у животных. Растения артишока напоминают чертополох, но если позволить верхушечному плоду артишока разрастись, он станет огромным и начнет забирать сок и объем у боковых артишоков. Поэтому его следует обрезать – кастрировать, пока он еще маленький и нежный. Это деликатес, его едят сырым, мелко нарезанным, с капелькой масла и лимона. Самые изысканные кастрауры с Сант-Эразмо, очень большого, но малоизвестного острова в лагуне, давнего огорода Венеции.

Когда я учился в университете, после ужина работала пара-тройка питейных заведений. Чтобы выпить пива с друзьями, вы пытали счастья на кампо Санта-Маргерита. Если было закрыто, тащились за Академию, в сторону Фонда Гуггенхайма. Если и там не везло, перед накрепко закрытым входом мы вопросительно смотрели друг на друга: «Куда податься? В Каннареджо?» По тем временам январскими вечерами можно было обойти весь город, кутаясь в шарфы и куртки, и в конце концов обнаружить, что хозяин уже опустил железную ставню и лежит под одеялом в тепле. Сегодня, как и во всех туристических городах, в Венеции сотни заведений. Глупо было бы рассказывать, где их найти. Скорее надо составить карту мест, свободных от баров, бáкаро, остерий, тратторий, пиццерий. Можно было бы даже прихватить с собой бутылочку и распить ее в компании. Тихо-мирно, шушукаясь, не мешая отдыхать дома тем, кому наутро рано вставать на работу. Но в завершение дня я не порекомендую тебе ни вина, ни крепкого спиртного. Найдешь безлюдные кампьелло или фондамента, еще не заполоненные барами или кабачками, – выпей содержимое ладони, держа пальцы изогнутыми трубочкой, словно сжимаешь несуществующий бокал. Хлебни воздуха, восславь нетронутые пространства, провозгласи порожний тост за незагроможденные места. Только и впрямь сделай этот жест – будто ты пьешь, подними руку и поверни запястье, а не просто представь это. Осени пустоту пустотой, окропи святость вакуума. Погрузись в самое сердце отсутствия, испей свою чашу лакун.

Нос

У каждого рио своя индивидуальность. Некоторые весьма экспансивны, они с ходу вовлекают тебя в свою смердящую летопись. Самые зловонные отметили мое детство. «У меня до сих пор в носу запах смазки раскаленного пулемета», – писал Марио Ригони Стерн, вспоминая отступление из России. У меня до сих пор в носу смрад рио делле Мунегете – он течет вдоль границы между сестьерами Санта-Кроче и Сан-Поло, и вонючая излучина между фондамента дель Ремедио и сотопортего[77] де ла Стуа, за библиотекой Кверини Стампалья до того, как их почистили. И в этой чистке нуждается Венеция – удалении слизистой донной гнили.

Прочие каналы скорее интроверты и лицемеры. И только общий отлив, сухая банка в состоянии обнажить их затхлое нутро. Оно неумолимо взбирается по трубам и разносится через сливы в раковинах и биде.

На бьеннале 1997 года американский художник Марк Дион просеял все предметы, погребенные в десяти кубических метрах непролазной лагунной жижи. Он составил каталог из сотен керамических осколков, залитых водой лампочек, бутылок без посланий, затонувших кукол, покрышек-амфибий, стиральных машин и отопительных котлов капитана Немо.

Во многих домах в каналы сливают воду из умывальников и ванн, а может, и откуда еще. Недаром старинная венецианская поговорка гласит… Нет, вначале я сделаю переперевод пословицы, то есть заранее выведу ее мораль. Смысл поговорки примерно такой: в истории бывают случаи, когда даже никчемным людишкам удается сделать что-то путное. И наоборот: проявить свои навыки в каком-то деле еще не значит в нем преуспеть, поскольку при определенных условиях любой способен добиться неплохого результата. А вот и пословица: «D’ista, anca i stronsi gaégia»[78]. «Летом и дерьмо плавает». Как же возникло это изречение? Июльским днем неизвестный венецианский философ, должно быть, остановился на берегу канала и задумчиво устремил взгляд на длинную регату проплывавших мимо какашек. Ему хватило и пяти минут. Не то что его китайскому коллеге, годами сидевшему на берегу реки в ожидании трупа своего врага.

