Венеция – это рыба. Новый путеводитель

В «каблук» играли именно каблуками, купленными у башмачника. В современном варианте – плоскими битками в форме шайбочек из твердой резины. Они имитировали шары для игры в бочче[86] на призрачной двухмерной равнине площадки. Только в «каблуке» не было маленького стартового шара. Догонялки состояли в том, чтобы твой каблук приземлился как можно ближе к каблуку противника. Ловкое движение запястья, и каблук взлетал, крутился в воздухе, планировал и шлепался на землю.

Для игры в металлические бутылочные пробки чимбани[87] мелом чертились дорожки. Они постоянно становились все шире и шире. Иногда мостовой не хватало. Тогда мы загоняли пробки щелчками в молочную лавку. Так мы проводили дополнительные этапы велогонки «Джиро д’Италия». Экзотические ралли под ногами у покупателей.

Мы удирали на великах от штрафов и пеших регулировщиков. Упрашивали соседа вернуть конфискованный мяч.

А еще мы играли в чеканку, классики и салки.

А еще в духовую трубку. Длиной в полметра. Пластиковая трубка с насечкой продавалась в зоомагазине. Вообще-то ее использовали как жердочку в клетках для канареек и попугайчиков. Пульками служили хлебные катышки или красная оконная замазка. На указателе рио де ла Толетта эти свидетельства прицельной стрельбы так и прилипли к мишени на десятки лет. «Духовушки» покрупней стреляли канотами[88] – бумажными конусами.

Перечень далеко неполный. В детстве я во все это играл. Думаю, что принадлежу к последнему поколению, которое знает правила этих игр. Слишком сложные правила, толком и не объяснишь.

Я рос как уличный сорванец. В девять лет решил выучить венецианский, потому что все дети, игравшие на улице, изъяснялись на диалекте, а я – нет. Родители говорили со мной и братом по-итальянски. Сами они не смогли выучиться и очень хотели обучить нас языку социального роста.

Во время каникул я целыми днями пропадал на улице, допоздна играл в футбол. Много катался на велике. Мы с ребятами устраивали соревнования на скорость. Они проходили на параллельной моему дому калле.

В нескольких метрах от финиша там была стена. Как-то раз я не успел повернуть после финишного рывка, слишком поздно крутанул руль, врезался в кирпичную кладку и почувствовал, как руль концом вдавился мне в живот. До кишечника ручку не вогнало, но с полчаса я, скрючившись, лежал на земле и хрипел. Если бы, как сейчас, за нами присматривал взрослый, он бы не дал проводить эти опасные гонки. Но у нас была абсолютная свобода, мы гуляли, где хотели. За исключением одного места.

Отец запретил мне ходить по коротенькой улочке метрах в ста от дома – рамо[89] Чимезин. Так она называлась и называется до сих пор. Пожалуй, самая непримечательная из венецианских калле. Зато для меня – главное место моего детства.

Я не представлял, почему отец не хотел, чтобы я туда ходил. Сегодня я догадываюсь, хотя спрашивать уже поздно. Меня поражает, что он был так озабочен тем, чтобы я не нарвался на какого-нибудь патетичного эксгибициониста, в то время как несколько лет спустя, сам того не подозревая, отдал меня на съедение отнюдь не самым безупречным воспитателям: священникам-вуайеристам, долгоруким батюшкам. Но я хочу рассказать о другом.

Если задуматься о силе закона, об энергии, с которой фраза, простой набор слов, способны превратиться в нечто категоричное, в непреодолимое препятствие на пути выбора и поступка, то первое, что приходит мне на ум – это рамо Чимезин.

«Не Заходить на Рамо Чимезин Ни За Что На Свете» – таким было мое первое табу.

Ранее в моем мозгу уже были заложены другие запреты, типа «Нельзя Тащить в Рот Всякую Гадость» или «Нельзя Играть с Едой». Но все это были табу, обоснованные наличием самих запретных вещей, а также ситуацией, которой можно было избежать; вещи, доступные для понимания даже ребенку, еще не умеющему говорить; достаточно просто показать их, они у него перед глазами. Однако «Не Заходить на Рамо Чимезин Ни За Что На Свете» было моим первым табу, состоящим из одних только слов, в ста метрах от Запретной Вещи. Это была первая проба силы языка. Я усвоил Закон. Усвоил так хорошо, что, пока описываю его сейчас, понимаю, что соблюдал Закон всю жизнь. Я ни разу не заходил на рамо Чимезин.

Но почему я заговорил с тобой о детских играх в главе, посвященной носу? Потому что они исчезли. Вместо них в воздухе витает только призрак, дух. А призраков чуешь носом. Духов вдыхаешь и выдыхаешь.

Венеция битком набита призраками. Писатели, писательницы, режиссеры повсюду улавливали их запах. Блуждая по ее калле, они подвергались нападению демонов из Злых Щелей, Мадонны Лизетты, Отелло, Дездемоны, Лунардо, графини Ливии Серпьери, мисс Бордеро, Густава фон Ашенбаха, Андреаса фон Фершенгельдера, Корто Мальтезе, Мэри и Колина. Список мог бы быть бесконечным. Ну вот хотя бы для примера: на кампо Сан-Барнаба в канал падала Кэтрин Хепберн в фильме «Летнее время» (1955); из специально вырытого колодца выскакивал Харрисон Форд в фильме «Индиана Джонс и последний крестовый поход» (1989). Заметь, речь идет лишь о второстепенном кампо, а не о площади Сан-Марко. Зато водный великан поднимается из Большого канала, крошит мост Риальто, рыбный рынок, палаццо дей Камерленги и сносит колокольню Санта-Мария-Формоза, сражаясь с Мистерио и Человеком-пауком в фильме «Человек-паук: вдали от дома» (2019).

Венеция сплошь покрыта воображением. Ее камни скрипят под грузом видений. В мире нет другого такого места, которое выдерживало бы на своих плечах все это фантасмагорическое бремя. Периодические опасения за устойчивость города не имеют отношения к его архитектурному ансамблю. Он-то при всеобщей поддержке, авось, выстоит. Венеция рухнет, раздавленная образами, фантазиями, историями, героями и обонятельными грезами, которые она навеяла.

