Венеция – это рыба. Новый путеводитель

Аристократ. Хотя он отнюдь не знатен и родился в простой семье, будучи венецианцем, он убежден, что выше всех остальных, в частности выше всех жителей Венето только потому, что живет в Венеции. И как истинные аристократы, он приобрел это превосходство не за счет личных заслуг. Он получил его по наследству от своих предков. Они, надо отметить, основали город не для того, чтобы спастись от варваров, как ошибочно утверждают историки, а чтобы держаться подальше от венетийцев, которых он терпеть не может. Они слишком грубые, слишком пошлые – такая треш-версия венецианцев. В его глазах блещет искорка. Она словно говорит: «Ничего не поделаешь, так уж вышло, ты не виноват, что неполноценен». Он неотразимо обаятелен, но лишь на какое-то время, пока не становится отталкивающим. Даже когда он внушает трепет, возникает ощущение, что это самозванец. Совсем как настоящие аристократы.

Привилегированный. Он должен постоянно доказывать, что стоит больше жителей любого другого города. Его считают приспособленцем, паразитом, эксплуататором ископаемой славы. Он никогда не сможет быть достойным города, в котором живет, если только не построит лучший, что весьма маловероятно. Его комплекс вины будит в нем добрые намерения, которые неотделимы от досады: «Я не смогу построить новую Венецию, так хотя бы попытаюсь сохранить эту. Я докажу, что без меня она погибнет. Я унижу этот город, вечно подавлявший мою ничтожность своим величием, и тем самым спасу его».

Меланхолик. Его удел – сохранять, защищать уже существующее, не имея возможности добавить что-то свое к тому, что уже есть. Мало того, он знает, что и это обречено на упадок, поскольку город хрупок, и рано или поздно сгниет, рассыплется, рухнет. Он не в состоянии наслаждаться тем, что открывается его взору, ведь его телодвижение не касается того, что перед ним: он постоянно осознает его бренность. Поэтому его взгляд видит призраки, только призраки. Даже когда он устремлен на тебя, он смотрит как бы сквозь пелену, полупрозрачные занавески. Он пронзает стены, потому что для него они уже рухнули. Он заставляет почувствовать себя смертным и вызывает прилив жизненных сил, неудержимое желание получать наслаждение.

Ироничный. Он прекрасно осознает свою неадекватность. Что бы он ни делал и ни говорил, он никогда не сможет сравниться с тем, что его окружает. Венеция всегда будет превосходить его. В то же время, что бы он ни делал или говорил, он несет с собой то, что его окружает (Венецию). Он выражается отрывочно, намекая при этом на целое (Венецию). Поэтому он избавлен от необходимости произносить высокопарные слова или совершать многозначительные поступки. Об этом позаботится фон, этим займется сам город. Так что он может предаваться остроумным суждениям, то есть измерению несоразмерности себя и Венеции. Это не вызывает у него мучений, это его развлекает. В отличие от жителей Венето, он не страдает комплексом непорочности. Он своеволен, потому что город предоставляет ему свободу служить хоть лакомой приправой, хоть усилителем вкуса: ему не нужно готовить и подавать блюдо, обед готов, Венеция уже подана к столу, осталось только присыпать ее остроумными специями.

Открытый. Он подставляет лицо взглядам десятков разных культур, тысяч глаз, которые буквально вылепливают его внешность. Его кожа – результат миллионов взглядов, и все они обращены на него с разных антропологических точек зрения. Его лицо воплощает не личность (изнутри наружу), но воздействие, сумму неосязаемого давления (извне внутрь): это лицо, ограненное глазами, придавшими ему форму, словно бесконечная косметическая операция, где скальпели – это взгляды. Эта глиняная статуя еще свежая, ее непрестанно моделируют американские, немецкие, русские, индийские, китайские взгляды. Кожа ее лица влажная, и дело не в земноводных выделениях грязевых лагунных отложений, а в том, что ее постоянно замешивают на глазных каплях миллионов туристов. Его можно назвать и космополитом, и не потому, что он живет во всем мире, а потому, что весь мир живет в нем. Его взор густо усеян всеми приставшими к нему крапинками. Порой он тяжел и глубок, порой прозрачен, крайне легок, лишен собственной индивидуальности, поскольку должен вмещать в себя одну за другой все индивидуальности, проходящие перед ним.

Выживший. Он считает себя вымирающим видом. Жителей города насчитывается несколько десятков тысяч, их все меньше и меньше. Это приводит его в трепет, он считает себя ценным, поскольку становится раритетом. Пусть город опустеет! Пусть число жителей сократится до нескольких сотен! Тогда он станет еще незауряднее. Если ты чужак, он смотрит на тебя так, будто обязательно должен тебя заинтересовать, даже пленить, будучи венецианцем. Если ты венецианец, то для него ты скорее конкурент, чем сообщник, доля процента, снижающая его статистическую ценность. Он желает, чтобы ты исчез, не важно, будет ли это отъезд или кончина, лишь бы ты убрался с его пути, оставив его Единственным Настоящим Венецианцем.

