Скептические эссе

По моему мнению, куда большие надежды внушает развитие науки и рационального мышления. Постепенно люди придут к осознанию того, что миропорядок, при котором общественные институты опираются на ненависть и несправедливость, едва ли может стать источником счастья. Недавняя война кое-кому преподала этот урок – и преподала бы его еще многим, если бы в ней не победил никто. Нам нужна мораль, основанная на любви к жизни, на удовольствии от роста и положительных достижений, а не на подавлении и запретах. Человека следует считать «хорошим», если он весел, общителен, щедр и радуется счастью других; при таком раскладе мелким слабостям не следует придавать большого значения. Но к тем, кто наживает состояние жестокостью и эксплуатацией, следует относиться так, как мы сегодня относимся к так называемым «аморальным» людям; и относиться так следует даже в том случае, если они регулярно ходят в церковь и отдают часть своих неправедно нажитых богатств на общественные нужды. Чтобы добиться такого положения дел, абсолютно необходимо нормализовать рациональное отношение к этическим вопросам, заменив им смесь суеверий и тирании, которая по-прежнему сходит за «добродетель» в глазах важных персон. Сегодня мало верят в силу разума, но я упорно остаюсь рационалистом. Она, быть может, невелика, но постоянна и всегда работает в одном направлении, в то время как силы неразумности изничтожают друг друга в тщетной борьбе. Таким образом, каждая оргия неразумности в итоге укрепляет сторонников разума и сызнова показывает, что они – единственные истинные друзья человечества.

Глава X. Рецидив пуританства

Во время войны власти предержащие всех государств обнаружили, что сотрудничество населения приходится покупать неожиданными уступками. Рабочему классу стали выплачивать прожиточный минимум, индусам объявили, что они люди и братья, женщинам дали право голоса, а молодежи разрешили наслаждаться теми невинными удовольствиями, которых старики во имя нравственности вечно желают их лишить. Когда же война была выиграна, победители принялись отбирать у своих орудий временно дарованные преимущества. Удар по рабочим нанесли после забастовок угольщиков в 1921 и 1926 годах; индусов поставили на место несколькими жесткими решениями; женщин, хоть снова лишить их права голоса было уже невозможно, стали снимать с должностей при вступлении в брак, несмотря на парламентский акт, гласивший, что так делать не следует. Все это вопросы «политические» – иными словами, в Англии существуют организованные группы избирателей, которые представляют интересы соответствующих классов, а в Индии – организованные группы сопротивления. Однако нет организованной группы, представляющей точку зрения тех, кто считает, что мужчинам и женщинам нужно дать свободу наслаждаться удовольствиями, которые не приносят вреда другим людям. Поэтому пуритане не встретили серьезного сопротивления, и их тирания не рассматривается как обращение к политическим вопросам.

Пуританина можно описать как человека, который считает, что определенные действия, даже если они не имеют видимых негативных последствий для окружающих, по сути своей являются греховными и, будучи таковыми, должны пресекаться любыми эффективными средствами: если возможно, уголовными законами, а если нет, то хотя бы общественным порицанием при поддержке экономического давления. Такая позиция уходит корнями в убеленную сединами древность; на самом деле можно предположить, что именно в ней берет свои истоки уголовное право. Но поначалу она не противоречила утилитарным основам законодательства, поскольку считалось, что некоторые преступления навлекают гнев богов на сообщества, которые их терпят, и, следовательно, приносят вред всем. Эта точка зрения воплощена в истории Содома и Гоморры. Те, кто в нее верит, могут утилитарными доводами оправдать существующие законы против преступлений, которые привели к разрушению этих городов. Однако в наши дни даже пуритане редко занимают такую позицию. Даже епископ Лондонский не высказал предположения, что землетрясение в Токио стало результатом какой-то особенной испорченности его жителей. Таким образом, выходит, что рассматриваемые законы можно объяснить только теорией карательного наказания, согласно которой определенные грехи, пусть и не наносят вреда никому, кроме грешника, настолько мерзки, что мы обязаны заставить провинившегося страдать. Эта точка зрения под влиянием бентамизма потеряла популярность в девятнадцатом веке, но за последние годы, воспользовавшись общим упадком либерализма, вернула себе утраченные позиции и начала грозить новой тиранией, по деспотичности достойной Средневековья.

Это новое движение черпает силы в основном в Америке – это одно из последствий того, что только она вышла из войны победительницей. Пуританство преодолело любопытный путь. В семнадцатом веке оно ненадолго завладело Англией, но настолько отвратило большую часть простых граждан, что они с тех пор больше никогда не позволяли ему контролировать правительство. Преследуемые в Англии пуритане колонизировали Новую Англию, а затем и Средний Запад. Гражданская война в США была продолжением гражданской войны в Англии, так как южные штаты в основном колонизировали противники пуритан. Но, в отличие от гражданской войны в Англии, она окончилась решительной победой пуританской стороны. В результате величайшей мировой державой управляют люди, унаследовавшие взгляды «железнобоких» Кромвеля.

Было бы несправедливо отмечать недостатки пуританства, не признавая услуг, которые оно оказало человечеству. В Англии с семнадцатого века и вплоть до наших дней оно неизменно поддерживало демократию в борьбе против королевской и аристократической тирании. В Америке выступало за освобождение рабов и многое сделало для того, чтобы Америка стала поборником демократии во всем мире. Это великие заслуги перед человечеством, но они принадлежат прошлому. Сегодня же мы нуждаемся не столько в политической демократии, сколько в сочетании порядка со свободой для меньшинств. Эта проблема требует иного мировоззрения, чем пуританство; она требует терпимости и щедрого сочувствия, а не нравственного пыла. Сочувствие же никогда не было сильной стороной пуритан.

Я ничего не стану говорить о самой примечательной победе пуританства, а именно о «сухом законе» в Америке. В любом случае противники этого закона не могут выставить свою позицию делом принципа, поскольку большинство из них поддержали бы предложение запретить кокаин, которое поднимает точно те же принципиальные вопросы.

Практическое возражение против пуританской идеологии, как и против любой формы фанатизма, состоит в том, что она видит некоторые пороки настолько более страшными, чем другие, что их необходимо искоренять любой ценой. Фанатик не понимает, что искоренение подлинного зла, если в нем перегнуть палку, порождает другое, еще большее зло. Это можно проиллюстрировать на примере закона против непристойных публикаций. Никто не отрицает, что удовольствие, черпаемое в непристойности, низко или что те, кто ему способствует, творят зло. Но когда в дело вмешивается закон со своими запретами, он одновременно запрещает и многие весьма полезные вещи. Несколько лет назад покупателю в Англию были отправлены по почте картины известного голландского художника. Чиновники почтового отделения после тщательного осмотра пришли к выводу, что картины непристойны. (От государственных служащих никто и не ожидал понимания их художественной ценности.) В результате чего картины были уничтожены, и покупатель не получил никакой компенсации. Закон дает право почтовому отделению уничтожить любое отправление, которое работники посчитают непристойным, и их решение обжалованию не подлежит.

Более важный пример вреда, который способно приносить пуританское законодательство, связан с вопросом контрацепции. Очевидно, что слово «непристойность» не является термином, имеющим точное юридическое определение; в судебной практике оно означает «все, что возмущает судью». В наши дни среднестатистического судью не возмущает информация о методах контроля рождаемости, если она изложена в дорогой книге с использованием длинных слов и завуалированных выражений, но возмущает в дешевой брошюре на простом языке, понятном необразованным людям. В итоге сегодня в Англии предоставлять информацию о контрацепции рабочему классу законом запрещено, а образованным людям – разрешено. А ведь эта информация необходима прежде всего именно рабочим. Следует отметить, что закон абсолютно не принимает во внимание цель публикации, за исключением нескольких заранее оговоренных случаев, таких как медицинские пособия. Единственный вопрос, который считается важным, таков: если публикация попадет в руки испорченного юноши, доставит ли она ему удовольствие? Если да, ее необходимо уничтожить, и не важно, какую ценность для общества имеет изложенное в ней знание. Ужасные последствия подобного насаждения невежества бессчетны. Бедность, хронические заболевания у женщин, рождение больных детей, перенаселение и войны рассматриваются нашими пуританскими законодателями как меньшее зло, чем гипотетическое удовольствие кучки глупых мальчишек.

Есть мнение, что существующая формулировка закона недостаточно сурова. «Таймс» от 17 сентября 1923 года пишет, что в ходе Международной конференции по непристойным публикациям, проведенной под эгидой Лиги Наций, звучали рекомендации ужесточить закон в Соединенных Штатах и во всех странах, входящих в Лигу Наций. Британский представитель, как сообщается, проявил в этом добродетельном начинании наибольшее рвение.

Еще один вопрос, в решении которого закон преступает разумные границы, – это торговля «белыми рабынями». Сама проблема поистине чудовищна и вполне достойна уголовного законодательства. Заключается она в том, что ничего не подозревающих молодых женщин ложными обещаниями заманивают в состояние полурабства, в котором их здоровье подвергается ужасным опасностям. По сути, это вопрос для трудового законодательства, который следует рассматривать вместе с законами о безопасности на производстве и о достойной оплате труда. Однако из него сделали предлог для грубого вмешательства в личную свободу граждан там, где этих самых ужасов белого рабства абсолютно не наблюдается. Несколько лет назад в английских газетах сообщалось о случае, когда мужчина влюбился в проститутку и женился на ней. После того как они счастливо прожили вместе какое-то время, она решила вернуться к своей прежней профессии. Не было никаких доказательств того, что он предложил ей так поступить или даже просто одобрял ее действия, однако он ни разу не упрекнул ее и не выгнал на улицу. За это преступление его выпороли и бросили в тюрьму. Закон, предписавший такое наказание, в то время был новым и числится в своде законов до сих пор.

В Америке существует схожий закон, по которому держать любовницу не запрещается, однако путешествовать с нею из одного штата в другой незаконно; житель Нью-Йорка может отвезти любовницу в Бруклин, но не в Джерси-Сити. Разница в степени безнравственности этих двух действий простому человеку не очевидна.

Лига Наций и в этой сфере пытается сделать законодательство более суровым. Некоторое время назад представитель Канады в Комиссии Лиги Наций предложил запретить всем женщинам, невзирая даже на пожилой возраст, путешествовать на пароходе без сопровождения мужа или одного из родителей. Это предложение принято не было, однако оно показывает, в каком направлении мы движемся. Разумеется, очевидно, что такие меры превращают всех женщин в «белых рабынь»; всякое проявление свободы для женщин сопровождается опасностью того, что кто-то увидит в нем доказательство «аморальности». Единственный логичный исход стараний этих реформаторов – пурда.

