Помоги проекту - поделись книгой:
Отец мечтает, чтобы я до того, как совсем кончу расти, овладел огромным количеством знаний. Как‑то я ему сказал, как раз после экзаменов: «Вокруг живая жизнь, которой я не знаю. Живу, как монах–отшельник… Даже индийский царь выпустил своего Гаутаму…»
После этого разговора отец купил в городе видеомагнитофон и десять кассет с фильмами Чарли Чаплина и Федерико Феллини. Сказал: «В этих кинокартинах всё самое главное, что происходит за стенами нашей крепости. В том или ином виде происходит всегда, неизменно.»
Ни одного фильма я ещё не смотрел. Почему‑то не хочется.
Я хочу не кино о жизни. Хочу участвовать в ней, сам выходить в море, сам поднимать свой парус.
Вдруг моей свесившейся руки с браслетом коснулось что‑то живое, шершавое!
Как можно было не подумать о том, что здесь наверняка водятся змеи? Те самые, гробовые, ядовитые.
Вскочил. Зажёг фонарик.
Серый котёнок с розовым носиком смотрел на меня фосфорицирующими зелёными глазами. Жалобно мяукал.
— Как ты здесь очутился? Где твоя мама? Потерял маму? – я поднял его с пола, тёплого, пушистого. (Отец запрещает даже дотрагиваться до животных, боясь, чтобы я не подхватил какую‑нибудь заразу.)
Я, было, направился с котёнком на руках дальше, как заметил, что за спинкой трона, у стены, стоит кованый сундук. С каким‑то горбом на крышке.
Это оказалась стальная человеческая ступня!
А в самом сундуке в ворохе какой‑то истлевшей ветоши с остатками позолоты тоже покоилась ступня. Точно такая же. Только иссохшая, окаменевшая. Реликвия, что ли?
Рядом на полу лежала кувалда.
Нести котёнка и светить фонариком было неудобно, и я обрадовался, когда заметил в подземельи проблески света.
Пол постепенно понижался. И без фонарика стали видны следы копоти на стенах и потолке. Я шёл, как в тоннеле, пока не увидел впереди преграждающую путь металлическую решётку, за которой что‑то сверкало.
Сквозь прутья решётки, сквозь скопившиеся снаружи обломки деревьев и вьющийся плющ было видно, как невдалеке море катит навстречу зеркально отблёскивающие валы.
Так вот откуда вводили крестоносцы своих лошадей в конюшню!
Я стоял в конце поземного хода с котёнком на руках. Перед стальной, накрепко закреплённой в скале решёткой.
Хотя сразу после обследования подземелья я принял душ, надел чистую футболку и шорты, отец, войдя вечером в мою комнату, встревожился:
— Где это тебя угораздило расцарапаться?
Когда рушились деревянные ящики с макаронами, мою щёку и обе ноги слегка задело обломками.
— Ничего страшного, — сказал я, —поцарапался о кусты роз. Кстати, парк сохнет. Если купишь резиновый шланг, я готов поливать.
— У тебя, конечно, очень высокий иммунитет, но всё‑таки попадание любой инфекции опасно. Неизвестно, как поведёт себя организм. Ведь всё, что с тобой происходит, происходит впервые с человеческим существом. Надо беречься, сколько раз тебе говорил. А это что?
Он шагнул к столу, где рядом с фонариком лежала вынутая из кармана шорт серебряная палочка.
— Не знаю. Нашёл в парке. Смотри, там написано «Готфрид».
Отец повертел непонятный предмет в руках, провёл пальцем по остаткам каких‑то колючек на конце.
— Да это зубная щётка! Средневековая зубная щётка. Интересно, что Готфридом звали одного из руководителей Первого крестового похода. Это он основал наш кастелло. Готфрид Бульонский. Неужели чистил зубы? Невероятно!
У отца есть такая особенность – умеет удивляться любому открытию, радоваться, как ребёнок.