Настоящий. Всего этого он не осознает. Он говорит только на диалекте; итальянский для него иностранный. Он на нем так – балакает, перетирает, мельчит. Его кожа – это фрагмент города, потому что он и есть город, он входит в него, он – часть его, как часть стены, камня, или, скорее, статуи. Да, он – живая статуя, и как таковая, в качестве статуи, происходит из глубин прошлого, хотя сам целиком на поверхности, в неведении о себе, потому что материал, из которого сделана его статуарная внутренность – такой же, как и его кожа. А его кожа – это часть сценографии, ее живая часть. Он словно вырезанный из фона контур: тот ходит, говорит и весело поглядывает на тебя.

А я? Что я чувствую по отношению к перечисленным типажам? Я узнаю себя во всех этих категориях и не узнаю ни в одной.

Последний раз я переезжал несколько лет назад. Я поселился в этой квартире на четвертом этаже напротив канала. Стояло серое февральское утро, небо было того же того же цвета, что и мостовая. Грузчики прибыли на широкой тяжеловесной барке. Они выгрузили мебель на риву и доставили ее наверх с помощью подъемника. Закрепили на земле телескопический пандус, такой вертикальный рельс, который используется, когда в доме нет лифтов или достаточно широких лестничных проемов для габаритных грузов. Книжные шкафы, кроватные каркасы, все предметы обстановки были размещены на платформе, прикрепленной к рельсу. Платформа поднималась, медленно покачиваясь. В дом мебель внесли через окна. Грузчики подняли ее, расставили по комнатам и собрали за несколько часов. В конце дня, после их ухода, я взглянул на обступавшие меня стены. Я возбужденно переходил из комнаты в комнату: «Отныне мы будем здесь есть, спать, просыпаться! Мы будем просыпаться здесь!» Я спустился купить бутылку просекко, чтобы обмыть переезд. Когда я открыл дверь подъезда и вышел на улицу, то увидел мужчину и женщину, которые тоже закрывали узкую дверь соседнего с нашим подъезда. «Мои новые соседи!» – взволнованно подумал я. Я вступал в новую полосу жизни. Шагнув вперед, я приостановил их с радостной улыбкой, представился и сказал: «Надеюсь, грузчики вас не побеспокоили».

Мужчина и женщина с любопытством посмотрели на меня.

«С сегодняшнего дня я живу здесь!» – объяснил я.

Они переглянулись. «Простите?» – сказали они. Они говорили по-английски.

Только тогда я понял, что это туристы. Наверное, снимают квартиру, остановились на несколько дней в соседнем доме.

Казалось бы, недоразумение. Но нет: я правильно сделал, что представился в качестве аутсайдера по отношению к ним. Сам того не ведая, я поступил самым уместным образом, ближе всего подошел к истине. Настоящими жителями этого квартала были они, пусть даже они проведут в Венеции лишь один уик-энд за всю свою жизнь.

Я живу рядом с туристами. Я не просто встречаю иностранцев на улице. Туристы – мои соседи по дому. Я живу здесь постоянно, я всегда один и тот же. Они вечно меняются, они никогда не бывают одинаковыми. Мое постоянство соседствует с их изменчивостью. Жизнь распорядилась так, что я нахожусь рядом с безостановочно чередующимися людьми. Я живу в обстановке непрерывных перемен. Я питаю иллюзии, будто укоренился в Бытии, а сам лишь квартирант Cтановления.

Значит, Венецию действительно населяют одни туристы? Посмотри на них. Они приезжают, бродят по городу, едят, покупают следствия того, чего сами же являются причиной, сталкиваются с затвердевшим отражением самих себя. Повсюду множатся рестораны, бары, отели, владельцы съемных квартир, магазины безделушек и контрафактных сувениров, существующих только потому, что существуют туристы. Они с Венецией отражаются друг в друге как в зеркале. Вот такая поверхностная экономика, словно из всего тела Венеции только кожа является жизнеспособной и здоровой. Вследствие этого притупляется и венецианская смекалка: зачем ломать голову над новыми продуктами и услугами, если достаточно продавать бутерброды, и деньги сами поплывут тебе в карман?

Город выбрался на поверхность, полностью осев на эпидермисе. Это не новое явление. Как ты уже видела, перемены уходят корнями в семнадцатый и восемнадцатый века. Венеция перебирается от мышц к коже, целиком вылезает наружу и продает свою наружность; мало-помалу она становится чистым образом.