Глаза

«Не волнуйся, я вас заберу», – сказал дядя Эннио моей маме, узнав, что отец не сможет приехать в больницу, так как его не отпускают со смены.

Я родился за несколько дней до этого. В те годы родильное отделение находилось недалеко от площади Сан-Марко, в отдельно стоящем здании городской больницы делла Пьета. Там родились многие венецианцы. Роды принимали в тех же самых палатах, в которых столетиями ранее находился приют для сирот и подкидышей из бедных семей.

Дядя Эннио прибыл на своей веретенообразной лодке. Мама поднялась на борт, держа меня на руках. Черный корпус лодки с ростральным носом медленно двигался вперед, входя в акваторию Сан-Марко. Лодка повернула направо, проплыла мимо пьяццетты, в нескольких метрах от колонн льва и Теодора, затем мимо стрелки Таможни и базилики делла Салюте и вошла в Большой канал.

Дядя греб стоя на корме, уверенно орудуя одним веслом. Он делал это каждый день, в течение многих лет, возил парочки, а может, и художников-участников биеннале, звезд кинофестиваля. Дядя свернул в малые боковые рио, пригибаясь под арками мостов, чтобы не удариться головой, и высадил нас на ближайшей к дому риве. Потом вернулся к обычной работе на Сан-Марко, к туристам.

Так я впервые увидел свой город – с борта гондолы. И не столько увидел, сколько обратил зрачки к свету, размеченному бессмысленными формами, зыбкими отражениями, зияющими хлябями, стремительно уносящимися ввысь. Мои распахнутые новорожденные глаза были озарены этим фантасмагорическим видением воды, камня и неба.

Надень солнечные очки потемней, береги себя. Венеция бывает смертельно опасной. В самом центре уровень эстетической радиоактивности очень высок. Каждый ракурс источает красоту, с виду непритязательную, а в глубине коварную и неумолимую. Благообразие льется с церквей ручьями. Но и калле, на которых нет памятников, или мостики через рио как минимум живописны. Фасады дворцов отражаются на лице, как проступь отдает в ступню. Тебя как следует прикладывают о красоту, хлещут, колотят ею. Андреа Палладио оглоушивает, Бальдассаре Лонгена и Мауро Кодусси кладут на обе лопатки, Филиппо Календарио и Пьетро Ломбардо окончательно изничтожают. Тебе плохо. Подобное недомогание испытал в свое время месье Анри Бейль. Знаменитое расстройство вошло в историю под названием «синдром Стендаля».

Не усугубляй положение. Хватит гоняться за статуями и картинами по бесчисленным собраниям и музеям. Ты рискуешь попасть в ловушку. Меня самого дважды чуть не сгубила красота этого города. В первый раз этого следовало ожидать. Во второй дело было куда хуже. А все потому, что тебя застают врасплох. Город действует исподтишка, хлоп – и нет тебя. В поисках сильных ощущений, я иду смотреть на ошеломляющий цикл Витторе Карпаччо в Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони и на фрески, изъятые с виллы в Дзианиго на материке и выставленные в Ка-Реццонико: Джандоменико Тьеполо написал их для своего загородного дома и провел старость в окружении этих изображений. И каждый раз на короткое время впадаю в стендалевскую кому. Однажды я прохаживался этаким щеголем по Скуола Гранде ди Сан-Рокко, наивно полагая, что от огромного Тинторетто у меня не вылезет даже эстетический прыщик. Так вот, перед деревянными резными фигурами Франческо Пьянты меня хватил апоплексический удар. Это в высшей степени таинственное, наполненное иносказанием, наделенное тончайшей символикой барочное пиршество, о котором никто никогда и не упоминает.

Чтобы дойти до подобного состояния, тебе достаточно одной прогулки в течение нескольких часов. Что же говорить о венецианцах? Туристам повезло: они нейтрализуют эстетическую радиоактивность прекрасного памятника архитектуры, консервируя ее в фотографии или на видео. А жители? Избыток великолепия крайне вреден для здоровья. Обращенные с утра до вечера на чудеса, несчастные глаза венецианцев впитывают эстетическую радиоактивность, называемую иначе пульхроактивностью[90]. Radium pulchritudinis[91] – луч красоты ослабляет в них всякий жизненный порыв, обессиливает, притупляет, подавляет их. Неслучайно венецианцев прозвали «светлейшими». Это все равно что сказать «малахольные, придурковатые, сомнамбулические». В другом романе Генри Джеймса лондонский анархист совершает путешествие по Европе. В Венеции он потрясен красотой города. Потолочные росписи Веронезе меняют его жизнь. Анархист возвращается в Лондон, чтобы совершить покушение, но он уже порвал с терроризмом. Ему предстояло убить герцога, однако, в решающий момент он кончает с собой. Так повлияла на него Венеция.

К счастью, за последние десятилетия изобрели несколько гениальных противоядий от этой заразы. Первое средство, слабое, временное, но широко распространенное – это строительные леса. Во время реставрационных работ их затягивают синтетическим материалом, а еще и обивают планками. Вот почему реставрация тянется так долго. Это всего лишь повод для того, чтобы как можно дольше скрывать убийственные фасады. Строительные леса и подмости представляют собой некий мораторий. Как для ядерных боеголовок. В Венеции они сдерживают разрушительную энергию ядерных фасадов.

Второе, более радикальное средство, – новостройка. К сожалению, средство это малоприменимо, поскольку в центральной части города негде поставить даже конуру. Венеция завалена прошлым, и оно, на беду, восхитительно. Поэтому при каждом удобном случае архитекторы заботятся о том, как бы дать роздых венецианским зрачкам. Сядь на вапоретто, следующий по Большому каналу. Ему словно мало четырех километров дворцов вдоль S-образного изгиба водной артерии. В конце канал соединяется с акваторией Сан-Марко. Ты едва оставила позади базилику делла Салюте и стрелку Таможни, а тебя уже поджидает остров Сан-Джорджо. Это справа, а слева тут как тут Монетный двор, библиотека Марчиана, Часовая башня, базилика Св. Марка, кампанила, Дворец дожей, Мост вздохов, Темницы! Тебя сейчас подкосит, и ты упадешь без чувств: красота милосердно добивает тебя. Но в самый последний момент на выручку поспевает первый фасад гостиницы «Даниэли». Ты приходишь в себя, обратив взгляд на этот жутковатый бункер уюта. Разве можно остаться в живых у Сан-Моизе, если бы рядом не было гостиницы «Бауэр Грюнвальд»? Сердечное вам спасибо, современные архитекторы, зрительная вам благодарность за головной офис Сберегательной кассы на кампо Манин, за конторы собеса, департамента здравоохранения и энергосбыта на рио Ново, а также управление страхования при травмах на производстве, что на калле Нова ди Сан-Симон.