Есть еще один, более общий аргумент против пуританского мировоззрения. Человеческая природа такова, что люди не могут не стараться получить от жизни хоть какое-то удовольствие. В практических целях удовольствия можно грубо разделить на те, которые в основном опираются на чувства, и те, что по большей части связаны с разумом. Традиционный поборник нравственности хвалит последние в ущерб первым; или, скорее, допускает последние, поскольку не считает их удовольствиями. Его классификация, конечно же, не имеет научного подтверждения и во многих случаях вызывает сомнения у него самого. Куда отнести удовольствие от искусства – к чувствам или к разуму? Если он уж поистине суров, то осудит все искусство в целом, как Платон и отцы церкви: если более-менее терпим, то допустит искусство, если оно преследует «духовную цель», что обычно является признаком дурного искусства. Такова позиция Толстого. Еще один сложный случай – брак. Относительно строгие моралисты считают его прискорбной ошибкой; менее строгие восхваляют на том основании, что он по большей части неприятен, особенно когда им удается сделать его нерасторжимым.

Однако это не главное. Главное то, что удовольствия, которые остаются нам после того, как пуританин сделал все, что мог, оказываются вреднее тех, которые он осудил. Самое большое наслаждение – это получать удовольствие, а второе по величине – мешать получать удовольствие другим или, в более общем смысле, иметь власть над людьми. Вследствие этого те, кто живет под гнетом пуританства, чрезвычайно жаждут власти. А властолюбие приносит гораздо больше вреда, чем любовь к выпивке или любой другой порок, против которого выступают пуритане. Конечно, у добродетельных людей любовь к власти маскируется под любовь творить добро, но это мало влияет на ее социальные последствия. Это просто означает, что мы наказываем своих жертв за то, что они дурны, а не за то, что они наши враги. Так или иначе, все выливается в тиранию и войны. Оскорбленная нравственность – одна из самых вредоносных сил современности; и еще более вредной она становится оттого, что ее всегда могут использовать в злодейских целях распространители пропаганды.

Подъем индустриализма неизбежно повлек за собой усложнение экономической и политической организации мира – и она обязательно усложнится еще, если только индустриализм не окончится крахом. Земля становится все многолюднее, а наша зависимость от соседей – все теснее. Чтобы жизнь в этих обстоятельствах не сделалась невыносимой, мы должны научиться не докучать друг другу в том, что не имеет непосредственного и очевидного отношения к социуму. Научиться уважать личную жизнь окружающих и не навязывать им свои нравственные устои. Пуританин воображает, что его моральные стандарты являются единственно верными; он не осознает, что для других эпох, других стран и даже других сообществ в его собственной стране характерна иная мораль, отличная от его собственной, и что они имеют на нее не меньше прав, чем он – на свои взгляды. Увы, из-за любви к власти, которая является естественным результатом пуританского самоотречения, пуританин становится более деятельным, чем другие люди, и ему бывает сложнее сопротивляться. Будем надеяться, что разностороннее образование и более обширные познания о человечестве помогут со временем ослабить пыл наших чересчур добродетельных властителей.

Глава XI. Необходимость политического скептицизма[16]

Одной из особенностей англоговорящих стран является огромный интерес к политическим партиям и вера в них. Очень многие их жители в самом деле уверены, что приход к власти определенной политической партии устранит все несчастья, которые их терзают. Они-то и раскачивают маятник. Человек голосует за одну партию, но не становится счастливее; он приходит к выводу, что золотой век должен был настать именно с победой оппозиции. К тому времени, как он разочаруется во всех партиях, он уже старик, одной ногой в могиле; но его сыновья сохраняют пылкую веру юности, и маятник продолжает качаться.

Мое мнение таково: если мы хотим сделать что-то полезное в политической сфере, рассматривать политические вопросы необходимо совершенно иначе. Партии, желающей получить власть, в демократической системе приходится выдвигать предложения, на которые откликается большая часть населения. По причинам, которые станут очевидны в процессе изложения моих доводов, предложение, популярное при существующей демократии, скорее всего, будет дурным. Таким образом, вероятность того, что у влиятельной политической партии будет полезная программа, крайне мала, и если некие полезные меры все-таки будут приняты, то отнюдь не через партийное правительство, а с помощью каких-то иных механизмов. Проблема того, как совместить подобные механизмы с демократией, – одна из самых актуальных в наши дни.

В настоящий момент существует два совершенно разных типа специалистов по политическим вопросам. С одной стороны, есть практикующие политики от всех партий; с другой стороны, есть эксперты – в основном государственные служащие, но также экономисты, финансисты, ученые-медики и т. д. У обеих групп есть собственные уникальные навыки. Навыки политика заключаются в умении угадывать, как убедить людей в том, что им что-то выгодно; навыки эксперта – в умении вычислять, что в самом деле выгодно, при условии, что людей можно в этом убедить. (Эта оговорка необходима, так как меры, вызывающие серьезное общественное негодование, редко бывают полезны, какими бы достоинствами они ни обладали помимо этого.) Могущество политика в условиях демократии зиждется на умении высказывать мнения, которые кажутся правильными среднестатистическому человеку. Бесполезно настаивать на том, что политик должен быть высоконравственным и отстаивать то, что считает полезным просвещенная публика, ведь в таком случае его отметут в сторону и изберут других. Более того, интуитивный талант, необходимый ему для прогнозирования мнений, не подразумевает никакого таланта формировать собственные мнения, так что многие из самых способных (с партийно-политической точки зрения) могут не моргнув глазом отстаивать меры, которые большинство считает полезными, а эксперты – вредными. Поэтому нет никакого смысла взывать к нравственности политиков и умолять их быть честными, кроме как в самом грубом смысле – не брать взяток.

Везде, где существует партийная политика, политик обращается в первую очередь к определенной группе избирателей, в то время как его оппоненты обращаются к противоположной группе. Его цель заключается в том, чтобы превратить свой электорат в большинство. Мера, которая одинаково понравится обеим группам, скорее всего, окажется некой точкой соприкосновения между партиями и, следовательно, бесполезной для члена партии. Поэтому он фокусирует свое внимание на тех мерах, которые не нравятся группе избирателей, составляющей ядро сторонников его оппозиции. Более того, мера, какой бы замечательной она ни была, бесполезна для политика, если он не может подкрепить ее доводами, которые покажутся убедительными среднестатистическому человеку, будучи изложены с трибуны. Таким образом, мы имеем два условия, которым должны отвечать меры, продвигаемые партийными политиками: (1) они должны казаться направленными во благо определенной части населения; (2) аргументы в их пользу должны быть предельно просты. Конечно, это не относится к военному времени, ведь тогда межпартийные конфликты откладываются ради конфликта с внешним врагом. В военное время политик практикует свое искусство на нейтральных сторонах, аналогичных сомневающемуся избирателю в политике мирного времени. Недавняя война показала, что, как и следовало ожидать, демократия замечательно натаскивает политиков на обращение к нейтральным сторонам. Это стало одной из главных причин того, что демократическая сторона выиграла войну. Да, мир она проиграла, но это уже совсем другой вопрос.

Особое мастерство политика заключается в том, что он знает, какие страсти легче всего распалить и как не позволить им, уже распаленным, навредить ему и его соратникам. В политике, как и в финансах, действует закон Грешема; человек с более благородными целями окажется изгоем – за исключением тех редких моментов (главным образом во время революций), когда идеализм оказывается в союзе с каким-нибудь мощным порывом эгоистичной страсти. Более того, поскольку политики разделены на соперничающие группы, они стремятся аналогичным образом разделить народ, если только им не повезет объединить его в войне против какого-то другого народа. Они процветают там, «где много и шума и страстей, но смысла нет»[17]. Им нельзя обращать внимание ни на что труднообъяснимое, ни на что, в чем нет противопоставления (народов или групп внутри народа), ни на что, что могло бы ослабить власть политиков как класса.

Эксперты же как класс имеют ряд любопытных отличий. Как правило, эксперт – это человек, который не стремится к политической власти. Его естественной реакцией на политическую проблему будет задаться вопросом о том, что было бы полезно, а не популярно. В некоторых областях он обладает исключительными техническими познаниями. Если он государственный служащий или глава крупного предприятия, у него есть солидный опыт общения с отдельными людьми и он способен проницательно судить о том, как они будут действовать. Все это благоприятные обстоятельства, которые делают мнение эксперта по вопросам, связанным с его специальностью, достойным значительного уважения.

Как правило, однако, у него есть и соответствующие недостатки. Поскольку его знания узкоспециальны, он, вполне возможно, переоценивает важность своей отрасли. Если вы обратитесь по очереди к специалисту по стоматологии, офтальмологии, кардиологии, пульмонологии, неврологии и так далее, каждый из них даст вам отличные рекомендации, как предотвратить недуги, на которых они специализируются. Однако, соблюдая все эти рекомендации, вы обнаружите, что тратите все двадцать четыре часа на заботу о здоровье и у вас вовсе не осталось времени этим здоровьем хоть как-то пользоваться. То же самое легко может произойти в политологии; если все время заботиться обо всех, народу некогда будет жить обычной жизнью.

Второй недостаток квалифицированного государственного служащего проистекает из того, что ему приходится использовать метод закулисного убеждения. Он либо сильно переоценит свою возможность вразумить людей, либо предпочтет подпольные методы, с помощью которых политиков побуждают принимать важные решения, не зная, что они делают. Как правило, первую ошибку он совершит в юности, а вторую – в зрелом возрасте.

Третий недостаток эксперта, наделенного исполнительной властью, заключается в том, что он из рук вон плохо понимает чувства народа. Обычно он очень хорошо чувствует комитет, но редко чувствует толпу. Обнаружив некую меру, пользу которой моментально понимают все хорошо информированные люди доброй воли, он не догадается, что, если ее продвигать публично, кто-нибудь влиятельный может посчитать, что она будет ему вредна, и распалить в народе страсти до такой степени, что любого сторонника обсуждаемой меры просто линчуют. Говорят, что в Америке магнаты натравливают сыщиков на всякого, кто им не нравится, и, если он не отличается исключительной прозорливостью, вскоре подталкивают его к компрометирующей ситуации. После этого ему приходится либо изменить политическую позицию, либо готовиться к тому, что пресса заклеймит его аморальным человеком. В Англии эти методы еще не так хорошо развиты, но это, скорее всего, лишь дело времени. Даже там, где не замешаны интриги, народные страсти часто способны изумить неподготовленного наблюдателя. Все хотят, чтобы правительство как-нибудь сократило расходы, но любой конкретный экономический план всегда непопулярен, поскольку лишает работы отдельных людей, а они вызывают сочувствие. В Китае одиннадцатого века был государственный деятель Ван Аньши, который, заручившись поддержкой императора, принялся за внедрение в стране социализма. Однако в момент неосторожности он оскорбил интеллектуальный бомонд (этакую местную «Нортклифф-пресс»), был сброшен с поста и впоследствии обречен на поношения каждого китайского историка вплоть до наших дней.