Развлечения, зрелища, удовольствия. Этот город одним из первых в Европе ввел моду на кофе. Здесь впервые частные предприниматели стали взимать плату за посещение оперы, «Андромеды», в театре Сан-Кассиано. В начале XVIII века Вивальди и другие композиторы сочиняли оперы, действие которых происходило в Греции и античном Риме, в Мексике времен ацтеков, в сказочных царствах Востока; оперы о средневековых рыцарях. Развлечения устраивались на любой вкус. Открывались общественные игорные залы для поддержания государственной казны. Изысканные ресторации, театр, опера, публичные дома, музыкальные школы при сиротских приютах, где лучшие композиторы работали для самых искусных оркестров того времени. Продавались дорогие товары, шелка, роскошные ремесленные изделия. Помимо этого, как я уже говорил, период карнавала служил не только для поддержания праздничного настроя венецианцев; он привлекал богатых иностранцев, побуждал их входить в издержки, устраивать приемы и вечеринки, а при желании – играть в азартные игры и увеселяться инкогнито, транжирясь под личиной маски, оставляя в городе как можно больше денег.

Иностранные путешественники возвращались домой с картинами и гравюрами, изображавшими город, не только ведутами и пейзажами, но и парадными портретами его правителей. Они покупали живописные ракурсы и панорамы, а также сцены, на которых политические ритуалы, дожеские процессии были уже не грозной демонстрацией силы, а безобидными парадами, экзотическими обычаями старой ослабевшей державы. Такие можно было повесить среди прочих сувениров, между гравюрой с татуированным аборигеном и вещицей в стиле шинуазри. В XVIII веке Венеция больше никого не пугает, это эксцентричная диковинка, «прелестная нелепость», словами Вольтера.

Каналетто предвосхитил появление плаката и открытки. Венеция продает собственный образ. Постепенно город привыкает к тому, что не выражает что-то новое, что-то отличное от себя: он вольготно устроился на своем названии. Город понимает, что одного слова «Венеция» достаточно, чтобы произвести впечатление. Не стоит придумывать другие слова, новые фразы, темы, образы, предложения. Довольно повторять до изнеможения: «Венеция, Венеция, Венеция». Мир это устраивает. Тебя слушают заворожённо.

Соблазн жить на ренту велик, и Венеция поддается ему, становясь своей противоположностью, источником новизны и авангарда. Под конец XIX века она изобретает биеннале современного искусства, а в 1930-е годы – кинофестиваль, даже Международный фестиваль киноискусства, который официально установил, что кино – тоже искусство.

Столетие назад Первая мировая война прервала поток туристов, разорила местные фабрики; в течение нескольких месяцев в городе царил голод. Тогда горожане занялись самокритикой и поняли, что слишком многое исходило из единственного источника дохода – «индустрии пришлых». Так они ее и называли в те годы на митингах и в газетах. «Индустрия пришлых» – крайне сочное выражение: ты словно видишь, как пресс-формы штампуют туристов из плоти и крови, одного за другим, и укладывают их на конвейерные ленты. В то время вопрос заключался в том, как бороться с внезапно наступившей бедностью. Тогда венецианские капиталисты, политики-консерваторы и социалисты решили сделать ставку на тяжелую промышленность, построив на краю лагуны огромные фабрики, верфи, нефтеперерабатывающие и химические заводы. Этот период длился менее века и завершился благодаря глобальному переустройству экономики. Остались крупные верфи и действующие порты. Они нарушают равновесие лагуны, а значит, в долгосрочной перспективе уничтожат и Венецию во имя нескольких тысяч рабочих мест. Тем временем, город снова начал максимально раскручивать «индустрию пришлых». Теперь она последовательно реализуется в полном объеме, заменяя самих венецианцев на пришлых: в домах, магазинах, на предприятиях.

Вот уже почти четыре столетия Венеция являет собой опередившую время смесь Лас-Вегаса, Бродвея и Диснейленда. И Помпеи. Венеция изобрела общество развлечений. Чтобы спастись, она утратила себя. А утратив себя, спаслась. Чтобы выжить, она начала исполнять роль самой себя, продавать себя, предлагать представление о самой себе: сцену, образ, развлечения, культуру. Туризм.

Но и до Маргеры у Венеции была промышленность, и отчасти есть до сих пор. У Венеции были мышцы, поджелудочная железа, почки, печень, а не только кожа. Со времен Средневековья здесь были стекловаренные печи и верфи. Затем, в ХIX веке, появились литейные заводы, мельницы, хлопчатобумажные фабрики, часовые заводы, пивоварни, хлопковые и табачные фабрики. Калле, по которой я гонял в детстве на велосипеде, называется Литейная, потому что именно там находились литейные заводы Невилла. Их основал шведский промышленник в середине XIX века. Они проходили от Рио делле Мунегете до церкви Сан-Рокко, включая дом, где я вырос. Заводы были с два футбольных поля. Они стояли на земле, где располагался манеж. Кажется, будто проводишь раскопки во времени: верхний слой – детские велосипедные гонялки, ниже – литейные заводы, еще ниже – лошади. Двигаться по поверхности Венеции все равно что вскрывать слои эпидермиса, напластования панцирей, отложения оболочек, как личных, так и исторических. Кожа стен тоже таит в себе сюрпризы. Летом 2020 года часть византийских мозаик базилики на Торчелло была снята для реставрации. Археологи не могли поверить своим глазам: свет увидели каролингские фрески. Историю зарождения города нужно переписывать.