Вот почему город так почитает святую Лючию, покровительницу зрения. Каждый год тринадцатого декабря люди идут в церковь Св. Иеремии. За алтарем выстраивается очередь к хрустальному гробу, чтобы помолиться у мощей святой. До шестидесятых годов можно было заглянуть прямо в полые глазные впадины Лючии, ее иссохшее лицо было выставлено на обозрение верующих. Венецианцы обменивались со святой целебными взглядами. Пронзительные и до крайности взволнованные, эти взгляды устремлялись на увечные глаза, вырванные у святой во время ее мученического подвига. Главное было широко распахнуть глаза перед пустыми глазницами Лючии. Это считалось панацеей. Зрачки венецианцев начинали слезиться, хрусталики, замутненные красотой их города, промывались, повинные сетчатки очищались от эстетических шлаков, накопленных за год. Ужас отпускал красоте ее прегрешения.

Увы, патриарх Венеции Альбино Лучани, перед тем как стать папой Иоанном Павлом I и объявить всему честному народу, что Бог – это Мама, распорядился закрыть лик святой миловидной серебряной маской.

Венеция стоит на трупе. Украденные тысячу лет назад останки Святого Марка обеспечили ей независимость. Возможно, поэтому в городе прижились несколько почитаемых мумий в стеклянных раках: Святая Лючия Сиракузская, Святой Иоанн Милостивый в церкви Сан-Джованни-ин-Брагора; пара египетских мертвецов в археологическом музее на площади Сан-Марко, саркофаг Нехмекета и нескольких армянских пресвитеров с растянутыми ноздрями для извлечения мозга в ходе процедуры бальзамирования на острове Сан-Ладзаро-дельи-Армени; чудотворная жрица крокодилов в музее естествознания в здании фондако[92] дей Турки. Жрица возлежит посреди зоопарка из чучел диких животных и коллекции оружия, предметов быта и произведений африканского искусства девятнадцатого века. Ее привез в город самый неизвестный, невезучий и недооцененный из легендарных венецианских путешественников. В середине девятнадцатого века не только англичане и французы отправлялись на поиски истоков Нила. Джованни Миани почти достиг цели и открыл их. Он исходил Африку вдоль и поперек, выменивал на разные товары дорогущий муранский бисер (контарие[93]) – иначе ничего не купишь в тех землях, где нет денег; перенес дизентерию и наводнения, преодолел международный бойкот и насмешки на родине; сам выдергивал у себя зубы, ездил верхом на быке, после того как у него издохла ослица; препятствовал попыткам недоверчивых туземцев сбить его с пути, пресекал ночные побеги носильщиков. Миани занемог в нескольких днях ходьбы до озера Ньянца и вынужден был повернуть назад. Он предполагал вернуться, однако, спустя пару лет его обошли на финишной прямой Джон Хеннинг Спик и Джеймс Огастес Грант.

Вот как Миани описывает раку с мощами: «Я увидал через стекло мумию со златым ликом. Обрели ее в пещере против Манфалута, над хребтом Аравийским, где покоится несметное число забальзамированных крокодилов. В глубине той пещеры я отыскал человеческие тела, кои погребены средь крупных рептилий, как здесь и показано. Мумию обнажили, и мы знаем, что это женщина, а посему полагаю, что она была одной из упомянутых Геродотом жриц, кормивших священных амфибий и после смерти захороненных вместе с ними».

До Марка Евангелиста святым покровителем города был Теодор, по-венециански Тодаро. Традиция делит этого святого пополам – на полководца и воина, чтобы запутать следы. Но изначально в истории о нем сказано ясно: Теодор не хотел приносить жертвы языческим богам, поэтому ночью он поджег храм Кибелы. Древние венецианцы приняли покровительство святого-террориста, но затем отмежевались от него и отделили от земли, приговорив к стоянию на вершине одной из двух колонн площади Сан-Марко, на берегу акватории. Так в Венеции Теодор превратился в столпника, кающегося отшельника, который расплачивается за свои грехи на капители, в пятнадцати метрах от земли. Он будет жить вечно вместе со своим врагом – змием, простершимся у его ног. Возможно, это свирепое чудище – зло, которое никогда не победить окончательно. А может, это раскаяние святотатца-поджигателя.

Венеция подвергалась бомбежкам в различных войнах. К счастью, не слишком сильным, если не считать потолка церкви дельи Скальци. Его уничтожили австрийцы во время Первой мировой войны, раскрошив и фреску Джамбаттисты Тьеполо. Закрой глаза и представь, что Венецию, как и многие другие европейские города, сровняли с землей и отстроили заново. Открой глаза и посмотри на восстановленный город. Ты стоишь на вершине моста Конституции работы архитектора Сантьяго Калатравы. Поворачиваешься к пьяццале Рома. Слева направо видишь тонкую кирпичную трубу бывшей табачной фабрики, темный остроконечный профиль нового здания суда, гараж 1930-х годов, на риве – служебные склады, занятые супермаркетами, а на другом берегу канала – здания, пристроенные к вокзалу. Налицо все характерные приметы: вода, каналы, ривы, мосты. Только это уголок современной Венеции, частичка сравнительно недавней архитектуры по сравнению с остальным городом. Ты стоишь на мосту Калатравы и думаешь, а можно ли было выстроить Венецию с нуля, в XX веке или позже. Конечно, при имеющихся технологиях это было бы проще. Но дело не в том, было ли бы это возможно. Вопрос в том, было ли бы это допустимо. Смогли бы мы сегодня задумать такой город? Хватило бы у нас моральной и творческой энергии, чтобы додуматься до такого? Возвести город именно здесь?