С этим связан четвертый недостаток экспертов, а именно: они часто недооценивают важность согласия на административные меры и игнорируют сложность применения непопулярного закона. Медики могли бы, обладай они властью, придумать методы абсолютного искоренения инфекционных заболеваний – если бы их законы соблюдались; но когда законы значительно опережают общественное понимание, народ уклоняется от их исполнения. Успех государственной администрации в военное время объяснялся тем, что люди готовы на многое, чтобы выиграть войну, в то время как обычное мирное законодательство не способно дать народу столь мощного стимула.

Почти никто из экспертов в своих расчетах не делает поправки на самые обыкновенные лень и равнодушие. Мы готовы приложить усилия, чтобы избежать очевидных опасностей – но не тех, которые видны только эксперту. Нам кажется, что мы любим деньги, и переход на летнее время экономит нам многие миллионы в год; однако мы приняли его лишь в войну, когда нас поставили перед необходимостью. Мы любим свои привычки больше, чем доход – часто больше, чем саму жизнь. Человеку, которому случалось задумываться о вреде некоторых наших привычек, это кажется невероятным.

Пожалуй, большинство экспертов не осознают, что, обладай они исполнительной властью, в них развилась бы склонность к тирании и они перестали бы быть любезными и благородными людьми, какими являются сегодня. Очень немногие способны учитывать влияние обстоятельств на собственный характер.

Все эти причины не позволяют нам освободиться от изъянов наших нынешних политиков, просто передав власть государственным служащим. Однако в условиях нашего непрестанно усложняющегося общества кажется абсолютно необходимым, чтобы эксперты приобрели большее влияние, нежели сейчас. В настоящее время наблюдается жестокий конфликт между инстинктивными страстями и индустриальными нуждами. Наша окружающая среда, как человеческая, так и материальная, внезапно преобразилась под влиянием индустриализма. Инстинкты же, предположительно, остались прежними, и почти ничего не было сделано для адаптации нашего образа мышления к изменившимся обстоятельствам. Неразумный человек, который завел бобра у себя в библиотеке, обнаружит, что с наступлением дождливой погоды тот примется строить из книг плотину, потому что бобры всегда жили на берегах ручьев. Мы почти так же плохо адаптированы к своему новому окружению. Система образования до сих пор учит нас восхищаться качествами, которые были биологически полезны в гомеровскую эпоху, и неважно, что сейчас они вредны и смехотворны. Любое успешное политическое движение инстинктивно обращается к зависти, соперничеству или ненависти, а не к необходимости сотрудничества. Это неотъемлемое качество наших нынешних политических методов, которое перекликается с привычками доиндустриальной эпохи. Изменить привычный образ мыслей человека в этом отношении можно лишь сознательным усилием.

Приписывать свои беды чьей-то злой воле – естественная людская склонность. Когда растут цены, виноват перекупщик; когда снижаются зарплаты – капиталист. Почему капиталист бездействует при повышении заработной платы, а перекупщик при падении цен – об этом простой человек не любопытствует. И также не замечает, что заработная плата и цены растут и снижаются одновременно. Капиталист хочет, чтобы зарплаты падали, а цены росли; наемный работник хочет обратного. Когда финансовый эксперт пытается объяснить, что перекупщики, профсоюзы и обычные работодатели имеют на эти дела крайне малое влияние, он раздражает всех, как человек, который подверг сомнению немецкие зверства. Мы не любим, когда у нас отбирают врага; когда нам плохо, нам хочется на кого-то злиться. Так печально думать, что нам плохо от собственной глупости; и все же, если взять человечество в целом, это правда. Вот почему ни одна политическая партия не может обрести движущей силы, не опираясь на ненависть; ей необходимо кого-то обличать. Если единственная причина наших страданий заключается в злодеяниях такого-то и такого-то, давайте их накажем, и будет нам счастье. Классическим примером подобного политического мышления стал Версальский договор. Однако большинство людей лишь принялись искать нового козла отпущения вместо немцев.

Для иллюстрации этой мысли я сопоставлю здесь две книги о достоинствах международного социализма: «Капитал» Маркса и «Союзный контроль над транспортировками» (Allied Shipping Control) Солтера. (Не сомневаюсь, что сэр Артур Солтер не называет себя интернационал-социалистом, однако он им является.) Можно сказать, что в двух этих книгах излагаются идеи экономических перемен методами политика и государственного служащего соответственно. Целью Маркса было создать политическую партию, которая в конце концов поглотит все остальные. Цель Солтера – повлиять на правительство в рамках существующей системы и изменить общественное мнение с помощью аргументов, опирающихся на идею общего блага. Маркс решительно доказывает, что при капитализме рабочий класс терпит страшные лишения. Однако он не доказывает и не пытается доказать, что при коммунизме лишения отойдут в прошлое; такое предположение подразумевается в его стиле письма и порядке глав. Читатель из рабочего класса, соответствующе предубежденный, при чтении обнаружит, что разделяет это предположение, и даже не заметит, что оно не доказано. Опять же: Маркс убежденно отбрасывает этические соображения как не имеющие ничего общего с социальным развитием, которое, как предполагается, происходит по неумолимым экономическим законам, точно как у Рикардо и Мальтуса. Но Рикардо и Мальтус считали, что неумолимые законы неумолимо приносят счастье их классу, а наемным работникам – горе; в то время как Маркс, как Тертуллиан, нарисовал апокалиптическое видение будущего, в котором его класс будет наслаждаться зрелищами, а поверженная буржуазия взвоет. Хотя Маркс признавался, что считает людей не хорошими и не дурными, а лишь воплощениями экономических сил, на самом деле буржуазию он представлял себе злом и изо всех сил старался разжечь к ней ненависть у рабочего класса. «Капитал» Маркса – это, по сути своей, как и «Отчет Брайса», сборник рассказов о зверствах, призванный подстегнуть боевой пыл против врага[18]. Что вполне естественно, он стимулирует боевой пыл и самого врага, приводя к той самой классовой войне, которую предсказывает. Маркс приобрел столь мощное политическое влияние именно благодаря стимуляции ненависти, а также тому, что успешно выставил капиталистов объектом морального негодования.

В «Союзном контроле над транспортировками» Солтера мы находим диаметрально противоположную идею. Солтер имеет преимущество, которого не было у Маркса, – в течение некоторого времени он сам занимался управлением международной социалистической системой. Внедрение этой системы было вызвано не желанием убивать капиталистов, а желанием убивать немцев. Однако поскольку немцы никак не влияли на экономические вопросы, в книге Солтера они отошли на задний план. Экономическая проблема была точно такой же, как если бы солдаты, рабочие на заводах боеприпасов и те, кто поставлял для них сырье, пребывали в праздности, а трудиться за всех должен был остальной народ. Или, наоборот, как будто внезапно было объявлено предписание каждому делать лишь половину той работы, какую он делал ранее. Опыт военного времени дал нам для этой проблемы техническое решение, но не психологическое, потому что не показал, как найти в мирное время стимул к сотрудничеству столь же мощный, как ненависть и страх в годы войны с немцами.

Солтер пишет:

Пожалуй, в данный момент нет задачи, больше заслуживающей внимания профессиональных экономистов, которые подошли бы к проблеме в чисто научном ключе, без предубеждений как в пользу, так и против принципа государственного контроля, чем исследование фактических результатов, достигнутых в военный период. Очевидные факты, с которых они начали бы, воистину настолько поразительны, что как минимум бросают собою вызов нормальной экономической системе. Верно, что на результаты оказало влияние несколько факторов. <…> Непредвзятое экспертное исследование сполна отдало бы должное этим и другим факторам, но, скорее всего, выявило бы еще немалую заслугу новых методов организации. В самом деле, успех этих методов в условиях войны оспаривать неразумно. По умеренным оценкам и с учетом вклада лиц, которые до войны не работали, от половины до двух третей производственных мощностей страны было направлено на нужды передовой или иные виды военных нужд. Однако на протяжении всей войны Великобритания удовлетворяла военные запросы и поддерживала уровень жизни гражданского населения, который никогда не становился невыносимо низким, а в определенные периоды и для определенных классов, пожалуй, оставался столь же комфортным, как в мирное время. Это удалось ей, по итогам, без всякой помощи других стран. Она импортировала на взятые взаймы деньги из Америки меньше, чем поставила на данные взаймы деньги государствам-союзникам. Таким образом, она поддерживала весь текущий объем потребления как для военных нужд, так и для нужд гражданского населения с помощью лишь малой доли производительной силы посредством текущего производства[19].

Обсуждая обычную торговую систему мирного времени, он замечает:

Таким образом, ключевым свойством экономической системы мирного времени было отсутствие сознательного руководства и контроля. Однако по строгому критерию условий войны эта система оказалась, по крайней мере для тех условий, крайне нецелесообразной и несовершенной. По новым стандартам она была слепа и расточительна. Производила слишком мало, производила не те товары и доставляла их не тем, кому было нужно[20].

Система, которая постепенно создавалась под давлением войны, превратилась в 1918 году по всем основным показателям в совершенный международный социализм. Союзные правительства в совокупности были единственным покупателем продуктов питания и сырья и единственным судьей касательно того, что следует импортировать не только в их собственные страны, но даже и в нейтральные европейские государства. Они обладали абсолютным контролем над промышленностью, поскольку контролировали сырье и могли выделять его предприятиям по своему выбору. Что касается продовольствия, тут они контролировали даже розничную торговлю. Устанавливали и цены, и количества. Их решения осуществлялись главным образом через Союзнический совет по морскому транспорту, который в итоге завладел контролем почти над всеми доступными торговыми судами в мире и, следовательно, мог диктовать условия импорта и экспорта. Таким образом, система по сути представляла собой международный социализм в применении главным образом к внешней торговле – а это тот самый вопрос, который труднее всего дается политическим социалистам.

У этой системы обнаружилось одно странное свойство: ее удалось ввести, не вызвав враждебности капиталистов. Для политики военного времени было абсолютно необходимо любой ценой убедиться в том, что все значимые группы населения удовлетворены. Например, в момент наибольшей транспортной напряженности было решено, что лучше сократить поставки боеприпасов, а не продовольствия, из страха возмутить гражданское население. Настраивать капиталистов против себя было бы очень опасно, но в итоге вся трансформация произошла без каких-либо серьезных трений. Вместо того чтобы подходить к вопросу с позиции «такие-то и такие-то классы людей порочны и их следует наказать», была избрана позиция «система мирного времени была неэффективна, и необходимо создать новую с наименьшим неудобством для всех заинтересованных сторон». В условиях общенациональной угрозы согласие на меры, которые правительство посчитало необходимыми, получить было не так трудно, как в мирное время. Но даже в мирное время процесс шел бы проще, если бы эти меры рассматривались с административной точки зрения, а не с точки зрения классового антагонизма.