Теперешняя Венеция никогда не бывает всей. Не потому только, что в настоящий момент ты видишь прежде всего ее прошлое, а сегодняшний день состоит в упрямом продолжении вчерашнего дня. Критическая точка – это будущее. Мы должны передать город тем, кто придет после нас, его нельзя извести, нельзя насладиться им всецело. Те, кто намерен просто-напросто попользоваться им, не понимают этого. Такие люди принадлежат к негодной части человечества. Зачастую это жадные и слепые люди. Но их надо понять: в конце концов, они лишь стремятся взять от жизни как можно больше, как и весь остальной мир.

Однако жить в Венеции означает преуменьшить свое настоящее. Освободить место для прошлого, позволить ему занять бόльшую часть сцены, а также уступить место будущему, согласиться на роль передатчиков, съемщиком жилья, очередных жильцов, даже если вы там родились и выросли.

Время, которое мы проживаем в Венеции, напоминает банковский кредит. Оно в большом долгу перед будущим и должно выплачивать ему проценты. Значительная часть венецианского настоящего уходит на заботу о прошлом, на его восстановление, а также о будущем, которому это прошлое нужно передать нетронутым настолько, насколько это возможно. Не знаю, сколько людей согласились бы жить на таких условиях.

Что предлагает Венеция взамен? Ни с чем не сравнимое качество жизни и много-много красоты. Вернее, жеманной версии красоты. Венеция приторна и без лавок с побрякушками и сувенирным хламом; не столько сама по себе, сколько из-за риторики, которую вызывает у приезжих: «Какое чудо! Какое очарование! Какое великолепие!». Это мировая столица китча.

Я только что рассказал тебе об исторических и экономических причинах строительства порта Маргера. Я не сказал всей правды. Промышленная зона создана по более веской причине. До того как был построен нефтехимический комбинат, солнце заходило на чистом горизонте, рядом с Монселиче и Эуганскими холмами. В течение почти столетия оно садится среди труб, клубов дыма, подъемных кранов и силуэта черной радуги – большого полукруга этиленовых трубопроводов. Наступает полдень, затем вечер. Солнце садится, становится оранжевого цвета, постепенно краснеет и плавится, растекаясь по небу липким розовато-лиловый сиропом. Нефтеперегонные заводы химически нейтрализуют его. Дымовые трубы протыкают раздувшийся шар. Мохнатая грядка заводов прорастает на просторах романтики. Маргера была построена в качестве противоядия от китча венецианского заката.

Иногда ясные дни противостоят грубой безвкусице панорамы. Утренней порой Венеция бывает похожа на альпийскую деревню. Ночная гроза омыла воздух, бора смела пыль, витающую в атмосфере, колокольни и купола высятся у подножия Доломитовых Альп. С берега лагуны на Лидо можно различить горные контуры и вершины: Чимон делла Пала, Пала ди Сан-Мартино и Фрадуста над колокольней Сан-Марко, Крода Гранда над Базиликой, гору Аньер над Санта-Мария-Формоза.

Ты испытываешь аллергию на любой китч. У тебя мурашки бегут по коже, когда ты видишь, как кто-то покупает карнавальную маску с каймой из золоченого кружева, или выглядывает из вапоретто, чтобы сфотографировать палаццо Барбариго, покрытый фальшмозаикой конца XIX века. На душе выпадает эритема, крапивница, сыпь. Так и хочется провалиться, отмежеваться от человечества, найти какое-нибудь укромное местечко за пределами мира. Ты возвращаешься поздно вечером, после полуночи, и видишь, как что-то прошмыгнуло по мостовой. Это крысы уносятся прочь, заслышав твои шаги. Они юркают в нижний проем подъездной двери или с перепугу ныряют в воду. Некоторым удается протиснуться в люк уличного водостока и исчезнуть под домами. Это может стать решением проблемы. Разве древние христиане не прятались в катакомбах? Но венецианцы не могут перебраться под землю. В городе нет подвалов, подземелий, туннелей под улицами. Есть несколько склепов, неглубоких и наполовину затопленных водой. Нет подземных убежищ. Венеция построена на грязи, сваях и дощатых настилах; настоящего фундамента нет, она опирается на поверхность. У нее нет бессознательного, она вся снаружи, вся вовне, вся кожа. Ей негде спрятаться, чтобы сохранить более подлинную сущность, чем та, которая выходит на поверхность. Вcе внутреннее содержание на виду; реальность – это лицо, фасад, эпидермис.