Некоторые современные архитекторы попытались переосмыслить социальное жилье. Луиджи Бортолуцци в Сан-Джироламо, Витторио Греготти в районе Саффа в Каннареджо, Джино Валле и Чино Дзукки на Джудекке. Они учитывают сложившиеся цвета и формы. Творения каждого из них по-своему напоминают видения средневекового цехового мастера, который однажды ночью заглянул в будущее, а проснувшись, своими средствами соорудил то, что явилось ему во сне.

Ты идешь по городу. Снова закрой глаза и во второй раз представь Венецию, разрушенную до основания. На сей раз остались только тени домов, но без самих домов. Нет даже стен, но игра света и тени еще сохранилась: диагональные лучи, как крыши света над покатыми тенями; коридоры более темного воздуха в калле; светящиеся лужи кампо. Пройдись по этому призрачному городу светотени, по улицам сгустившихся вязких теней, по площадям взорванного, рассеянного света. В этом городе придумали венецианские жалюзи с поворотными горизонтальными створками, рассекающими солнечные лучи. Окна домов расположены преувеличенно близко к краям, они изо всех сил выпирают над угловым выступом зданий, чтобы вобрать в себя как можно больше света, тут же отразить его на прилегающую стену и рикошетом переправить в комнату.

На потолке твоей комнаты ты видишь светящиеся прямоугольники. Они налезают друг на друга, мечутся из стороны в сторону, как будто свет хочет их напечатать, но не может зафиксировать один на другом. Ты выглядываешь в окно и понимаешь, что это солнечные блики. Они отражаются от канала и проходят через твое окно, которое выкраивает из них квадратные многоугольники.

Тогда ты выходишь на улицу и видишь другие блики, разбрызганные каналами по фасадам домов. Ты наблюдаешь, что происходит со светом на воде. Днем шов между водой и стенами вдоль берегов обозначается светящейся линией. Свет сгущается на малой кривизне, получаемой за счет поверхностного натяжения молекул воды. В результате возникают две светящиеся нити, с одной и другой стороны, на параллельных краях каждого рио. Якопо Тинторетто отделил их оттуда и намотал в клубок света, словно оптические волокна или вольфрамовые нити ламп накаливания. Он использовал их для написания фоновых фигур. В Скуола Гранде ди Сан-Рокко верующие на берегу реки Иордан, где Иоанн крестит Иисуса, нацарапаны кистью света, впутаны в это сияющее сплетение. Если бы Тинторетто жил сегодня, он был бы цифровым художником, использовал бы экраны с подсветкой.

Ты стоишь сбоку от моста весной или летом. Солнечные лучи падают на канал и отражаются на штукатурке свода. Если вода довольно спокойная, то, стоя под мостовой аркой, ты видишь отражение световой решетки, похожей на проволочное заграждение, но измотанной непрерывным покачиванием. Вершины четырехугольников и ромбов сплетаются в узелки точечных искр, настенных светлячков. Площадь многоугольников возрастает и убавляется, она словно пульсирует или дышит, расширяется и сжимается. Хотя он не перестает двигаться, контур остается неизменным. Значит, вода хаотична только с виду. Она сохраняет форму, будучи при этом неспокойной, динамичной, ни разу не останавливаясь. Но вот появляется катер, он проходит под мостом. На мгновение фон исчезает. С одной стороны арки вдоль изогнутого экрана раcкатывается светящийся рулон, застилая прочие изображения: это отражается первая кильватерная волна. Все распадается в световодном катаклизме. Решетчатая конструкция сменяется глянцевой кашицей. Пятна яркого света сгущаются и растворяются, переливаясь с разной силой то прерывистыми, то полновесными вспышками, подергиваясь нежной рассветной поволокой. Тем временем виновник этого распада проплывает мимо. Лодочник уже далеко, он как киномеханик, который не может посмотреть фильм. Лишь ты остаешься на месте и ждешь, когда вода успокоится. Постепенно пятна рассеянного света вновь сгущаются, становятся рельефными, образуют разметку, вытягиваются в полосы. Снова появляется решетка волокон, уже несколько иная, чем прежде; проскакивают новые искры. Свет очерчивается, позволяет себя определить, пока сам себя прорисовывает. Поверхность канала обрела другую форму. Теперь мелкое волнение движется в противоположных направлениях. Блики от гребней этой зыби перекрывают друг друга внахлестку, но не деформируются, как будто текут по двум разным уровням воды. Отраженный свет под мостами показывает, как сделана вода, – это ее подвижный рентгеновский снимок, ее фотографление.

Сетчатое свечение, которое проецирует вода, отражая солнечные лучи под арками мостов, и есть то, ради чего была построена Венеция.

Если ты живешь на нижних этажах с видом на канал, то ночью смотришь на потолок своей комнаты, возле окна. Транспортные лодки и гондолы ушли спать, вода тиха. Свет уличного фонаря – более скромный печатник, чем солнце, но и более прилежный, его оттиски профессионально безупречны. На твоем потолке воспроизводится с высоким разрешением рябь на воде. Свет отпечатывает и плавающие крошки, мельчайшие былинки, усеявшие водную кожу ямочками и морщинками. Ты понимаешь, что при ее кажущейся неподвижности, вода никогда не стоит на месте. Отражение на потолке перетекает с края на край внутри прямоугольника света; пусть медленно, но перетекает. Это движется прилив. Луна делает свое дело, мобилизуя лагуну. Ты снова смотришь в окно и понимаешь, что ошиблась: это не фонарь, а именно луна, белоснежная и круглая. Она принимает солнечные лучи, отражает их в канале и отбрасывает на потолок твоей комнаты, придавая смысл солнечной системе.

В течение дня ты спрашиваешь себя, какого цвета Венеция. Каков ее главный, наиболее показательный цвет? Возможно, темно-зеленый тон каналов. Он встречается повсюду. Это цвет не только самовыражается, но и работает, преобразует свое окружение. Он принимает цвета домов и мостов и, отражая их, растворяет внутри себя; поглощает темь илистого дна, отображает небо и дворцы, затемняя их. Это хроматическая гармонизация, предающая городским оттенкам более темные тона. Это подражательный цвет, воспроизводящий окраску оконных ставней. А может, венецианцы сами решили покрасить их в зеленый цвет каналов, так же как греки окрашивают свои ставни в цвет насыщенного голубого неба.