Из опыта управления военных лет напрашивается вывод, что большинство потенциальных выгод социализма достигаются с помощью государственного контроля над сырьем, внешней торговлей и банками. Такую точку зрения подробно развивает Ллойд в своей ценнейшей работе «Стабилизация» (Stabilization)[21]. Ее можно рассматривать как однозначный прорыв в научном анализе проблемы, и им мы обязаны экспериментам, которые навязала государственным служащим война.

С практической точки зрения один из самых интересных моментов книги сэра Артура Солтера – его анализ метода международного сотрудничества, который, как было обнаружено, лучше всего работает на практике. Не предусматривалось, чтобы каждая страна отдельно изучала каждый вопрос, а затем нанимала дипломатических представителей, чтобы обеспечить себе как можно лучшую позицию в переговорах с другими державами. Согласно принятому плану, по каждому вопросу был создан отдельный международный комитет экспертов, с тем чтобы конфликты происходили не между странами, а между отраслями сырья. Комиссия по пшенице спорила с комиссией по углю и так далее; но рекомендации каждой из них были результатом обсуждения экспертов от различных государств-союзников. По сути, это была система почти международного синдикализма, если не считать главенствующей позиции Верховного совета Антанты. Мораль здесь в том, что для успешного интернационализма необходимо организовывать отдельные функциональные департаменты на международном уровне, чтобы одному верховному международному органу не приходилось разбираться с требованиями конфликтующих чисто национальных органов.

Любому, кто прочтет книгу Солтера, сразу же станет очевидно, что международное правительство, существовавшее на базе государств-союзников во время войны, увеличило бы материальное, психологическое и нравственное благосостояние почти всего населения земного шара, если бы его можно было учредить повсеместно и в мирное время. Оно не повредило бы деловым людям; более того, им легко можно было бы пообещать в качестве бессрочной пенсии их среднюю прибыль за предыдущие три года. Оно искоренило бы безработицу, боязнь войны, нищету, недо- и перепроизводство. Доводы и методика изложены в книге мистера Ллойда. Однако, несмотря на эти очевидные и глобальные преимущества, перспектива чего-либо подобного если вообще возможна, то еще более далека, чем установление мирового революционного социализма. Проблема революционного социализма в том, что он вызывает слишком бурную оппозицию; проблема социализма государственного служащего в недостатке поддержки. Сопротивляться некой политической мере человека заставляет страх, что она нанесет ему вред; поддерживать – надежда (обычно подсознательная) на то, что урон потерпят враги. Поэтому политика, которая никому не вредит, поддержки не получает, а политика, которая завоевывает мощную поддержку, также находит и ярых противников.

Прямыми следствиями индустриализма стали невиданные ранее необходимость общемирового сотрудничества и возможность вредить друг другу обострением враждебности. Но единственное обращение, которое вызывает инстинктивный отклик в партийной политике, – это обращение к враждебным чувствам; люди, которые ощущают необходимость сотрудничества, бессильны. До тех пор, пока система образования, направленного по новым каналам, не взрастит целое поколение, а пресса не откажется от подстрекательства к ненависти, нашими нынешними методами можно будет внедрить лишь вредоносный политический курс. Но очевидных способов реорганизовать образование и прессу без изменения политической системы не существует. Путем обычных действий эту дилемму не разрешить – во всяком случае, еще очень долгое время. Как мне кажется, лучшее, на что можно надеяться, – это то, что мы (как можно больше из нас) станем политическими скептиками и будем строго воздерживаться от веры в различные привлекательные партийные программы, которые нам время от времени предлагаются. Многие весьма благоразумные люди, начиная с мистера Герберта Уэллса и далее, считали, что недавняя война положит конец всем войнам. Сейчас они уже избавились от этой иллюзии. Многие весьма благоразумные люди считают, что такой войной станет марксистская классовая война. Если она когда-нибудь разразится, то и их избавит от иллюзий – если кто-то из них выживет. Любой благонамеренный человек, верящий в мощное политическое движение, просто помогает продлить организованную распрю, которая разрушает нашу цивилизацию. Конечно, я не считаю это заявление непогрешимо верным: скептически относиться следует даже к самому скептицизму. Но если программа политической партии требует (как в случае большинства) нанести огромное количество вреда на пути к какому-то отдаленному благу, скептицизм очень пригодится, особенно учитывая сомнительность всех политических расчетов. Мы можем справедливо заподозрить, что с психоаналитической точки зрения именно вред, который необходимо причинить в процессе, делает программу по-настоящему привлекательной, а конечное благо имеет природу «рационализации».

Широкое распространение политического скептицизма возможно; в психологическом плане это означает сосредоточение нашей общей враждебности на политиках, а не странах или социальных классах. Так как враждебность имеет последствия лишь при содействии политиков, то враждебность, объектом которой становятся они, может приносить психологическое удовлетворение, но не будет вредить обществу. Я предлагаю такой вариант, поскольку он выполняет все условия «морального эквивалента войны», который искал Уильям Джеймс. Правда, в таком случае политика останется очевидным негодяям (иными словами, людям, которые нам с вами не нравятся), но это, пожалуй, и к лучшему. Я прочел в выпуске журнала «Фриман» от 26 сентября 1923 года историю, которой можно проиллюстрировать полезность политического негодяйства. Один англичанин, сдружившийся с советником императора Японии, спросил, почему китайские торговцы честны, а японские – нет. «Некоторое время назад, – ответил тот, – в китайской политике наступил период особенно вопиющей коррупции, и в судах воцарилась пародия на правосудие. Поэтому, чтобы спасти налаженную торговлю от полного хаоса и застоя, китайский купец был вынужден придерживаться самых строгих этических стандартов; с тех самых пор его слово считается столь же надежным, как письменное обязательство. Однако в Японии у торговцев никогда не возникало такой необходимости, поскольку наш юридический кодекс является, пожалуй, самым совершенным в мире. Поэтому, когда вы ведете дела с японцем, вам приходится рисковать». Эта история демонстрирует, что бесчестные политики порой приносят меньше вреда, чем честные.

Дать определение понятию «честный» политик – дело не совсем простое. Наиболее терпимое звучит так: человек, чья политическая деятельность не обоснована желанием увеличить собственный доход. В этом смысле мистер Ллойд Джордж – честный политик. На следующем этапе можно добавить: человек, чья политическая деятельность не обоснована ни желанием сохранить или упрочить свою власть, ни финансовыми мотивами. В этом смысле лорд Грей – честный политик. Последнее и самое строгое определение: человек, который в своей общественной деятельности не только беспристрастен, но и не опускается слишком сильно ниже того уровня добросовестности и честности, который считается приемлемым стандартом между знакомыми. В этом смысле покойный лорд Морли был честным политиком; по крайней мере, честным он был всегда, а политиком – до тех пор, пока честность не заставила его уйти из политики. Но даже политик, который честен в строжайшем смысле слова, способен принести немало вреда; в качестве примера можно привести Георга Третьего. Глупость и бессознательные предубеждения часто оказываются вредней продажности. Более того, в демократическом правительстве честный политик сможет удержаться только при условии, что он весьма глуп, как, например, покойный герцог Девонширский; поскольку лишь безнадежный глупец может искренне разделять предрассудки более чем половины населения. Таким образом, любой человек, способный и желающий быть полезным народу, неизбежно должен лицемерить, чтобы добиться успеха в политике; вот только необходимость лицемерия со временем погасит это желание.

Одним из очевидных средств симптоматического облегчения изъянов демократии в ее нынешней форме было бы поощрение гораздо большей публичности и инициативы со стороны государственных служащих. Они должны иметь право, а в некоторых случаях и обязанность составлять законопроекты от своего имени и делать достоянием общественности аргументы в их пользу. По вопросам финансов и труда уже проводятся международные конференции, но необходимо значительно расширить область применения этого метода и организовать международный секретариат для непрерывного рассмотрения мер, которые следует одновременно продвигать в разных странах. Аграрные державы мира должны встретиться для прямых переговоров и разработки общего политического курса. И так далее. Отказаться от демократических парламентов невозможно и нежелательно, поскольку успешные меры после должного обсуждения и распространения выверенных экспертных мнений должны завоевать одобрение обычного гражданина. Но сегодня обычному гражданину мнение экспертов по большинству вопросов неизвестно, и механизмов, направленных на получение их общего мнения или мнения большинства, почти не существует. В частности, государственные служащие лишены возможности публично отстаивать свои взгляды, кроме как в исключительных случаях и неполитическими методами. Если бы меры формулировались экспертами после обсуждения на международном уровне, они бы выходили за границы партий и противоречили друг другу гораздо меньше, чем считается нормальным в настоящее время. Я полагаю, например, что по международным финансовым и трудовым вопросам, если бы сторонам удалось преодолеть взаимное недоверие, можно было бы сегодня же согласовать программу, которую национальные парламенты выполнили бы за несколько лет и которая бы принесла миру неизмеримую пользу. Вместе им сложно было бы противостоять.

Общие интересы человечества многочисленны и весомы, но наши современные политические механизмы скрывают их в тумане борьбы за власть между разными странами и разными партиями. Другие механизмы, не слишком сложные в создании и не требующие ни законодательных, ни конституционных изменений, подорвали бы могущество национальных и партийных страстей и сфокусировали внимание на тех мерах, которые полезны для всех, а не на тех, которые вредны врагам. Я полагаю, что именно этим путем, а не через партийное правительство внутри страны и внешнеполитическую дипломатию за ее пределами, следует решать проблемы, которые угрожают сегодня цивилизации. Существуют знания, и существует добрая воля; но и то и другое остается бессильным в отсутствие структур, необходимых для того, чтобы их услышали.

Глава XII. Свобода мысли и официальная пропаганда[22]

Монкур Конвей, в память которого мы собрались сегодня, посвятил свою жизнь двум великим целям: свободе мысли и свободе личности. И в той и в другой сферах с тех пор кое-что было достигнуто, но кое-что и утрачено. Новые опасности, несколько иные по форме, чем опасности прошедшей эпохи, угрожают обеим свободам, и если на их защиту не встанет энергичное и бдительное общественное мнение, через сотню лет они окажутся гораздо более ограниченными, чем сейчас. Цель моего эссе в том, чтобы определить эти новые опасности и рассмотреть, как с ними можно бороться.