— А знаешь, в городе есть музейчик античной керамики. Тут ведь до римлян, до крестоносцев повсюду жили этруски и греки. Крестьяне до сих пор находят в полях амфоры, потрясающей красоты вазы. Ещё когда я приезжал знакомиться с Микеле, он водил меня туда. Хочешь пойти?
— Хочу, — нехотя вымолвил я.
Я был пресыщен музеями. Лет с шести он начал таскать меня по московским музеям. То в музей Изобразительных искусств, то в Третьяковку, то в музей музыкальной культуры имени Глинки. В Политехнический. В музей народного творчества. Стояли в очередях на выставки современных хкдожников. Помню, Ольга Николаевна возила меня в музей Рублёва.
Из всей этой пестроты икон, картин, скульптур мне, по правде говоря, сильнее всего врезались в память работы китайского художника, чью фамилию я теперь позабыл. У него там были нарисованы тушью поросшие соснами горы, реки, в которых плавали буйволы. А на спинах тех буйволов бесстрашно путешествовали китайчата. Казалось, я слышу, как молчат горы, как вольно катит река свои воды… Картины этого художника из Китая да портреты Леонардо да Винчи, а теперь всё, что рисует Микеле – вот, что мне по–настоящему нравится.
До сих пор я, пожалуй, никогда не врал отцу. Поэтому мне было неприятно говорить, что зубная щётка найдена в парке. Оказывается, врать противно.
И конечно, я не мог рассказать ему о котёнке.
Так как подземный ход выходил к берегу под оградой, я вынужден был каждый день повторять весь путь в темноте через затхлые залы и переходы, чтобы поднести к решётке с толстыми стальными прутьями молоко и взятую в холодильнике еду. Пространство между прутьями было достаточно широко для того, чтобы котёнок мог в него пролазить. Иногда я заставал его на месте. Иногда он отсутствовал.
— Кис! Кис!
Кис появлялся. Всегда снаружи. Со стороны моря. Протискивался ко мне, мяукал. Припадал к пластиковой мисочке с молоком, торопливо шуровал своим шершавым язычком. Потом закусывал колбасными кружочками или обрезками мяса и, когда пузик его вздувался, залезал в принесённую мною корзинку с кухонным полотенцем на дне, засыпал.
Тут нужно было срочно уходить. Потому что, проснувшись, Кис бежал за мной по пятам почти до самой лестницы и очень обижался, когда я его отгонял, швырял в него пригорошнями макарон. Зверёк, он ничего не понимал и только жалобно мяукал вслед. Но не мог же я допустить, чтобы он попался на глаза отцу.
…Отец купил очень длинный шланг с тележкой. Мы вместе нашли два места в наружной стене кастелло, где его можно было подсоединять к водопроводу.
Так я стал садовником–поливщиком. Хотя переносить шланг, перевозить с одного конца парка на другой довольно тяжёлое занятие, но после того, как по несколько часов горбишься над учебниками, одолеешь всю порцию упражнений из самоучителя итальянского языка, поневоле потянет размяться.
Оказалось, я уже настолько овладел итальянским, что, просматривая на видеомагнитофоне фильмы Феллини, более или менее понимал, о чём идёт речь.
Там чудесная музыка. Необыкновенная. Она понравилась мне гораздо больше, чем все классические симфонии, концерты для скрипки, для виолончели, которыми меня посредством магнитофона потчевали с детства. Имя композитора – Нино Рота. Когда я сказал отцу, что хотел бы с ним познакомиться, он объяснил, что тот давно умер.
Вот ведь беда с этой смертью! Не может быть, чтобы и Микеле скоро умер… Между прочим, я просил отца, чтобы тот его как‑нибудь спас. Отец сказал: «Кажется, договорился со знакомым профессором в Париже. Поедет туда на пересадку печени. Если ещё не поздно. Запущенный цирроз. Микеле никогда не думал о своём здоровье, не заботился о себе.»