Кто является действующим чемпионом мира по борьбе с венецианским китчем? Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер. Что до меня, так он понял все. Он сражался с риторикой красоты, используя оружие возвышенного.

Возвышенное – это не красота. Это видение чего-то грандиозного, что завораживает и пугает. Это не изящество и очарование, а притягательность и ужас – вот что такое возвышенное. Всю жизнь Тёрнер писал грозовые тучи, давящие на пейзаж, альпийские ущелья и снежные бури, разрушительную мощь сходящей лавины, морские тайфуны, штормовые волны с недосягаемым берегом на горизонте, кораблекрушения. Карфаген, ослепленный солнцем в контровом свете. Град и пламя, обрушившиеся на Египет фараона. Грохочущую вспышку Везувия. Лондон, пожираемый пламенем до небес. Трафальгарскую битву. Смерть, запрокинувшуюся на бледном коне. Сумерки в вечер всемирного потопа. Все очарование, весь ужас возвышенного.

Останавливаясь здесь, он запечатлевал Венецию на многочисленных акварелях и картинах маслом. Среди них есть и такие, на которых город едва угадывается.

Большое белое сияние застилает холст. За толщей света, закрашенная мазками кисти, вырисовывается Санта-Мария делла Салюте. Ее купол сведен до намека, блеклый рисунок в размытых очертаниях Большого канала. Это не сонный туман. Это рассеивается Венеция. Она удаляется с поверхности картины, снова впитывается ее кожей.

Так же как он смотрел в глаза цунами, небесным катастрофам, земным бедствиям, в Венеции Тёрнер увидел бездну будущего. Город падет, но его дворцы не рухнут вертикально сверху вниз – их засосет горизонт в точке убыли бесконечности. Эта бездна низвергается не в пространстве, а во времени. Венеция возвышенна, она завораживает и пугает, потому что ей суждено расcеяться.

Книги

Даже краткая библиография по Венеции заняла бы десятки страниц. Я перечислю несколько книг, имеющих отношение к каждой главе этой непродолжительной телесно-чувственной прогулки. Они лучше меня объяснят тебе все то, о чем я не сумел написать. Приведу и названия книг, упомянутых мимоходом.

Книга Франко Манкузо «Венеция – это город»[121] незаменима для ознакомления с критериями и методами, использованными при создании венецианской архитектуры, и в целом с ее градостроительным развитием (Corte del Fontego Editore, 2009; существует ее прекрасное французское издание с сотнями иллюстраций: Éditions de la revue Conférence, 2015).

Еще одна обязательная книга – «Стихии Венеции» Джулии Фоскари[122] (Lars Müller Publishers, 2014); настоящее пиршество иллюстраций, схем, архитектурных проспектов, сводных таблиц и графиков, позволяющих овладеть градостроительной грамматикой города.

Рыбообразная форма города видна не только на картах. После исторического фотоснимка в масштабе 1:1500 «Венеция: Форма Города»[123] (Comune di Venezia e Marsilio, 1985), вышел сборник аэрофотоснимков «Венеция: вид сверху»[124] Армандо Даль Фаббро, Марии Джулии Монтессори и Риккарды Кантарелли (Jaca Book, 2014).

Абсолютно лучшим путеводителем по Венеции является классический «Венеция и ее эстуарий» Джулио Лоренцетти[125] (Edizioni Lint, 1994). Он датируется 1926 годом и дополнен спустя сорок лет. Путеводитель не дополнялся новейшими данными, но остается основополагающим.

Стал уже современной классикой «Корто Сконто. Путеводитель Корто Мальтезе по скрытой Венеции», Хьюго Пратта, Гвидо Фуги, Леле Вианелло[126] (Rizzoli, 2009).

«Венеция живет. Из настоящего в будущее и обратно» Анджелы Веттезе[127] показывает, что город – это не только реликвия (il Mulino, 2017).

Чтобы понять, как лучше провести имеющееся у тебя время, читай «В Венеции ходят гуськом. Инструкция по эксплуатации для города» Фабрицио Бергера[128] (Tostapane Edizioni, 2019).

Чтобы узнать молодость, старость и все чудеса Светлейшей, доверься «Истории Венеции» Фредерика Ч. Лейна[129] (Einaudi, 1978). Или «Республике Льва. История Венеции» Альвизе Дзордзи[130] (Bompiani, 2001) и «Истории Республики Венеция. Светлейшая от зарождения до падения» Риккардо Калимани[131] (Mondadori, 2019); он же написал «Историю венецианского гетто. 1516–2016»[132] (Mondadori, 2016). Отлично изложенную «Краткую историю Венеции» Герардо Орталли и Джованни Скарабелло[133] (Pacini Editore, 1990). Критическое переосмысление исторических источников вносит поправку во многие расхожие представления о городе и дано в книге «Венеция триумфальная, горизонты мифа» Элизабет Крузе-Паван[134] (Venise triomphante, les horizons d’un mythe, 1999; Einaudi, 2001). Алессандро Марцо Маньо сосредоточился на переломном десятилетии Светлейшей Республики в книге «Блестящая. Венеция 1499–1509»[135] (Laterza, 2019).