Для начала давайте попытаемся прояснить, что мы имеем в виду под словосочетанием «свобода мысли». У него два значения. В более узком смысле оно означает мышление, не приемлющее догм традиционной религии. В этом смысле человек является «свободомыслящим», если он не христианин, не мусульманин, не буддист, не синтоист и не принадлежит ни к какой другой группе людей, проповедующей унаследованное ортодоксальное верование. В христианских странах человека называют «вольнодумцем», если он не верит однозначно в существование Бога, хотя в буддистском государстве этого было бы недостаточно, чтобы сделать человека «вольнодумцем».

Мне вовсе не хочется преуменьшать важность свободы мысли в этом значении. Я сам являюсь противником всех известных религий и надеюсь, что все до единого религиозные верования однажды вымрут. Мне не кажется, что религиозные верования в целом принесли миру пользу. Хоть я и готов признать, что в конкретные периоды и в конкретных местах вера имела кое-какие благоприятные последствия, но рассматриваю ее как свойство младенческой поры человеческого разума и стадии развития, которую мы сейчас уже перерастаем.

Однако существует и более широкое определение «свободы мысли», которое, по моему мнению, еще важнее первого. В самом деле, вред, нанесенный обществу традиционными религиями, пожалуй, по большей части заключается в том, что они стоят на пути свободы мышления в этом более широком значении. Сформулировать его не так просто, как более узкое, и будет полезно потратить некоторое время на прояснение его сущности.

Если мы назовем что-то «свободным», наша мысль не будет до конца ясна, пока мы не уточним, от чего оно свободно. То, что «свободно», и тот, кто «свободен», не подвержены некоему внешнему принуждению, и для абсолютной точности следует упомянуть, что это за принуждение. Таким образом, мышление «свободно», когда оно свободно от некоего часто присутствующего внешнего контроля. Некоторые из видов контроля, которые должны отсутствовать, чтобы мысль была «свободной», очевидны, однако иные более тонки и неуловимы.

Начнем с самого очевидного: мышление не «свободно», если, придерживаясь или не придерживаясь неких мнений или выражая свои убеждения или отсутствие таковых по неким вопросам, можно навлечь на себя юридическое наказание. Даже эта элементарная свобода пока отсутствует в абсолютном большинстве стран мира. В Англии, согласно законам о богохульстве, запрещено выражать неверие в христианскую религию, хотя на практике этот закон не применяется против людей состоятельных[23]. Также незаконно проповедовать то, чему учил Христос на тему непротивления. Таким образом, человеку, не желающему преступить закон, следует заявлять, что он согласен с учением Христа, при этом избегая упоминаний о том, в чем это учение заключается. В Америке ни один человек не может въехать в страну без торжественной клятвы в том, что не верит в анархизм и многоженство; а уже перебравшись через границу, ему придется отказаться еще и от веры в коммунизм. В Японии запрещено выражать неверие в божественность Микадо. Таким образом, кругосветное путешествие, как выясняется, – это полное опасностей приключение. Магометанин, толстовец, большевик или христианин не сумеет предпринять его, не став в какой-то момент преступником или не умолчав о том, что считает важными истинами. Это, конечно, относится только к пассажирам третьего класса; пассажирам в салоне первого класса разрешается верить во что угодно, при условии, что они воздержатся от оскорбительной назойливости.

Ясно, что самым элементарным условием, необходимым для свободы мысли, является отсутствие юридических наказаний за выражение своего мнения. Ни одна могущественная держава еще не достигла этого уровня, хотя почти все они полагают, что достигли. Мнения, которые по-прежнему преследуются, кажутся большинству настолько чудовищными и аморальными, что к ним невозможно применять общий принцип терпимости. Но это совершенно та же точка зрения, которая сделала возможными пытки инквизиции. Было время, когда протестантизм казался таким же злом, каким сейчас кажется большевизм. Пожалуйста, не делайте из этого замечания вывод, будто я протестант или большевик.

В современном мире, однако, юридические наказания – это наименьшее из препятствий на пути свободы мысли. Двумя же главными являются экономические санкции и искажение доказательств. Очевидно, что мысль не свободна, если человек, который высказывает определенное мнение, не может из-за этого заработать себе на жизнь. Также очевидно, что мысль не свободна, если все аргументы одной стороны в споре неизменно выставляются в как можно более привлекательном свете, в то время как аргументы другой можно обнаружить лишь после тщательных поисков. Оба эти препятствия встречаются во всех известных мне крупных государствах, за исключением Китая, который остается (или оставался) последним прибежищем свободы. Именно эти препятствия мне хотелось бы обсудить – их сегодняшние масштабы, вероятность укрепления и возможность ослабления.

Мы можем сказать, что мысль свободна, когда она находится в состоянии свободной конкуренции с другими убеждениями, то есть когда у всех сторон есть возможность изложить свою точку зрения и убеждения не связаны ни с какими правовыми или финансовыми выгодами или убытками. Это идеал, которого нам – по разным причинам – никогда не удастся в полной мере достичь. Однако мы могли бы подобраться к нему гораздо ближе, чем сейчас.

С помощью трех случаев из своей собственной жизни я продемонстрирую, как в современной Англии чаша весов склоняется в пользу христианства. Я упоминаю их потому, что многие люди совершенно не осознают, в какое уязвимое положение агностицизм по-прежнему ставит того, кто открыто в нем признается.

Первый случай относится к очень ранней поре моей жизни. Мой отец был вольнодумцем, но скончался, когда мне было всего три года. Желая, чтобы я рос свободным от суеверий, он назначил моими опекунами двух таких же свободомыслящих людей. Судьи, однако, оставили его волю без внимания, и я был воспитан в христианской вере. Боюсь, результат не оправдал ожиданий, но это не вина закона. Если бы он распорядился, чтобы меня воспитали христадельфианином, магглтонианцем или адвентистом седьмого дня, суд не стал бы возражать. Родитель вправе рассчитывать на то, что после его смерти детям привьют любое суеверие, какое только можно вообразить, однако распорядиться, чтобы их по возможности уберегли от всякого суеверия, он права не имеет.

Второй случай произошел в 1910 году. У меня в то время появилось желание баллотироваться в парламент от либералов, и координаторы рекомендовали меня определенному округу. Я обратился с речью к Либеральной ассоциации, получил положительный отклик, и мое принятие казалось делом решенным. Но на собеседовании в узком внутреннем кругу я признал, что считаю себя агностиком. Меня спросили, откроется ли этот факт, и я сказал, что, вероятно, откроется. Меня спросили, готов ли я иногда ходить в церковь, – я ответил, что не готов. После этого они остановились на другом кандидате, которого исправно избрали; с тех пор он заседает в парламенте и является членом нынешнего (1922) правительства.

Третий инцидент имел место сразу после. Меня пригласили в кембриджский Тринити-колледж стать лектором без права участия в совете колледжа. Жалованье то же самое, просто член совета имеет право голоса в вопросах управления колледжем и не может быть снят с должности, пока является членом, если только не совершит тяжкого морального проступка. Причина, по которой мне не предложили членство, заключалась в том, что клерикальная часть совета не желала увеличения числа антиклерикальных голосов. В результате им удалось уволить меня в 1916 году, когда им не понравились мои взгляды на войну[24]. Будь я зависим от лекторской должности, остался бы без куска хлеба.

Эти три случая демонстрируют, какие неприятности грозят даже в современной Англии тому, кто открыто заявляет о своем свободомыслии. Любой такой человек мог бы привести из своего личного опыта схожие примеры, часто гораздо более серьезного характера. В результате люди не слишком обеспеченные не осмеливаются откровенно говорить о своих религиозных убеждениях.

Конечно же, недостаток свободы можно наблюдать не только и не столько в вопросе религии. Вера в коммунизм или свободную любовь ставит перед человеком гораздо больше препятствий, чем агностицизм. Придерживаться этих взглядов не просто невыгодно, но еще и куда сложнее добиться обнародования доводов в их пользу. С другой стороны, в России плюсы и минусы полностью противоположны: комфорт и власть достаются тем, кто исповедует атеизм, коммунизм и свободную любовь, а для пропаганды противоположных воззрений не существует никакой возможности. В результате в России одна группа фанатиков чувствует абсолютную уверенность в одном наборе сомнительных утверждений, в то время как в остальном мире другая группа фанатиков чувствует такую же уверенность в диаметрально противоположном наборе столь же сомнительных утверждений. Такая ситуация неизбежно приводит к войне, ожесточению и преследованиям с обеих сторон.

Уильям Джеймс проповедовал «волю к вере». Со своей стороны я бы хотел проповедовать «волю к сомнению». Ни одно из наших убеждений не является абсолютно верным; каждое окутано хотя бы легкой дымкой неясности и ошибок. То, как можно повысить истинность убеждений, известно всем: нужно слушать все точки зрения, пытаться выяснить все относящиеся к делу факты, держать в узде собственные предубеждения путем диалога с людьми, чьи предубеждения противоположны нашим, и культивировать готовность отвергнуть любую гипотезу, если доказано, что она нерациональна. Эти методы используются в науке и стали фундаментом научного знания. Каждый ученый с истинно научным взглядом на вещи готов признать, что то, что в настоящий момент считается научным знанием, обязательно потребует корректировки в свете будущих научных открытий; и все же оно достаточно близко к истине, чтобы послужить большинству практических целей, пусть и не всем. В науке, где только и можно найти нечто близкое к подлинному знанию, люди всегда осторожны и полны сомнений.

В религии и политике же, наоборот, хотя до сих пор нет ничего приближенного к научному знанию, каждый считает своим долгом иметь догматичное мнение, подкрепленное угрозой голода, тюрьмы и войны, и тщательно оберегать его от аргументированной дискуссии со сторонником любого иного мнения. Если бы только удалось внушить людям осторожный агностический взгляд на такие вопросы, это искоренило бы девять десятых всех зол современного мира. Война стала бы невозможной, потому что каждая сторона осознала бы, что наверняка не правы обе стороны. Преследования прекратились бы. Целью образования стало бы расширение интеллектуальных горизонтов, а не их сужение. На должности брали бы по признаку пригодности к работе, а не соблюдения иррациональных догм, установленных власть имущими. Таким образом, одной лишь привычки к рациональному сомнению, если бы удалось ее развить, было бы достаточно, чтобы настал самый настоящий золотой век.