В 1968 году аргентинский художник Николас Гарсия Урибуру вылил в Большой канал ведро флуоресцеина – красителя, действующего даже в сильно разбавленном виде: вода приобрела сочный желто-зеленый, радиоактивно-цитрусовый цвет.

Прочитай названия калле, мостов и кампо, выведенные на стенах черными буквами в белых прямоугольниках по слою мальты. Они называются ниссиоэти (или нициолети[94], от слова lenzuolini[95] – «простынки»). Время от времени муниципальные рабочие поновляют их краской и кистью.

Случается, что одно и то же кампо получает два разных названия на расстоянии нескольких десятков метров: Санта-Маргерита и Санта-Маргарита. Святые Иоанн и Павел представлены в образе сиамского святого Сан-Дзаниполо, этакого Сан-Джампаоло. Дело тут не в пробелах филологической подготовки маляров. В XX веке существовали муниципальные комиссии во главе с местными поэтами, которые уповали вернуться к предполагаемой традиции. И, как это бывает в таких случаях, отчасти переиначили ее.

Самым изобретательным является ниссиоэто «campo San Zandegolà», что означает «Св. Иоанн Обезглавленный». Но написано оно слитно, и по-итальянски это San Giantroncato. Бедному святому отрубили голову, телу пришлось отделиться от головы, однако в качестве компенсации к его имени прилепили отглагольное прилагательное, означающее обезглавливание – degolà, буквально «обезгорливание». Это двойственный, неевклидов, мёбиусовский шов; ему приставили не голову, а само увечье. Все равно что сказать святой Полнопустотный или святая Всеникакая. San Zandegolà по-венециански звучит особенно удачно, смысл дублируется звучанием. На горло верующего, произносящего имя святого, опускается топор усеченного слога, degolà. К тому же в венецианском варианте речь идет не о шее, а о горле. Святого не обезглавили, а «обезгорлили», рассекли надвое именно в том месте, откуда звучит голос, именующий его. Как и все чрезвычайно экспрессивные языки, венецианский в состоянии выразить любое явление, ставя на первый план описываемый факт. Каждое событие, даже мученическая смерть святого, становится поводом насладиться словами, которые его оглашают.

В 2013 году муниципальный советник и филолог Тициана Агостини попыталась унифицировать формулировки ниссиоэти, восстановив исторически зафиксированные названия, которые восходят к последнему кадастру Светлейшей Республики, составленному в 1786 году. Куда меньше споров вызвало бы постановление об употреблении в пищу жареных пантеган. Ниссиоэти с двойными согласными! Многим венецианцам пришлось не по нутру, что топонимы подвергнутся итальянизации. «Calle della Madonnetta» с двойными «n» и «t», в их глазах, выглядела кощунством по отношению к Матери Иисуса, прописанной на стенах по закону. При этом они не находили ничего несообразного в том, что на том же уличном указателе имелась двойная «l» в слове «calle». Почему? Просто по привычке. Потому что для них это была «традиционная» надпись, хотя на венецианском межгласные «l» не произносятся. Написание «calle» сохраняется и в диалектном варианте, но произносится это слово «càe».

Прекрасное было время: в Интернете и в публичных дискуссиях все в одночасье стали фонологами, историками языка, знатоками топонимики. В IV веке нашей эры богословы омусиане или омоюсиане грызлись из-за йоты в определении природы Христа. Зимой 2013 года венецианцы бросали друг другу вызов из-за лишней «т» или «зет». «Зубные альвеолярные не трогать!» «Впрочем, в отношении полусмычных аффрикат я бы еще мог согласиться…» «Предатель!» Кто-то готов был пролить кровь, лишь бы восстановить написание «Calle de la Madoneta». Тем временем он проливал чернила по поводу святотатственных ниссиоэт, бомбил их кляксами, зачерняя мерзкие двойные итальянского алфавита. Недалеко от моего дома надпись «Ponte del Parrucchetta» долгое время оставалась в таком виде: «Ponte del Par●uc●he●ta».

Казалось бы, дело плевое, но на кону, очевидно, стояло нечто большее. Название улицы – это не просто табличка, прикрепленная к стене. Это сама стена, сквозь которую просачиваются слова. Стена словно сама себя называет, как будто сам город произносит свое имя. В Венеции топонимика и вовсе не складывается из плит или табличек, а наносится прямо на штукатурку, проступает, как выпотевание. Венецианцев, живущих в историческом центре, становится все меньше и меньше. Оказаться в ситуации, когда названия калле, кампо и мостов вдруг итальянизировались, было равносильно тому, чтобы почувствовать себя выдворенными даже с собственных улиц, причем по решению мэрии, то есть тех самых органов, которые призваны сохранять твой вымирающий вид.

Немыслимый парадокс заключается в том, что восстановление двойных согласных восходило к традиции, к ниссиоэти XVIII века! В своих сочинениях на диалекте их использовал даже Карло Гольдони (был такой малоизвестный автор…). А во многих языках, например, во французском, дистанция между письменной и устной речью, между написанием и реальным произношением огромна.

Меня бесит, когда итальянцы изображают венецианцев в виде жеманных дамских угодников. И чересчур карикатурно пародируют наше произношение, бута мы задохлики какия, и силов-та провякать двойныя уже нетути. Мерзка чуствавать к себе такое атнашение.

Выписывать венецианский сгустками удвоенных согласных – это, признаюсь, перебор. С другой стороны, передавать его с помощью одиночных согласных – недобор. Следовало бы использовать полторы буквы. Мораль всего этого такова: венецианский потешается над попытками заключить его в жесткие рамки, проскальзывает сквозь узкие щели между транскрипцией двойными и одинарными согласными. Подходящих графических знаков для этого не существует. Нет алфавита, должным образом передающего звучание. Письменность – это фикция. Устный язык анархичен. Разговорная речь непередаваема.