Что касается самих фильмов Феллини, то я понял: там, за высокой оградой кастелло – мир сошедших с ума людей. Красивых, уродов, богатых, нищих. Обезумевших. Потерявших что‑то самое главное. Бога. Если всё так, как он показывает, не хочу в этот мир.
Я просмотрел за несколько дней «8 ½”, «Сладкую жизнь», «Джульетта и духи», «Репетицию оркестра». Напоследок осталась кассета с фильмом «Виттеллони» — «телята» или «маменькины сынки», как переведено это слово в итало–русском словаре.
Может быть, это и не самый известный фильм Федерико Феллини, но мне он понравился больше всех. Особенно два места. Первое – как герой, молодой парень, чуть постарше меня, вырывается из своего жалкого городишки, едет поездом в Рим, а за окном вагона под стук колёс мелькают не поля и горы, а всё, что он оставил – пьянство с приятелями, тупая жизнь семьи, беспросветность.
И второе место: оставшиеся дружки торчат в конце уходящего в море причала. Глазеют вдаль. Без всякой надежды.
Что говорить, великий режиссёр этот Феллини! Он бы меня понял. Да вот и его забрала смерть. Жалко, что я не могу положить розу из нашего парка на его могилу в Римини – городе, куда мы весной прилетели из России.
Кончался август. Жара не спадала. Парк приходилось поливать два раза в неделю. Кис подрастал, но всё ещё мог пролезать сквозь прутья решётки.
Как‑то после большого перерыва мы с отцом, как всегда по утру, вышли на яхте, чтобы искупаться в открытом море. Шли на моторе, потому что не было даже дуновения ветерка. Я стоял у штурвала.
Отец сидел рядом на вращающемся стульчике, наливал себе растворимый кофе из термоса.
— Знаешь, Артур, у нас прекрасная новость. Хотел утаить до времени, поставить тебя перед фактом, когда будут билеты на руках. Не могу сдержаться: через пять дней мы увидимся с Ольгой Николаевной!
— Как?!
— Сообщила: католический орден «Малых сестёр Иисуса» собирает на месяц в Риме, в их центре «Тре фонтане» монахинь разных стран.
Я плавал вокруг яхты и был счастлив. Ведь по сути дела Ольга Николаевна заменила мне мать.
С этого дня почти перестал заниматься. В нетерпении поглядывал на календарь, и пока отец, как всегда, то закрывался в лаборатории, то был занят со специалистами установкой наверху башни зачем‑то понадобившуейся ему приставки к телескопу, я принялся смотреть фильмы Чаплина.
Ну, это совсем уже необыкновенный человек!
У меня было шесть видеокассет. Один фильм лучше другого. «Малыш», «Золотая лихорадка», «Огни большого города», «Цирк», «Собачья жизнь», «Новые времена».
Все фильмы прекрасные. Смешные и в то же время страшно грустные. Но лучше всех – «Новые времена».
Если отправлять в ракетах на другие планеты весть о том, что такое человечество, я бы отправил эту кинокартину. Чтобы все обитатели Солнечной системы увидели, каким талантливым, ловким, артистичным и добрым может быть человек.
Ведь Чаплин сам всё придумывал, сам сочинил музыку – ни на что не похожую, нисколько не хуже, чем Нино Рота! Там, в «Новых временах» есть сценка, когда он должен исполнить перед публикой песенку, но забыл текст. Не рассказать, как он при этом снова и снова пританцовывает, какие оттенки чувств может, оказывается, передавать человеческое тело. Чаплин в отчаянии, но не сдаётся и, в конце концов, несёт такую милую чепуху из смеси английских и итальянских слов, что публика покатывается от смеха и награждает его бешеными аплодисментами.
Представляю себе, сколько он тренировался, чтобы выработать свою заковыристую походочку, сколько раз падал! Ему не нужно было бояться разбить браслет.
Узнав, что в мире существовал такой человек, как Чарли Чаплин, я стал с презрением относиться к своему телу, своей «плавающей» походке. Я даже попытался повторить этот танец.