Недавно мы наблюдали блестящий пример научного мировоззрения: это была ситуация с теорией относительности и тем, как ее приняли в мире. Правительство Германии назначило Эйнштейна, немецко-швейцарского еврея-пацифиста, на должность профессора, занимающегося исследовательской деятельностью, в первые дни войны; его предсказания подтвердила английская экспедиция, в скором времени после перемирия наблюдавшая затмение 1919 года. Теория Эйнштейна подрывает всю теоретическую основу традиционной физики; она почти столь же разрушительна для ортодоксальной динамики, как дарвиновская теория для Книги Бытия. Однако физики по всему миру продемонстрировали полную готовность принять его теорию, как только обнаружились доказательства в ее пользу. Но никто из них, в первую очередь сам Эйнштейн, не станет утверждать, что он сказал в этом вопросе последнее слово. Он не претендовал на непогрешимую истину, не возводил монумента, призванного стоять вечно. Существуют сложности, с которыми он не может справиться; его доктрину тоже настанет пора изменить, как она сама изменила доктрину Ньютона. В этой критической, не приемлющей догм восприимчивости и заключается истинно научный взгляд на мир.

А что бы произошло, если бы Эйнштейн высказал нечто столь же новое в сфере религии или политики? Англичане нашли бы в его теории элементы пруссачества; антисемиты увидели бы сионистский заговор; националисты всех стран почуяли бы в ней заразу прекраснодушного пацифизма и объявили всего лишь предлогом для уклонения от военной службы. Старомодные профессора завалили бы Скотленд-Ярд требованиями запретить ввоз его сочинений. Благоволящих ему преподавателей поувольняли бы. Тем временем он очаровал бы правительство какой-нибудь отсталой страны, где объявили бы вне закона преподавание других доктрин, и его учение превратилось бы в загадочную догму, которой никто не понимает. В итоге вопрос о ее истинности решался бы на поле боя без сбора каких-либо новых доказательств за или против. Такой метод – логическое следствие «воли к вере» Уильяма Джеймса.

Нам нужна не воля верить, а желание выяснить – концепция абсолютно противоположная.

Если мы признаем необходимость рационального сомнения, важно будет разобраться, как вышло, что в мире так много иррациональной уверенности. Причина по большей части кроется в иррациональности и доверчивости, присущих обычной человеческой натуре. Но это семя первородного интеллектуального греха питают и взращивают другие силы, среди которых главную роль играют три, а именно образование, пропаганда и экономическое давление. Давайте рассмотрим их по очереди.

(1) Образование. Во всех развитых странах начальное образование находится в руках государства. Ложность некоторых изучаемых фактов известна чиновникам, которые предписывают их изучение, а ложность (или как минимум крайняя сомнительность) многих других – любому непредубежденному человеку. Взять, например, преподавание истории. В школьных учебниках истории каждая нация стремится лишь возвеличить себя. Когда человек пишет автобиографию, от него ожидают некоторой скромности; но когда автобиографию пишет страна, ее хвастовству и тщеславию нет предела. В годы моей юности в школьных учебниках говорилось, что французы дурны, а немцы хороши; сегодня в них говорится обратное. Ни в том ни в другом случае истина никого совершенно не интересует. В немецких школьных учебниках о битве при Ватерлоо рассказывается, будто Веллингтон был почти побежден, когда Блюхер спас положение; если же верить английским, вмешательство Блюхера почти ничего не изменило. Авторы как немецких, так и английских учебников знают, что в их словах нет правды. Американские школьные учебники раньше были пропитаны горячими антибританскими настроениями; после войны они стали столь же горячо пробританскими – ни в том ни в другом случае не стремясь излагать факты правдиво[25]. Как тогда, так и сейчас одна из главных целей образования в Соединенных Штатах – превратить разношерстное сборище детей иммигрантов в «хороших американцев». Очевидно, никому не приходило в голову, что «хороший американец», как и «хороший немец» или «хороший японец», по определению оказывается соответственно плохим человеком. «Хороший американец» – это мужчина или женщина, которым внушили, что Америка – лучшая страна на земле и ее следует всегда с энтузиазмом защищать в любом конфликте. Что ж, возможно, эти утверждения верны; если так, разумный человек не станет с ними спорить. Но если они верны, то их нужно преподавать везде, а не только в Америке. Вот подозрительное обстоятельство – таким заявлениям никогда не верят за пределами того государства, которое они прославляют. А между тем государственный аппарат в самых разных странах заставляет беззащитных детей верить абсурдным утверждениям, чтобы они были готовы умереть, защищая чьи-то низменные интересы, под впечатлением, будто сражаются за истину и правое дело. Это лишь один из бесчисленных примеров того, что цель образования – не давать реальные знания, а делать человека покорным воле хозяев. Без продуманной системы обмана в начальных школах было бы невозможно сохранять личину демократии.

Прежде чем оставить тему образования, упомяну еще один американский пример[26] – не потому, что Америка в чем-либо уступает другим странам, а потому, что она самая передовая, следовательно, по ней можно изучать опасности, набирающие силу, а не отходящие в прошлое. В штате Нью-Йорк нельзя открыть школу, не получив лицензии штата, даже если обеспечивать ее финансово будут исключительно частные источники. Недавно принятый закон[27] гласит, что лицензию школе не выдадут, «если окажется, что предлагаемая образовательная программа включает преподавание доктрины о том, что сформированные легитимным путем правительства следует свергать с помощью силы, насилия или незаконных средств». Как отмечает «Нью репаблик», различий между правительствами не упоминается. Таким образом, этот закон возбранял бы во время войны преподавать доктрину о свержении кайзера, а после – поддержку борьбы Колчака или Деникина против правительства Советского Союза. Это, разумеется, не задумывалось намеренно, а стало результатом просто-напросто небрежной формулировки. Однако есть и сознательные последствия – другого закона, принятого в то же время и относящегося к учителям государственных школ. Этот закон гласит, что свидетельства, разрешающие лицам преподавать в таких школах, должны выдаваться лишь тем, кто «удовлетворительно продемонстрировал», что он «верен и послушен правительствам этого штата и Соединенных Штатов», но не тем, кто поддерживал, не важно где и когда, «форму правления, отличную от правительства этого штата или Соединенных Штатов». Комитет, сформировавший эти законы, как пишет «Нью репаблик», постановил, что учителю, который «не одобряет нынешний общественный строй… следует отказаться от своей должности» и что «человеку, не изъявляющему горячего желания бороться с теориями социальных изменений, не следует доверять задачу подготовки юных и зрелых людей к исполнению обязанностей гражданина». Таким образом, согласно законам штата Нью-Йорк, Христос и Джордж Вашингтон были слишком морально испорчены, чтобы обучать молодежь. Если бы Христос объявился в Нью-Йорке и сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне», президент Нью-Йоркского школьного совета ответил бы: «Сэр, я не вижу доказательств вашего желания бороться с теориями социальных изменений. Более того, я слышал, вы проповедуете то, что называете царством небесным, тогда как наша страна, слава Богу, является республикой. Очевидно, что правительство вашего царства небесного существенно отличалось бы от такового в штате Нью-Йорк, и потому детей к вам не допустят». Не ответь он подобным образом, он нарушил бы свои обязанности должностного лица, которому поручено исполнение закона.

Последствия таких законов весьма серьезны. Предположим, условно, что правительство и общественный строй штата Нью-Йорк – лучшие из когда-либо существовавших на этой планете; однако даже в этом случае и то и другое предположительно можно усовершенствовать. Любой человек, согласный с этим очевидным утверждением, по закону не может преподавать в государственной школе. Таким образом, закон гласит, что учителями должны работать либо лицемеры, либо глупцы.

Растущая опасность, которую иллюстрирует законодательство штата Нью-Йорк, заключается в сосредоточении власти в руках одной организации, будь то государство, трест или объединение трестов. В случае образования власть находится в руках государства, которое может не допустить до ушей молодежи любую доктрину, которая ему не понравится. Полагаю, еще остались люди, которые считают, что демократическое государство – это практически то же самое, что его народ. Однако они заблуждаются. Государство – это собрание чиновников, разных чиновников для разных целей, получающих приличное жалованье, пока сохраняется статус-кво. Единственное изменение статус-кво, которое они могут принять благосклонно, – это укрепление бюрократии и власти бюрократов. И потому естественно, что они пользуются такими возможностями, как подъем воинственных настроений, чтобы захватить власть над мнениями своих подчиненных, включая право заморить голодом любого, кто выступит против них. В вопросах интеллектуальных, таких как образование, подобное положение дел имеет фатальный исход. Оно уничтожает всякую возможность прогресса, свободы или интеллектуальной инициативы. Однако оно наступает естественным образом, если позволить всей системе начального образования оказаться под контролем одной организации.

Религиозной терпимости удалось добиться в определенной степени потому, что религия утратила для людей былое значение. Но в политике и экономике, занявших то место, которое раньше занимала религия, растет тенденция к преследованиям, которые никоим образом не ограничиваются одной партией. В России инакомыслящих преследуют более сурово, чем в любой капиталистической стране. Я познакомился в Петрограде со знаменитым русским поэтом Александром Блоком, который с тех пор погиб от лишений. Большевики позволили ему преподавать эстетику, но он пожаловался, что они настаивают на преподавании предмета «с марксистской точки зрения». Он не имел ни малейшего понятия, как теория ритмики связана с марксизмом, хотя в попытках избежать голодной смерти приложил все усилия, чтобы это выяснить. Долгие годы после прихода большевиков к власти в России, разумеется, невозможно было напечатать никакой критики в адрес тех догм, на которых основан их режим.

Примеры Америки и России иллюстрируют заключение, к которому нас ведут факты: пока люди сохраняют нынешнюю фанатичную веру в важность политики, свобода мысли по политическим вопросам останется недостижимой, и весьма велика опасность того, что отсутствие свободы распространится на все остальные сферы, как случилось в России. Спасти нас от этой беды может лишь некоторая степень политического скептицизма.

Не следует полагать, что чиновники, отвечающие за образование, хотят, чтобы юные граждане стали образованными. Наоборот, их главная задача состоит в том, чтобы преподать ученикам информацию, не преподав интеллектуальных навыков. Образование должно иметь две цели: во-первых, давать определенные знания, такие как чтение, письмо, языки, математика и так далее; во-вторых, сформировать такие мыслительные привычки, которые позволят приобретать знания и самостоятельно формировать здравые суждения. Первое мы можем назвать информацией, второе – интеллектом. Полезность информации признана как практически, так и теоретически; современное государство не может существовать без грамотного населения. Однако полезность интеллекта признается лишь теоретически, а не практически: привычку к самостоятельному мышлению у обычных людей не приветствуют, поскольку считается, что люди, которые думают своей головой, плохо поддаются управлению и вызывают административные сложности. Говоря языком Платона, думать следует лишь стражам; остальные должны повиноваться или идти за предводителями, как стадо овец. Эта доктрина, по большей части бессознательно, пережила внедрение политической демократии и продолжает радикально искажать все государственные системы образования.