Теперь сядь и выучи краткий топонимический словарик:

– в Венеции есть только одна страда[96] – это страда Нова. Ее проложили в конце девятнадцатого века, чтобы упростить лабиринт Каннареджо, скопировав в миниатюре антибаррикадные бульвары барона Османа в Париже;

– в Венеции есть две вие – виа[97] XXII марта в сестьере[98] Сан-Марко и виа Гарибальди в сестьере Кастелло. Калле вокруг виа Гарибальди представляют собой красочный парад простыней с разноцветными флагами трусов, гирляндами носков, развешенных между домами, а иногда и по диагонали небольших площадей на бельевых веревках в десятки метров длиной;

– листе[99] – широкие улицы, а крозере[100] – перекрестки;

– все остальное или почти все остальное – это калле[101] (только в женском роде: la calle ед. число – le calli мн. число, как valle, valli[102]);

– хотя есть еще рами[103] и руге[104], не обязательно более узкие (или ветхие!), чем калле.

Почему некоторые калле называются не калле, а салицада[105]? Салицада означает «мощеная улица». Первоначально мостовые были утрамбованными или выложенными кирпичами. Так называли первые мощеные калле, чтобы отличить их от немощеных. Поэтому салицада – это допотопное определение, пережившее столетия, даже когда оно больше не обозначало эту разницу, потому что за это время весь город был уложен мазеньо[106];

– рио терá[107] – засыпаный рио[108], то есть канал, ставший калле;

– фондамента (мн. число фондаменте[109]) – пешеходная набережная, то есть калле, на которой с одной стороны дома, а с другой рио; указывает на то, что грунт был укреплен с помощью свайного фундамента и каменной кладки;

– у более широкого водного пространства, на Большом канале или в акватории Сан-Марко, фондамента может называться рива;

– каналами считаются Большой канал и канал делла Джудекка, оба широкие и глубокие. Все остальные – это рио;

– обширных водных участков: акваторий, гаваней, портовых бассейнов немного;

– мосты и есть мосты, их около пятисот;

– площадь в городе одна – площадь Сан-Марко. Остальные площади называются кампо или кампьелло[110]. В память о луговом прошлом кампо между стыками бутовых плит летом пробиваются растения. Единственное не замощенное пока кампо, покрытое зеленой травкой, находится на Сан-Пьетро в Кастелло;

– дворы – это кампьелло, скрытые внутри отдельных кварталов, к ним ведет один проход, проулок – каллетта[111] или подворотня – сотопортего[112] (соттопортико) – квадратный проем между домами.

Раз уж на то пошло, еще два общих названия архитектурных сооружений и мест:

– альтана[113] – деревянная терраса, возведенная над крышей на тонких, головокружительных кирпичных опорах;

– скверо[114] – крытая судоверфь.

Теперь ты знаешь расхожие венецианские названия и готова заглянуть в энциклопедию имен собственных.

За некоторым исключением, в основном из эпохи Рисорджименто и послевоенных времен, например, виа Гарибальди, кампо Манин и кампо Надзарио Сауро, венецианская топонимика не приемлет культ личности, кроме личности святых. Есть калле и кампьелло, названные в честь аристократических родов, но в целом улицы почти никогда не называют именами знаменитых мужчин и женщин, дожей и адмиралов, путешественников и музыкантов, ученых и художников. Предпочтение отдается событиям уголовной хроники, народным обычаям, распространенным профессиям, продуктам потребления.

Запасись путеводителем с толкованием сотен эксцентричных названий калле. Так можно совсем иначе пройтись по городу. Каждая калле содержит в своем названии невероятную микроисторию. Кажется, будто читаешь «Кронака вэра»[115], напечатанную на стенах! Я не могу перечислить и резюмировать их все, как мне бы того хотелось. Уж слишком они разные и слишком красочные. Выберу всего одну историю. Это позволит мне упомянуть о нескольких ниссиоэто.

Пять веков назад рабочий зашел во время обеденного перерыва в лавку колбасника. По закону тому дозволялось готовить и продавать мясную похлебку. Рабочий уже подчищал ложкой миску сгвасето[116], тушеного варева из требухи, легких, селезенки и говяжьего хвоста под соусом. Только один кусок никак не пережевывался. Этим куском оказался палец, да еще и с ногтем. Вот куда подевались дети, пропавшие в Сан-Симеоне! Работник заявил на того, кто продал ему эту бурду, луганегера[117], то бишь колбасника Бьяджо. Колбасник во всем сознался. Его привязали к лошадиному хвосту и тащили волоком, ободрав до костей, на протяжении долгого пути от тюрьмы до мясной лавки. Здесь ему отрубили кисти. На обратном пути, чтобы не терять время, его пытали клещами. Палач в капюшоне, по слухам инкогнито живущий на калле де ла Теста[118], обезглавил его между двумя колоннами на Сан-Марко. Тело мясника расчленили и выставили на всеобщее обозрение, дабы никому неповадно было. Скорей всего, обрубки подвесили на виселицах на мосту дей Сквартай – Четвертованных, что в Толентини, как это было заведено в таких случаях. Колбасник Бьяджо Карньо, серийный убийца, стряпавший детей, вспомянут на ниссиоэто, что на рива ди Бьязио в начале Большого канала.

Вообще преобладают ниссиоэто тех калле, которые названы в честь старинных ремесленных цехов. А ниссиоэто на кампо поминают святых. В Венеции труд норовит ужаться, а вера раздаться.

Ремесла, упомянутые на венецианских калле – отголоски дофордистской экономики: калле дей Ботери (бочаров), калле дей Саонéри (мыловаров), калле дей Лавадори (мойщиков), калле дель Кальдерер (медника), калле дей Фузéри (веретенщиков), калле дей Спецьери (аптекарей и бакалейщиков).

Святые венецианских кампо – фигуры второго и третьего плана небесной аристократии: Сант-Апонал, Сан-Больдо, Сан-Базеджо, Сан-Кассáн, Сан-Джервазио, Сан-Маркуола, Сан-Панталон, Сан-Проволо, Сан-Стае, Сан-Стин, Сан-Тровазо. Шайка-лейка небожителей оттяпала себе побольше пространства. В результате богословского государственного переворота Наместника рая свергли с престола и загнали в ссылку с горних папертей в разящие трущобы, к простолюдинам из лавочников и мастеровых: Христос и Святой крест задыхаются в дюжине маловажных каллет.