В последние годы в лагуне сделано множество археологических находок, переписывающих историю возникновения города. На острове Торчелло раскопками руководит археолог Диего Калаон. Раскопки продолжают преподносить сюрпризы. Его красочный рассказ с большим количеством иллюстраций можно найти в книге «Когда Торчелло был обитаем»[136] (Regione del Veneto, 2013). Можно также положиться на классику: «Венеция. Рождение города» Серджио Беттини[137] (1978; переиздано Neri Pozza в 2006) и монументальный труд «Венеция. Истоки» Владимиро Дориго[138] (Electa, 1983). Краткое изложение можно найти в книге «Под Венецией» Луиджи Фоццати[139] (Corte del Fontego Editore, 2011). «Античная Альтина. От венетов к Венеции» под редакцией Маргериты Тирелли[140] представляет находки из археологического музея Альтино (Marsilio, 2011).

Роман Богумила Грабала про мальчика-гвоздефила называется «Я обслуживал английского короля»[141] (Edizioni e/o, 1986).

Сведения о подводной забивке свай я позаимствовал в блестящих книгах Паоло Барбаро, великолепного писателя-инженера, чья поэтическая сила преумножена техническими знаниями: «Венецианский календарь» (La Stampa, 1990), «Последние острова» (Marsilio, 1991), «Венеция, год счастливого моря» (il Mulino, 1995) и «Венеция. Обретение города»[142] (Marsilio, 1998).

Ступни

В «Сентиментальном путеводителе по Венеции»[143] (1942; Passigli, 2009) Диего Валери тоже советовал гулять по городу наугад: «Бродить по калле и кампо без всякого заданного маршрута, быть может, и есть наибольшее удовольствие, которое можно получить в Венеции».

Шауль Басси и Альберто Тозо Феи совершили путешествие по Венеции глазами Уильяма Шекспира, опираясь на отрывки из «Отелло» и «Венецианского купца». Отрывки заставляют задуматься, действительно ли великий английский драматург побывал здесь. «Шекспир в Венеции. Места, герои и чары города на сцене»[144] (Elzeviro, 2007).

Маурицио Дианезе – журналист и прозаик, автор многочисленных исследований, посвященных преступному миру Венето. «В гнезде сорок-воровок»[145] – подробно документированный роман, вдохновленный криминальной хроникой о местных мафиозных группировках и незаконном управлении транспортом в туристическом терминале Тронкетто (Milieu Edizioni, 2017).

Французский господин, на всю жизнь сохранивший ощущение легкой неровности венецианских полов, – это, разумеется, Марсель Пруст в последнем томе «Поисков утраченного времени» (Le temps retrouvé, 1927).

«Растворимая рыба» – название книги Андрэ Бретона (Poisson soluble, 1924)

Ноги

Комедия Карло Гольдони «Кампьелло» написана в 1756 году, «Кухарки» – в 1755 году.

Цитата о куполах собора Св. Марка взята из книги Джона Рёскина «Камни Венеции» (The Stones of Venice, 1851–1853).

О пытке надеждой рассказано в одном из «Новых жестоких рассказов» Вилье де Лиль-Адама (Nouveaux contes cruels, 1888).

Иосиф Бродский в «Набережной неисцелимых»[146] (Adelphi, 1991) был поражен ловкой эквилибристикой ног, которую демонстрируешь, стоя на гондоле.

Тайны лагунной экосистемы изложены в книге «Лагуна Венеции» под ред. Джованни Каньято, Эудженио Турри, Микеле Дзанетти[147] (Cierre Edizioni, 1995; новое издание, 2017), а также в книге «Лагуна» под ред. Антонио Джордани Соика[148] (Corbo e Fiore, 1992). Кроме того, есть и «Путеводитель по природе в венецианской лагуне» Джампаоло Ралло[149] (Franco Muzzio Editore, 1996).

В конце 1970-х годов Маурицио и Джорджио Кровато, обойдя всю лагуну на веслах, провели опрос, результатом которого стала памятная фотовыставка и книга «Заброшенные острова Венецианской лагуны»[150] (San Marco Press, 2008).