Страна, которая больше других преуспела в подаче фактов без пробуждения интеллектуальных способностей, совсем недавно примкнула к современной цивилизации. Это Япония. Говорят, что система начального образования в Японии весьма замечательна своей информационной составляющей. Но в дополнение к обучению фактам у нее есть еще одна цель, а именно, проповедовать поклонение Микадо – вероучение, ставшее гораздо более влиятельным сегодня, чем до модернизации Японии[28]. Таким образом, школы используются одновременно для передачи знаний и распространения суеверий. Поскольку мы не испытываем искушения поклоняться Микадо, для нас очевидна абсурдность этого элемента японского образования. Наши же собственные национальные суеверия кажутся нам естественными и разумными, поэтому мы не видим их так ясно, как суеверия японцев. Но если бы путешественник-японец захотел доказать, что в наших школах учат суевериям, столь же чуждым разуму, как вера в божественность Микадо, подозреваю, у него не было бы недостатка в доводах.

Я пока что не ищу целительного средства, а лишь провожу диагностику. Мы столкнулись с парадоксальным фактом: образование стало одним из главных препятствий на пути к развитию интеллекта и свободе мышления. Такое положение вещей объясняется прежде всего влиянием государственной монополии, однако это ни в коем случае не единственная причина.

(2) Пропаганда. Наша система образования выпускает молодежь из школ грамотной, но по большей части не способной ни оценивать доказательства, ни формировать независимое мнение. Затем ее на протяжении всей оставшейся жизни обстреливают утверждениями с целью убедить во всевозможных нелепостях, например, что пилюли Бланка всех полезней – лечат от любых болезней, что Шпицберген – теплый и плодородный остров, что немцы едят трупы. Искусство пропаганды в том виде, в котором его практикуют современные политики и правительства, берет свои истоки в искусстве рекламы. Психология как наука многим обязана рекламщикам. В прежние времена большинство психологов, скорее всего, посчитали бы, что человек не сумеет убедить толпу в качестве своих товаров одними лишь настойчивыми уверениями в том, что они качественны. Однако опыт показывает обратное. Встань я однажды посреди общественного места и заяви, что я самый скромный человек на свете, надо мной посмеялись бы; но если мне удастся скопить достаточно денег, чтобы сделать такое же заявление на всех автобусах и на щитах вдоль всех главных железнодорожных линий, люди вскоре уверятся, что я с поразительным упорством избегаю публичности. Если бы я подошел к мелкому лавочнику и сказал: «Посмотрите на своего конкурента на той стороне улицы: он крадет у вас клиентов; не стоит ли вам бросить лавку, встать посреди дороги и попытаться застрелить его, прежде чем он застрелит вас?» – выскажи я такое предложение, любой мелкий лавочник счел бы меня сумасшедшим. Но когда его высказывает правительство, да с выражением и под аккомпанемент духового оркестра, мелкие лавочники приходят в восторг и очень удивляются, впоследствии обнаружив, что торговля пришла в упадок. Пропаганда с использованием средств, проверенных рекламным бизнесом, сегодня является одним из признанных методов управления во всех развитых странах и конкретно техникой формирования общественного мнения в условиях демократии.

Используемую сегодня пропаганду характеризуют два совершенно отдельных вредоносных фактора. Во-первых, она имеет дело, как правило, с иррациональными верованиями, а не с серьезными аргументами; во-вторых, предоставляет несправедливое преимущество тем, кому удается с помощью богатства или власти добиться самой широкой платформы. Со своей стороны я склонен думать, что слишком много шуму поднимается о том, что пропаганда апеллирует к эмоциям, а не к разуму. Грань между эмоциями и рациональным мышлением не такая четкая, как думают некоторые. Более того, умный человек способен сформулировать достаточно рациональные доводы в пользу любой позиции, которая имеет хоть какой-то шанс быть принятой. В любом значимом вопросе у обеих сторон всегда есть здравые аргументы. Определенное искажение фактов можно с полным правом оспорить, но оно вовсе не обязательно. Уже одни только слова «Мыло Пирса», которые сами по себе ничего не утверждают, заставляют людей это мыло покупать. Если везде, где они фигурируют, заменить их словами «Лейбористская партия», миллионы людей потянутся голосовать за лейбористов, хотя реклама никоим образом не упоминала достоинств партии. Но если бы обеим сторонам в споре по закону предписывалось ограничиться заявлениями, которые комитет уважаемых логиков посчитал уместными и обоснованными, это никак не повлияло бы на главный порок сегодняшней пропаганды. Представьте себе при таком законе две стороны с одинаково крепкой аргументацией, у одной из которых на пропаганду есть миллион фунтов, а у другой – всего сто тысяч. Очевидно, что доводы в пользу более богатой стороны станут известны шире, чем доводы в пользу более бедной, и, следовательно, более богатая победит. Этот разрыв, конечно же, усиливается, когда одной из сторон выступает правительство. В России правительство имеет почти полную монополию на пропаганду, однако в этом нет необходимости. Преимущества, которым оно обладает над противниками, в большинстве случаев окажется достаточно для победы, если только его доводы не будут абсолютно невразумительны.

Главное мое возражение против пропаганды заключается не только в ее обращении к нерациональному, но даже больше в несправедливом преимуществе, которое она дает богатым и могущественным. Если мы хотим добиться истинной свободы мышления, нужно давать всем мнениям равные возможности, но для достижения этой цели требуются вдумчиво сформулированные законы, а у нас нет никаких оснований ожидать, что кто-то озаботится их принятием. Так что лекарство следует искать прежде всего не в подобных законах, а в улучшении системы образования и культивации скептического общественного мнения. Впрочем, я пока что не стану останавливаться на лекарствах.

(3) Экономическое давление. Некоторые аспекты этого препятствия свободе мысли я уже упомянул, но сейчас мне хотелось бы поговорить о нем в более общих чертах, как об опасности, которая неизбежно возрастет, если не предпринять для противодействия ей весьма решительные шаги. Ярчайшим примером применения экономического давления против свободы мысли является Советская Россия, где до заключения советско-английского торгового соглашения правительство могло морить и морило голодом людей, чьи мнения были ему неугодны, например, Кропоткина. Но в этом отношении Россия лишь несколько опережает другие страны. Во Франции любой учитель, поддерживавший Дрейфуса в начале судебного процесса или осуждавший в конце, потерял бы место. Сомневаюсь, что в сегодняшней Америке университетский профессор, как бы именит он ни был, удержался бы на посту, если бы вздумал критиковать «Стандард ойл компани», ведь каждый президент колледжа получает или надеется получить благотворительную помощь от мистера Рокфеллера. По всей Америке социалисты считаются людьми мечеными, которым крайне сложно найти работу, если только они не обладают какими-то исключительными дарованиями. Возникающая всюду, где хорошо развит индустриализм, тенденция, при которой тресты и монополии контролируют всю промышленность, приводит к уменьшению числа потенциальных работодателей. В этих условиях становится все проще и проще вести тайные черные списки, с помощью которых можно уморить голодом любого, кто не пожелает склониться перед корпорациями. Вместе с ростом монополий в Америке возникают многие из зол, связанных с государственным социализмом в той форме, в какой он существует в России. С точки зрения свободы для человека нет разницы, кто является его единственным возможным работодателем – государство или трест.

В Америке, самой промышленно развитой стране мира, и в меньшей степени в других странах, условия в которых приближаются к американским, обычному гражданину, если он желает зарабатывать себе на жизнь, необходимо избегать немилости определенных влиятельных людей. Эти влиятельные люди придерживаются неких взглядов – религиозных, нравственных и политических – и ожидают, что подчиненные будут их взгляды поддерживать, по крайней мере внешне. Человек, который открыто отвергает христианство, или верит в смягчение законов о браке, или возражает против власти крупных корпораций, обнаружит, что Америка для него полна препятствий, если только он не знаменитый писатель. Точно такие же ограничения свободы мышления неизбежно возникают в любой стране, где экономическая организация доводится до состояния фактической монополии. И потому оберегать свободу во взрослеющем мире гораздо тяжелее, чем в девятнадцатом веке, когда еще существовала свободная конкуренция. Всякий, кому небезразлична свобода разума, должен честно и открыто взглянуть в лицо ситуации, осознав неприменимость методов, которые в пору младенчества индустриализма вполне справлялись с задачей.

Существуют два простых принципа, внедрение которых решило бы почти все социальные проблемы. Во-первых, образование должно, среди прочего, учить людей верить утверждениям лишь тогда, когда есть основания считать их истинными. Во-вторых, на работу следует принимать только по признаку способности эту работу выполнять.

Обратимся сначала ко второму пункту: привычка рассматривать религиозные, моральные и политические взгляды человека, прежде чем назначить его на должность или дать ему работу, – это современная форма преследования, и она, кажется, приобретает не меньшую действенность, чем инквизиция на своем пике. Старые свободы можно законно сохранять, но в этом нет ни малейшей пользы. Если на практике из-за своих мнений человек вынужден голодать, для него будет слабым утешением то, что его мнения не наказуемы законом. Общественное мнение более или менее сочувствует тем, кого морят голодом за непринадлежность к англиканской церкви или несколько неортодоксальные политические взгляды. Однако против гонений на атеистов или мормонов, радикальных коммунистов или сторонников свободной любви едва ли кто-то возражает. Их полагают порочными, и отказывать им в месте считается вполне естественным. Люди едва ли еще осознали тот факт, что такой отказ в высокоиндустриальном государстве равносилен крайне суровой форме преследования.

Если бы на эту опасность удалось должным образом пролить свет, можно было бы пробудить общественное мнение и обеспечить, чтобы убеждения человека не учитывались при его назначении на должность. Защита меньшинств имеет ключевое значение; и даже самый ортодоксальный из нас может однажды оказаться в меньшинстве, так что все мы заинтересованы в сдерживании тирании большинства. Эту проблему не решить ничем, кроме общественного мнения. Социализм сделал бы ее еще более острой, поскольку устранил бы возможности, которые сейчас возникают благодаря независимым работодателям. С каждым увеличением размеров промышленных предприятий ситуация ухудшается, поскольку уменьшается число индивидуальных работодателей. Битву следует вести точно так же, как велась битва за религиозную терпимость. И как в том случае, так и в этом решающим фактором, по всей видимости, окажется ослабление веры. Пока люди были убеждены в абсолютной истинности католицизма или протестантизма, смотря по обстоятельствам, они были готовы подвергать инакомыслящих преследованиям. Пока люди твердо уверены в своей сегодняшней идеологии, они готовы будут преследовать и за нее. На практике, пусть и не в теории, терпимости не обойтись без некоторой доли сомнения. И это подводит меня ко второму моему пункту, который касается целей образования.