Венеция забита церквями. С виду ханжеская, на деле она религиозно анархичная. Венеция поклоняется множеству больших и малых святых, она привержена взорвавшейся, рассеянной, совершенно безумной религии.

Теперь, когда ты привыкла ходить с задранной головой, берегись метеоритов. Я, конечно, имею в виду голубиный помет и не только его. После проливного дождя с домов отлетают метровые шматки влажной штукатурки. Удары града и порывы ветра во время бурь, все больше напоминающих тропические, сносят дымовые трубы. Вот несколько примеров венецианского камнепада. На Мерчерие неожиданно отвалился карниз второго этажа и угодил прямо в голову идущего на работу торговца, придавив его к земле. Целая стена на рио делла Толетта осела в воду, приоткрыв кирпичный занавес, за которым показалась супружеская пара оторопевших жильцов. Хорошо еще, что под ними в момент обрушения в этом месте канала не проплывала ни одна лодка. Кусок балкона ухнул посреди кампо Сан-Лука. От церкви Сан-Симеоне Пикколо оторвалась большая облицовочная металлическая пластина и зацепилась за венчающий карниз купола. Так и висела эта дамоклова гильотина над головами пешеходов на двадцатиметровой высоте. Тридцатикилограммовая глыба истрийского камня откололась от Дворца дожей и упала в толпу, задев маленькую девочку; осколком поранило икру немецкого туриста.

Город полнится историями про то, как на мостовую летят черепицы, куски штукатурки, внушительных размеров терракотовые вазы питéры[119], как неожиданно разрываются при ударе о землю или о черепа прохожих герани. И словно брызги разлетаются во все стороны черепки, земля, мозги, осколки, лепестки, искусственные челюсти, удобрение, глазные яблоки. В лучших своих традициях Светлейшая поощрила и узаконила этот типично городской вид спорта. На той же Мерчерие на старинном барельефе изображена коварная старушонка. Семьсот лет назад она сбросила с подоконника питéр, ступку или глиняный горшок прямо на голову знаменосца Бьямонте Тьеполо, лишив его ополчение главного символа и обеспечив провал заговора против дожа Градениго. Осенним днем я видел, как человек высунулся из окна на кампо дей Фрари. Оконная ставня держалась на одной ржавой петле, петлю сорвало, и ставня грохнулась на фондамента в нескольких сантиметрах от головы прохожего. Кто сказал, что Венеция тонет? Венеция разваливается на куски.

Градом сыплются и домашние животные, особенно кошки, сегрегированные в домах завидущих старых дев. В период случек киски отчаянно орут с карнизов, обращаясь со страстным призывом к самым удачливым из бездомных котяр. А те знай седлают подружек, иные пробуют громоздиться и по трое: один на другом, другой на третьей. Вконец измученные этим невыносимым зрелищем, домашние кошки не выдерживают. Их желание переваливает через карниз, они бросаются вниз с третьего этажа, а сердитые хозяйки ищут их по всей квартире. Через две недели кисы заявляются домой худыми, исцарапанными (у нас говорят «сцарапанными») и счастливыми.

Настал момент увековечить память чемпиона мира по прыжкам вниз всех времен и народов, легендарного хайдеггеровского кота с острова Джудекка.

Означенный кот по кличке Пуччи без малого век назад любил прикорнуть на внешнем подоконнике четвертого этажа невысокого дома, блаженно нежась, как говорится, на солнышке. Чтобы его никто не беспокоил, Пуччи выходил на балкон, вскарабкивался на карниз, оттуда запрыгивал на соседний подоконник и растягивался с наружной стороны закрытых ставень. Когда моя прабабушка открывала ставни, Пуччи неожиданно зависал в пустоте, испуганно мяукал и мгновенно принимал воздушную позу летающих белок или обезьян, имеющих перепонки для планирования. Кошки опытные каскадеры. Дворовые ребята все время приглядывали за тем окном на четвертом этаже. Всякий раз, когда Пуччи снова забирался на подоконник, они выжидали полчаса, давали коту спокойно задремать, после чего звали мою прабабку. Та высовывалась из окна, рывком открывая ставни.

Мы часто задаемся вопросом, видят ли животные сны? Мучают ли их кошмары, подобные нашим, вроде тех, что кончаются падением в пустоту? Проваливаются ли они в сны, пока те не оборвутся утешительным пробуждением на подушке? Вернемся к случаю с хайдеггеровским котом: из состояния сладостной дремы он с вытаращенными глазами переходит в состояние свободного падения. В те же годы философ Мартин Хайдеггер объяснял, что появление на свет сродни броску, падению Бытия, ныряющего во Время. Жизнь – это кот, уснувший на подоконнике. Нежданно-негаданно он просыпается, падая с четвертого этажа.

Кожа

Ты прошла по Венеции, но тебе чего-то не хватает. Хочется впитать ее, слиться с ней, стать ее частью, целиком завернуться в нее. Тебя так и подмывает броситься в воду.

Не делай этого. Нарвешься на крупный штраф и высылку из города. Ныряют туристы довольно часто. Разумеется, летом, когда стоит немилосердная жара. Две норвежские девушки ночью прыгнули в воду возле моста Трех Арок. Уже в воде они заметили, что аналогичная мысль посетила еще кое-кого: вокруг них весело плескались серые крысы.

Возле моего дома, жгучим июльским днем, я услышал громкие всплески. Трое юных канадцев поснимали майки и штаны и прыгнули с перил моста в воду. Затем они вылезли на риву и уселись выпить в баре, истекая каплями воды, спирохетами и кишечными палочками. Не знаю, как только это им пришло в голову. Вечно оно так: чужаков, увидевших что-то впервые, осеняют самые обескураживающие идеи; они содержат смесь из очевидного, запретного, бескультурного, наглого, наивного, трусливого, глупого, гениального, дерзкого. То же самое можно сказать о пижонистых туристах, которые позволяют себе фотографироваться на Сан-Марко во время особенно сильных приливов. Туристы садятся за столики кафе на площади и делают вид, словно пьют аперитив, по пояс погрузившись в ледяную воду. Все на той же площади Сан-Марко иные напяливают на себя гидрокостюм и ласты, чтобы поплавать между базиликой, колокольней и Прокурациями.