Еще одна непреложная эстетическая заповедь звучит так: se se vol rìdar, bisogna discòrar de merda[79] – «лучшая шутка – про дерьмо прибаутка». Грандиозное понимание смеха, сторицей воздающее нам за утрату второй части аристотелевской «Поэтики», посвященной комедии. Но сейчас мне хочется оспорить справедливость этой пословицы, ибо, на мой взгляд, не всякое облегчение только смех и развлечение. Я расскажу тебе случай, когда экскременты вызвали не ядовитые усмешки, а участие и заботу. Я понимаю, что это титаническое предприятие. Поэтому и обращаюсь за вдохновением к музе литературных фекалий, к творцу прозаического стула, если таковые вообще бывают. Впрочем, один мне вспоминается. Это Никколó Томмазео[80]. Его нахмуренная статуя на кампо Санто-Стефано пристроилась задом к стопке книг в толстом переплете. Из-под фалд редингота стекают диарейные извержения в форме кодексов и томов. Венецианцы прозвали его Cagalibri – «Книгокаком».

Возвысь мою речь, о Никколó, сделай так, чтобы я не оскорбил нюх или взор, писчую или туалетную бумагу.

Теперь я могу начать мой рассказ.

В восьмидесятые годы в Венеции стали высаживаться туристические группы из Восточной Европы. Одеты они были кое-как, в акриловые, легковоспламеняющиеся рубашки и куртки. Мужчины носили сандалеты, женщины использовали золотистые тени для век и безвкусную помаду. От рассвета до заката они прогуливались по калле организованными, молчаливыми группами. Вид у них был слегка ошарашенный. Всю ночь они ехали из Будапешта, Праги или Кракова, чтобы за двенадцать часов урвать глазами как можно больше города. Ты сталкивался с ними на риве возле колонны со львом Святого Марка у Дворца дожей. Обессилив, они болтали ногами в горгондзольной воде акватории. Так они импровизировали освежающие ножные ванны в водном растворе из водорослей и бактерий. От раскаленных пяток, опущенных в изумрудную илистую взвесь, с шипением поднимался солоноватый пар. К вечеру, вконец изнуренные, они разъезжались на своих «Икарусах», припаркованных на острове Тронкетто, рядом с пьяццале Рома.

Итак, вот что я увидел.

Сцена происходит солнечным июльским утром на деревянных мостках, ведущих к плавучей пристани водных трамвайчиков Сан-Томá на Большом канале. Вижу, возле билетной будки одна блондинка отошла от группы и скорчилась в уголке. Смотрит умоляющим взглядом, лицо растерянное. Схватилась за живот обеими руками. Рядом женщина лет сорока пытается загородить ее своим телом. Наверное, мать. Вынула из урны страницы газет, развернула их и раскладывает на площадке. Мы все сразу понимаем и отворачиваемся до того, как девушка сядет на корточки.

Конец рассказа.

Большего я не скажу, во-первых, потому что на этом и надо остановиться, во-вторых, потому что я тоже отвернулся. Вот к этой детали я и вел, к этим сотням глаз, которые запрещают самим себе подглядывать. Я бы назвал это парадоксом безразличия. Делать вид, будто ничего не происходит, означало сочувствие. Равнодушное отношение к чужой судьбе вылилось в акт сострадания.

Учти, что пристань Сан-Тома расположена между несколькими довольно сложными изгибами Большого канала. В то время вблизи не было ни баров, ни других общественных заведений с туалетом. Представь себе иностранку, недавно приехавшую в город. Вполне возможно, эта девушка впервые в жизни оказалась за границей после падения Берлинской стены. И тут, на тебе – прихватило живот средь бела дня. С одной стороны улица, с другой – Большой канал. Всего в нескольких метрах снуют лодки и переполненные вапоретто. Припекает солнце. Куда деваться? Она понимает, что не успеет добежать до туалета и вынуждена справлять нужду на глазах у всех. Но все выручают ее, сочувственно отводя взгляд.

Спасибо, Книгокак.

Откроем окно, вдохнем свежего воздуха. До сих пор мы вбирали в себя зловония, так почувствуем облегчение и вставим душистый абзац. Дойди до рынка у Риальто, через кампо Сан-Джакометто до кампьелло де-ле-Бекарие. Именно так, а не наоборот. Маршрут выбран не случайно. Для начала втяни запахи зелени, овощей и фруктов с калле, уходящих после руги[81] Риальто в сторону от Большого канала. Пользуясь случаем, окрась сетчатку цветами растительных пирамид, пощекочи слух выкриками на местном говоре немногих оставшихся венецианцев-торговцев фруктами. Завершается маршрут на рыбном рынке. Ароматическое отступление закончилось. Впереди нас ждут новые дурно пахнущие абзацы. Скоро в нос шибанет рыбным запашком. Каскады ослизлой биомассы трепещут в металлических лотках, покрывая пятнами ледяную крошку, брызжа органическим гранатовым сиропом. Рыбники в резиновых сапогах склоняются над прилавками и погружают руки по локоть в свежий трупный желатин. Они наполняют посиневшими руками водонепроницаемые кульки и прозрачные пакеты на весах. Ногти у них покрылись коркой из животных чернил черной каракатицы, солоновато-горькой крови, клейкой слюны.