Для того чтобы в мире воцарилась терпимость, среди навыков, которым обучают в школах, должна быть привычка оценивать доказательства и не давать полного одобрения утверждениям, которые нет причины считать истинными. Например, следует обучать искусству чтения газет. Учитель должен выбрать какой-нибудь случай, который произошел много лет назад и в свое время всколыхнул политические страсти. Затем он должен прочитать ученикам, что говорилось в газетах, принявших одну сторону спора, потом другую, и дать беспристрастный отчет о том, что случилось в действительности. Он должен показать, как натренированный читатель может по предвзятому рассказу любой из сторон определить, что произошло на самом деле, и дать им понять, что вся информация в газетах более или менее ложна. Циничный скептицизм, воспитанный в подобном обучении, защитил бы детей на позднейших этапах жизни от игры на идеалистических чувствах, которая побуждает порядочных людей содействовать махинациям негодяев.

Таким же способом следует преподавать и историю. Наполеоновские кампании 1813 и 1814 годов, к примеру, можно было бы изучать по журналу «Монитёр», чтобы вообразить себе изумление, испытанное парижанами, когда они увидели под городскими стенами армию Союза, хотя до этого Наполеон (согласно официальным бюллетеням) одолевал ее в каждой битве. В старших классах ученикам следует предложить сосчитать, сколько раз Ленин был вероломно убит Троцким, дабы они научились презирать смерть. Наконец, они должны прочесть школьный курс истории, одобренный правительством, и сделать вывод о том, что сказали бы о наших войнах с Францией французские школьные учебники. Все это было бы гораздо полезнее в обучении граждановедению, чем истрепанные моральные максимы, через которые, по мнению некоторых, следует внушать ученикам понятие гражданского долга.

Полагаю, следует признать, что моральные изъяны являются источником зла в мире не в меньшей мере, чем недостаток интеллекта. Однако человечество пока еще не изобрело никакого метода искоренения нравственных пороков; проповеди и наставления лишь добавляют к существующему списку лицемерие. Интеллектуальные же способности, наоборот, легко развить методами, известными каждому компетентному педагогу. Таким образом, до тех пор, пока не разработают метод обучения добродетели, прогрессу придется опираться на развитие интеллекта, а не морали. Одно из главных препятствий для интеллекта – это доверчивость, а степень доверчивости можно значительно снизить, рассказав о распространенных формах лицемерия. Доверчивость в наши дни является бо́льшим злом, чем когда-либо прежде, ведь благодаря распространению образования теперь гораздо легче распространять информацию, а в условиях демократии распространение дезинформации стало для власть имущих гораздо более насущной потребностью, чем в прежние времена. Отсюда увеличение тиражей газет.

Если меня спросят, как подтолкнуть мир к принятию этих двух максим, а именно: (1) что людей следует нанимать на работу по признаку способности ее выполнять, (2) что образование должно стремиться излечить людей от привычки верить бездоказательным заявлениям, я могу лишь сказать, что для этого необходимо просвещенное общественное мнение. А сформировать его можно только усилиями тех, кто желает, чтобы оно существовало. Я не верю в то, что экономические изменения, за которые выступают социалисты, сами по себе как-то помогут искоренить зло, которое мы здесь рассматриваем. По моему мнению, что бы ни происходило в политике, тенденции экономического развития будут все более затруднять сохранение интеллектуальной свободы, если только общество не решит единогласно, что работодатель не должен контролировать в жизни работника ничего, кроме его работы. Свободы в образовании можно было бы добиться с легкостью, если бы этого пожелали, ограничив функции государства проверками и оплатой и четко ограничив проверки конкретными инструкциями. Но при нынешнем положении вещей это оставило бы образование в руках церкви, поскольку она, к сожалению, активнее стремится учить других своим убеждениям, чем вольнодумцы – своим сомнениям. И все же это освободило бы путь и позволило при известном желании добиться либерального образования. Большего от закона требовать не следует.

Главная мысль всего моего эссе – призыв к распространению научного мировоззрения; это абсолютно не то же самое, что знание научных достижений. Научное мировоззрение способно переродить человечество и предоставить решение для всех наших проблем. Достижения же науки в виде механизмов, ядовитых газов и желтой прессы грозят совершенным падением нашей цивилизации. Забавная антитеза, которую марсианин мог бы рассматривать с отстраненным любопытством. Однако для нас это вопрос жизни и смерти. От его разрешения зависит, будут ли наши внуки жить в более счастливом мире или же уничтожат друг друга научными методами, быть может, оставив будущие судьбы человечества в руках негров и папуасов.

Глава XIII. Свобода в обществе

Насколько возможна свобода – и насколько она желательна – среди человеческих существ, живущих в сообществах? Именно эту проблему в общих чертах мне хотелось бы обсудить.

Пожалуй, хорошо бы начать с определений. Термин «свобода» используется во множестве значений, и для плодотворной дискуссии нам необходимо сначала выбрать один из них. Термин «общество» не столь расплывчат, но и здесь тоже попытка сформулировать определение не будет лишней.

Мне кажется, что не стоит использовать излишне мудреные значения этих слов. Например, Гегель и его последователи считают, что «истинная» свобода состоит в праве повиноваться полиции, которую расплывчато величают «моральным законом». Полиция, разумеется, должна подчиняться своему официальному начальству, но это определение не дает нам никаких указаний относительно того, что должно делать само правительство. Соответственно, на практике сторонники этой позиции заявляют, что государство по сути своей и по определению безупречно. Такая точка зрения неуместна в стране, имеющей демократический строй и партийное правительство, поскольку в такой стране почти половина населения считает правительство воплощением зла. Таким образом, подмена свободы «истинной» свободой нас не устраивает.

«Свобода» в самом абстрактном смысле означает отсутствие внешних препятствий для реализации желаний. Если рассматривать свободу в этом абстрактном смысле, расширить ее можно либо за счет максимизации власти, либо за счет минимизации желаний. Насекомое, которое живет несколько дней, а после умирает от холода, пожалуй, согласно этому определению имеет полную свободу, поскольку холод может повлиять на его желания, так что в его жизни не будет момента, когда оно пожелает достичь невозможного. Такой способ достижения свободы возможен и среди людей. Молодой русский аристократ, ставший коммунистом и комиссаром Красной армии, объяснил мне, что англичанам, в отличие от русских, не нужна материальная смирительная рубашка, потому что у них есть психологическая: душа у них никогда не снимает смирительной рубашки. Пожалуй, в этом есть доля правды. Персонажи Достоевского, несомненно, не совсем похожи на настоящих русских, но, во всяком случае, это люди, которых мог выдумать лишь русский человек. Их обуревают самые разные диковинные, жестокие желания, от которых свободен средний англичанин – по крайней мере, в сознательной жизни. Очевидно, что сообщество, где все пылают жаждой поубивать друг друга, не может быть столь же свободным, как сообщество с более миролюбивыми желаниями. Путем модификации желаний, таким образом, можно добиться столь же значительного увеличения свободы, как и с помощью усиления власти.

Этим соображением иллюстрируется необходимость, которую политическое мышление не всегда удовлетворяет: я имею в виду необходимость того, что можно назвать «психологической динамикой». В политике слишком распространено обыкновение принимать человеческую природу как данность, к которой внешние условия необходимо адаптировать. На самом же деле, разумеется, внешние условия влияют на человеческую природу, и гармонию между ними следует искать в двухстороннем взаимодействии. Допустим, что человек, выдернутый из одной среды и внезапно погруженный в другую, далеко не свободен, однако те, кто к ней привык, в этой новой среде ощущают полную свободу. Таким образом, нельзя рассматривать свободу, не принимая во внимание возможности изменения желаний из-за изменения среды. В некоторых случаях это осложняет достижение свободы, поскольку новая среда, хоть и удовлетворяет старые желания, порой стимулирует появление новых, которых удовлетворить не может. Такую вероятность иллюстрируют психологические последствия индустриализма, который порождает мириады новых потребностей: кто-то досадует, что не может позволить себе автомобиль, а скоро мы все захотим иметь частные самолеты. Недовольство могут приносить и бессознательные желания. Например, американцы нуждаются в отдыхе, но сами этого не знают. Мне кажется, этим можно в значительной степени объяснить волну преступности, захлестнувшую Соединенные Штаты.

Хотя людские желания разнятся, существуют некоторые фундаментальные нужды, которые можно считать почти общечеловеческими. Главные из них – потребность в пище, воде, крепком здоровье, одежде, жилье, сексе и возможности завести потомство. (В жарком климате одежда и жилье не являются абсолютно необходимыми, однако всюду кроме тропиков их следует включать в список.) Что бы еще мы ни добавляли в понятие свободы, человек, лишенный чего-либо из этого, считаться свободным определенно не может, поскольку вышеперечисленное представляет собой абсолютный минимум свободы.

Это приводит нас к определению «общества». Очевидно, что обрисованный выше минимум свободы проще обеспечить жителю общества, чем Робинзону Крузо; в самом деле, секс и появление потомства – феномены по сути своей социальные. «Общество» можно определить как группу людей, которые сотрудничают для достижения неких общих целей. В случае людей наиболее примитивное общественное формирование – это семья. Экономические социальные группы появляются довольно рано; по всей видимости, сотрудничество в военных целях уже не так примитивно. В современном мире экономика и война – главные стимулы социального сплочения. Почти всем нам в нынешней ситуации проще удовлетворять физические потребности, чем если бы у нас не было общественной ячейки крупнее, чем семья или племя, и в этом смысле общество служит расширению нашей свободы. Также считается, что формирование государства снижает для человека риск быть убитым врагами, однако это сомнительное утверждение.

Если мы берем желания человека как данность, то есть игнорируя психологическую динамику, очевидно, что на пути к свободе у него стоят препятствия двух видов: физические и социальные. Вот самый грубый пример: земля может не дать достаточно пищи для пропитания человека или другие люди могут помешать ему этой пищей завладеть. Общество уменьшает число физических препятствий на пути к свободе, но создает препятствия социальные. Однако здесь у нас есть риск совершить ошибку, проигнорировав влияние общества на желания. Можно предположить, что муравьи и пчелы, хоть и живут в хорошо организованных обществах, делают то, в чем заключаются их социальные обязанности, всегда спонтанно. Это верно и для большинства особей, принадлежащих к стадным высшим животным. Согласно Риверсу, то же наблюдается у меланезийских племен. По-видимому, причинами являются высокая внушаемость и факторы, более или менее похожие на то, что происходит при гипнозе. Люди такого склада способны сотрудничать без потери свободы и практически не нуждаются в законе. Как ни странно, хотя цивилизованные народы имеют гораздо более развитую социальную организацию, чем дикари, в своих инстинктах они менее социальны: влияние общества на их действия оказывается более внешним, чем у дикарей. Вот почему они обсуждают проблему свободы.