Друг рассказывал мне, что однажды летней ночью, устав ждать вапоретто, на котором должен был перебраться на другой берег, он прыгнул в канал Джудекки и пересек его вплавь.

Я никогда не окунался в воды Венеции. За ее пределами, в лагуну, – да, но в городе точно нет: здоровьем я дорожу. Зато первый из запомнившихся мне снов был кошмар; он кончался прыжком в воду: мне доверили везти коляску с моим новорожденным братом, а на мосту Пападополи не было парапетов, и я свалился в рио Ново. Венецианцам часто снится, что они падают в воду, это заметили психоаналитики.

Подростком я пережил жуткую зиму. Мы часто разгуливали с друзьями по калле и фондамента и с увлечением болтали. И бывало кто-то ни с того ни с сего толкал тебя в воду. Просто так, ради хохмы. В тот год это была такая фишка. Ты оказывался в канале в пальто и шарфе в середине января. Меня это обошло стороной.

Наши деды, наши отцы купались в акватории Сан-Марко. Утверждают, что и тогда вода была не больно чистой. Может, другими были санитарные нормы. В детстве я возвращался на вапоретто с Лидо после купания и видел, как ребята из Кастелло сигали в воду с рив и мостов, ныряли ласточкой с брикол потолще. Живи я двумя веками раньше, наблюдал бы с моста Риальто, как вечером лорд Байрон плавает себе по Большому каналу. В 1818 году он бросил вызов своему английскому другу и еще одному венецианскому пловцу: они стартовали с Лидо и одолели весь Большой канал. У Байрона ушло на это больше четырех часов, и он победил в заплыве.

Героиня новеллы Камилло Бойто «Чувство» приезжает в Венецию с мужем. Она вышла за богатого и влиятельного старика, чтобы жить обеспеченной жизнью и свободно заводить молодых любовников. Идет 1865 год, Венеция все еще под австрийским владычеством. Героине двадцать два года, ее зовут Ливия. Ее мало интересует искусство, она предпочитает узнавать город иначе – погружаясь в воду. Во время плавания на гондоле «я по локоть опускала в воду голую руку, давала намокнуть кружевным краям короткого рукава, потом наблюдала, как капли по одной падают с моих ногтей как чистейшей воды бриллианты»[120]. Итак, в середине девятнадцатого века лагуна, вероятно, была довольно чистой. Но Ливии недостаточно опускать в воду только руку. Она купается между Сан-Марко и базиликой делла Салюте: «Каждое утро я имела обыкновение посещать плавучую купальню, расположенную между садом королевского дворца и мысом Таможни. С семи до восьми я снимала на час Сирену, один из двух отсеков купальни для женщин, достаточно большой, чтобы в ней можно было немного поплавать. Моя служанка приходила раздеть и одеть меня, и, поскольку никто из посторонних не мог туда войти, я не утруждала себя и не надевала купального костюма». Ливия плавает нагишом в самом центре города. Из всех встречавшихся мне людей и персонажей она – единственная, кто познал Венецию и насладился ею в полной мере. Она заслуживает еще одной страницы цитаты: «О, как прекрасна изумрудная прозрачность воды, в которой я видела мои плавно покачивающиеся формы до кончиков маленьких ступней! Крошечная серебристая рыбка вилась вокруг меня. Я плавала по всей длине Сирены, била по воде руками до тех пор, пока белоснежная пена не покрывала прозрачную зелень, я вытягивалась на спине, позволяя намокать моим длинным волосам, и пыталась остаться на плаву неподвижно; я брызгала водой на служанку, убегавшую подальше, и смеялась как ребенок. Множество отверстий ниже уровня воды позволяли воде свободно входить и выходить, а плохо пригнанные стены давали возможность, приложив глаз, увидеть сквозь щель то, что было снаружи: красную колокольню Сан-Джорджо, линию лагуны, по которой быстро бежали лодки, небольшой кусок военной купальни, которая покачивалась недалеко от моей Сирены».

Этот рукотворный бассейн представляет собой плавающий короб; он закрыт красно-голубым шатром; стенки и дно деревянные; но между досками проделаны большие отверстия. Однажды утром через эти проемы проплыл под водой в бассейн Сирены красавец Ремиджио. Так начинается история их любви, в «прозрачной зелени» Венеции, в «изумрудной прозрачности воды».

В наши дни в полдень первого января разудалые шестидесятилетние моржи окунаются на Лидо в ледяную морскую воду перед телекамерами, чтобы растормошить сонные новогодние теленовости. Но это происходит на той стороне, в открытом море, на берегу Адриатики. На этой стороне Лидо еще полвека назад проводились тренировки и соревнования по плаванию в таких выгородках, которые назывались «бассейнами»: в действительности это были простые прямоугольники, огороженные в воде лагуны, на Дзаттере и возле железнодорожного вокзала.

В конце XIX века воды каналов казались Ги де Мопассану «мерзостными»; он писал, что по вине каких-то шутников-инженеров, венецианцы вынуждены плавать по своим же сточным канавам.

Кому верить? Была ли вода когда-то чище? Станет ли она чище?

Весной 2020 года, во время самоизоляции, связанной с противодействием распространению вируса COVID-19, снимки каналов Венеции, вновь ставших прозрачными, обошли весь мир. Для многих они стали символом экологического искупления. Значит, изменение курса возможно. На самом деле вода стала прозрачной, потому что стало курсировать меньше моторных судов. Их гребные винты взбалтывают грязь, осевшую на дне каналов, частицы грязи остаются во взвешенном состоянии и мутят воду. Ты останавливаешься понаблюдать за проплывающими мимо моторками. Они вздымают клубящиеся подводные массы в каналах, меловые кучево-дождевые облака, погруженные в солоноватую зеленцу, пытаются имитировать образование облаков на небе.

Тебе хочется почувствовать Венецию на себе, на своей коже. Почувствовать ее своей. Но чья она, Венеция? Кому она принадлежит? Тому, кто побывал в ней день-другой? Кто приезжает сюда на работу? Местным жителям? Всем и никому?

Если ты проведешь в городе несколько дней, то познакомишься с отдельными категориями венецианцев. Это не социологические категории, а внутренние.