В Светлейшей Республике запрещался отлов слишком мелкой рыбы. Для наращивания кормового запаса лагуны следовало дать ей нагулять жиру. В начале XVII в. в городе насчитывалось сто восемьдесят тысяч ртов, и всех надо было кормить. Старинные каменные доски предписывают минимально допустимые размеры рыб, разрешенных для продажи. Их можно прочесть на Риальто, в Кастелло неподалеку от виа[82] Гарибальди, а также на кампо Сан-Панталон. Приведу здесь содержание одной из таких досок:

КРАСНОБОРОДКА, СУЛТАНКА, САРДИНА, АНЧОУС: 7 см

ЛАВРАК, ДОРАДА, ЗУБАН, ГОРБЫЛЬ, СПАРУС, ТОЛСТОГУБИК, ЛОБАН, БРИЛЬ, СИНГИЛЬ, КЕФАЛЬ, ОСТРОНОС, ХЕК, МОРСКОЙ ЯЗЫК, КАМБАЛА, РОМБ: 12 см

УГОРЬ: 25 см

УСТРИЦА: 5 см

МИДИЯ: 3 см

Венеция – это чередование зло- и благовония. Среди людей находятся такие, кто принимает калле за общественный туалет. На отдельных углах ты можешь заметить таинственные каменные выступы из простого или оштукатуренного кирпича. Иногда они еще обшиты стальными листами. Выступы расположены на излучинах калле, там, где она делает колено между стенами домов, стоящих под прямым углом. Имеются они и на вершине мостов, к примеру, на кампьелло Сан-Рокко. В высоту они чуть больше метра. Выступы из каменной плиты напоминают двухскатную крышу, из кирпича – четвертушку карликового купола, опущенного на землю, дольку гигантской лепешки, ломоть кулича. Выступы из кованой стали растянулись пузатыми проплешинами. Для чего все это?

Одни отваживали охотников устраивать засаду, не давали им прижаться за углом к стене и наброситься на прохожих ночью в тускло освещенных калле. Другие отучали и до сих пор отучают ходить тут по-маленькому. Кое-кто в Венеции называет их писсоттами[83]. Принцип работы двухскатной крыши и купола более изобретательный. Они спроектированы с таким расчетом, чтобы брызги отлетали обратно на очередного невежу, и, главное, чтобы его струйки попадали ему же на ноги.

Таких антисортиров в городе множество. Они встречаются и в углублениях церквей, и на углах открытых кампо, и у подножия зданий. Это своего рода сноски внизу архитектурной страницы, пометки к городскому убранству, микростроительные примечания. Через них Венеция отчетливо дает понять, что не является туалетом, не признает себя отхожим местом и опровергает свое сходство с ватерклозетом. Очевидно, неудержимый порыв, который она вызывает у преданного посетителя, проявляется в желании последнего побрызгать прямо на нее.

Мы с ребятами и не знали, что это давным-давно придуманные антиклозеты, дюшановские писсуары с точностью до наоборот, «ненужники». На покатых плитах мы играли с фигурками футболистов. Скатывали их по очереди, одну за другой, потом каждый забирал свою из кучи-малы. У этой игры было свое название: скаинеа[84] – «лесенка». Так мы обозначали нырок фигурки с трамплина этих пологих ступенек.

Я мог бы написать целый трактат об уличных играх в Венеции.

«Палка и чурка», примерно то же самое, что игра в чижика. Такой бейсбол или крикет для кампьелло. Вместо мяча заостренная с обоих концов чурочка в виде короткого толстенного карандаша. Ее клали на асфальт, ударяли битой по одному из заостренных концов, подбрасывали чурочку вверх примерно на метр, и, пока она вращалась в воздухе, вторым ударом биты пускали как можно дальше. Иногда она попадала тебе точно в лоб. Подсчет очков был замысловатым. Он основывался на каких-то несуразных и комичных ставках до удара и тщательных замерах расстояния, на которое чурочка улетала от дома или базы[85].