На островах лагуны написаны прекрасные романы, повествующие о событиях тех лет. Например, «Последние уроки» Джованни Монтанаро[151]; действие романа происходит на острове Сант-Эразмо (Feltrinelli, 2019); «Погружение» Сандро Фрицьеро[152]; в этой книге узнается остров Пеллестрина (Fazi, 2020). Крайне наглядное изображение иногородних студентов в Венеции дает Марилия Маццео в «Высокой воде»[153] (Theoria, 1998; Collirio, 2015). Если же тебе нравятся исторические романы, заставляющие пофантазировать о том, какой была Венеция и лагуна в недокументированные эпохи, то Роберто Тирабоски написал увлекательные романы, действие которых происходит в начале XII века: Глазной камень, Венетия 1106 от Р.Х. (Edizioni e/o, 2015); «Лавка аптекаря». Венетия 1118 г. От Р. Х. (е/о, 2016); «Ангел илистого моря». Венетия 1119 года от Р.Х.[154] (е/о, 2018).

Изабелла Панфидо составила впечатляющую карту «Лагунария»[155], собрав легенды и истории больших и малых, известных и неизвестных островов (Santi Quaranta, 2016).

Книги о лодках: Джильберто Пенцо «Венецианские лодки»[156] (Libreria Editrice Il Leggio, 2006); Карло Донателли «Гондола»[157] (Arsenale, 1994); Алессандро Марцо Маньо «Венецианская телега. История гондолы».[158] (Mare di Carta, 2011).

Рассказ Примо Леви называется «К вопросу о Кентавре»[159]; из книги «Естественные истории» (Einaudi, 1966).

Способ ловли и разведения рыбы, а также охоты в бочках описан и проиллюстрирован в книге «Мелководные венецианские лагуны. Природа, история и традиции рыболовных лагун в Венеции и Каорле»[160] (Cicero Editore, 2009).

В книге «Венеция – это лагуна» Роберто Ферруччи[161] выражает всеобщее смятение по поводу круизных лайнеров, проходящих по городским каналам (Helvetia Editrice, 2019).

Общее описание причин полноводья, а также различных проектов по защите города содержится в книге «Куда летят львы» Джанфранко Беттина[162] (Garzanti, 1991), а также в популярных брошюрах, выпущенных издательством Corte del Fontego: Паоло Пураццоли, «Мера воды» (2011); Эдоардо Сальцано, «Венецианская лагуна» (2011); Джаннандреа Менчини, «Остановить волну» (2011); Россана Серандрей Барберо и Сандра Донничи, «Возрасты лагуны» (2013); Лидия Ферсуох, «Уберечь лагуну» (2013); Лоренцо Бонометто, «Дыхание лагуны» (2014); Россана Серандрей Барберо и Сандра Донничи, «В поисках отмелей» (2014)[163].

В этой книге я не стал затрагивать проблему Mo.S.E.[164] (Modulo Sperimentale Elettromeccanico – Экспериментального электромеханического модуля) – системы мобильных шлюзов, установленных на переходах между лагуной и Адриатическим морем для защиты города от «высокой воды». Это запутанная и мучительная история, вызывающая гнев и чувство бессилия. Капитализм, бюрократия и политика подавили всякое несогласие и встречную инициативу. Возможно, система и будет работать, но пока она навсегда изменила состояние морского дна и природную среду, а также стала причиной одного из самых серьезных скандалов в истории Итальянской республики. В 2014 г. в нем оказались замешаны политики, предприниматели, юристы, бывший генерал налоговой полиции, осужденные за коррупцию, незаконное финансирование и ряд других преступлений. Историю всего этого можно прочитать в книге Джорджо Барбьери и Франческо Джавацци «Спасение Венеции. Моисей. 50 лет простоя и расточительства» (Rizzoli, 2020); в книге Джованни Бенцони и Сальваторе Скальоне «Под знаком Моисея» (La Toletta Edizioni, 2020); в книге Луиджи Д’Альпаос «SOS Лагуна. Спасем Венецию и ее лагуну от алчных стяжателей и бездушных технарей и политиков» (Mare di Carta, 2019); и в брошюре Лидии Ферсуох «С закрытым ртом. Занавес над Моисеем» (Corte del Fontego Editore, 2014). Джованни Монтанаро написал повесть, вдохновленный бурным полноводьем 12 ноября 2019 года «Венецианский букинист»[165] (Feltrinelli, 2020).

Об истории симбиоза города и лагуны Пьеро Бевилаква написал книгу «Венеция и вода. Планетарная метафора»[166] (Donzelli, 2000).

Сердце

В предыдущем издании этой книги я приводил нижеследующие ссылки для цитат в начале главы.

Полемика между Тадеушем Жулавским и Исааком Абрахамовичем опубликована в 33-м номере журнала «Pàthema», июнь 1997, год издания XVII.

Интервью с Оскаром Крикштейном вышло в 48-м номере американского ежемесячного издания «SuperMuscle», апрель 1997 (перевод мой).

Стихотворение без названия Костанцы Фенегони Варотти взято из сборника «Неопалимая лагуна» (Edizioni del Crepuscolo; благодарю автора за любезное разрешение на публикацию)[167].

Автобиография Гари Флетчера «Теплый синтез» опубликована в Италии издательством Scientifica Farolfi[168].

Все это фейк. Отрывки – апокриф. Сочинил их я. Кто-то на это купился, даже ученые, академические филологи, упоминавшие в своих университетских рефератах Костанцу Фенегони Варотти, как реально существующую поэтессу. Дорогую Костанцу! Призрак моего литературного пантеона.

Строка Андреа Дзандзотто взята из стихотворения «Теперь уже» в сборнике «Позади пейзажа» (1951; Meridiani, Mondadori, 1999)[169].

Антонио Манно расшифровал все капители Дворца дожей в книге «Поэма времени. Капители Дворца дожей в Венеции. История и иконография»[170] (Canal e Stamperia editrice, 1999).

Руки

Витторио Джирарди в статье «„Кошары“ и производство селитры в Светлейшей Республике»[171] («Гоплологические тетради», Circolo Culturale ‘Armigeri del Piave, 7, 1998) рассказал о самоуправстве в отношении крестьян, стены домов которых обдирали добытчики селитры.

Монографические исследования, посвященные разновидностям лагунных уключин: Джильберто Пенцо, «Уключины: весла и гребля по-венетийски»[172] (Libreria Editrice Il Leggio, 2002); «Уключины», под ред. Саверио Пастора[173] (Cierre Edizioni, 2012).

Джорджо и Маурицио Кровато провели обзор всех регат, проводимых в городе и его окрестностях, в книге «Венеция – это регата. Путеводитель по гребным соревнованиям в лагуне и за ее пределами» (San Marco Press, 2014); она следует за книгой «Регаты и участники регаты. История гребли и истории о гребле в Венеции»[174] (Marsilio, 2004).

Биографическую справку о Елене Лукреции Корнаро-Пископия, первой в мире женщине, закончившей университет, можно найти в книге Руджеро Руголо «Легенда о Элене»[175] (Corte del Fontego Editore, 2013).

«El gondolier (Pope! Oeh!)» – популярная в Венеции песня, исполненная Умберто Да Преда в 1972 году.

Лицо

Весьма содержательный и богато иллюстрированный текст о способах ряженья в Венеции принадлежит Данило Реато: «Венецианские маски»[176] (Arsenale, 1988).

Роман, в котором Генри Джеймс сравнивает Венецию с интерьером квартиры, называется «Письма Асперна» (The Aspern Papers, 1888).

Путешествие Натана Хитреуса в Венето датируется 1579 г. (Iter Venetum). Опечатка Чарльза Келсалла допущена в журнале «The Pamphleteer», № 23, 1818 г., в статье «Замечания о Венецианской республике» (Remarks on the Venetian Republic).

Уши

«Скрытые сады Венеции» раскрыли Кристиана Мольди Равенна и Тьюди Саммартини для издательства Arsenale (2012) с фотографиями Джанни Беренго Гардина[177].

Слепой писатель, «видящий» город благодаря непогоде, – это Джон Мартин Халл, «Il dono oscurо» – «Темный дар» («Touching the Rock: An Experience of Blindness», 1990 – «Прикосновение к камню: опыт слепоты»; Adelphi, 2019).

Рот

Ученый-фонетист Лучано Канепари придумал изящный метод транскрипции венецианских звуков, применив его, помимо всего прочего, к текстам лагунных групп регги, фанка и сальсы, популярных в конце двадцатого – начале двадцать первого веков, таких как «Pitura Freska», «Zoo Zabumba» и «Batisto Coco». Но я как-то не решился следовать его методе, чтобы не наделать ляпов.

Лоренцо Томазин со знанием дела написал занимательную «Историю лингвистики Венеции»[178] (Carocci, 2010). Очаровательна и «Венетийская азбука. Сентиментальное путешествие по словам области Венето» Паоло Малагути[179] (Santi Quaranta, 2011). Конечно, слова венетийские, но почти все они употребляются и в Венеции.

Необыкновенная история Пьетро Кверини – шесть столетий назад он оказался в Норвегии и привез в Венецию вяленую треску, послужила основой романа Франко Джилиберто и Джулиано Пьована «Вдали от Венеции. Невероятное путешествие Пьетро Кверини за Полярный круг в XV веке»[180] (Marsilio, 2008).

Что до лагунных разносолов, держи под рукой и у плиты классическую поваренную книгу «За столом с нашими стариками» Мариу Сальватори де Дзульяни[181] (Franco Angeli Editore, 1976). Есть только одна проблема: книга написана на венецианском.

По поводу бáкаро см. книгу Элио Дзордзи «Венецианские таверны»[182] (Zanichelli, 1928; переиздана Filippi Editore, 1967).