Наверняка это было жалкое зрелище. Отец, заставший меня вечером за этим занятием, приостановился на пороге.
— Что с тобой? У тебя колики в животе?
Со зла я сказал, чем занимаюсь.
Отец улыбнулся.
— В своё время я прошёл через это. Кажется, весь мир прошёл через это. У нас во дворе мальчишки тоже пытались отплясывать, как Чаплин, и напевали: «Я бедный Чарли Чаплин не ел, не пил, не чай пил. Окурки собираю и песенки пою. Тюрлю–лю–лю!».
Он даже попробовал сплясать, выворачивая в сторону ступни ног, как Чаплин. Хороший у меня отец. Очень.
— Папа, спасибо тебе за Феллини и Чаплина. —сказал я, — Сам не понимаешь, какой ты мне сделал подарок.
Впервые отец взял меня с собой в город. Мы прогулялись до вокзала. Купили на завтра билеты до Рима. На скоростной поезд «интер–сити».
Меня поразило обилие автомобилей и людей. Иногда я замечал, как прохожие с любопытством оглядываются на меня, обращают внимание на мою походку.
— Ничего, — сказал отец, — когда придёт время расстаться с браслетом, всё выровняется, будешь ходить, как все. Осталось потерпеть несколько лет… Хочешь мороженое?
Он завёл меня в кафе на центральной площади, то самое, где мы с Микеле его однажды застали. Видимо, он бывал здесь не один раз, потому что парень за стойкой поприветствовал его: «Чао, профессоре!»
У отца, оказывается, был любимый столик – у простенка между окнами. Под большой литографией с изображением симпатичного бородатого человека.
— Садись, — сказал отец, — это Гарибальди – объединитель Италии.
Мне подали вазочку с разноцветным мороженым, отцу – кофе и три газеты. Две итальянских, одну американскую.
Пока он их просматривал, я разглядывал входящих с улицы людей. Преимущественно это были дети, на минуту затягивающие сюда за руку своих родителей. Те покупали им мороженое в вафельных стаканчиках или орешки в сахаре или же «Сникерс».
Лишь один человек в заляпанном извёсткой комбинезоне, подойдя к стойке, купил себе бокал красного вина, подсел к столику и с таким удовольствием выцедил содержимое, что и мне захотелось.
Отец проследил из‑за газеты за этим посетителем. Видимо, ему тоже захотелось вина. Он подошёл к стойке и вернулся с двумя бокалами. В одном был апельсиновый сок – для меня, в другом – красное вино.
— Хочешь попробовать? – спросил отец, — Тебе понравится.
Я попробовал. Понравилось.
— Запомни, — он придвинул стакан к себе, — вино – коварная вещь. Тот человек – алкоголик.
После чего выпил «коварную вещь» до дна.
Сидели и говорили о завтрашней поездке в Рим. О том, что мы остановимся в отеле, а не в обители «Тре фонтане» у Малых сестёр, чтобы не создавать сложностей для Ольги Николаевны.
— А на какие деньги она приедет в Италию? – спросил я, вспомнив, как эта старая женщина всегда ходит в одном и том же платье, одной и той же синей куртке с капюшоном.
— Неужели ты думаешь, что я сразу не перевёл ей значительную сумму, как только мы стали богаты благодаря Микеле?
— Папа! Я не хочу, чтобы он умер!
— Микеле уже в Париже. Находится в клинике на обследовании перед операцией. Хорошо было бы его навестить…На самолёте от Рима до Парижа совсем близко. Заодно увидишь и Париж – Лувр, музей импрессионистов…
— Папа, я хочу побывать и в Риме, и в Париже. Только не заставляй ходить по музеям! Я бы хотел просто попутешествовать по улицам. Среди людей. Можешь ты это понять?
— Могу. Бедный ты мой мальчик. – Он встал, чтобы подойти к стойке и расплатиться.
И тут произошла странная, очень странная история. Отец рассказал о ней, когда, выйдя из кафе, остановил такси, и мы поехали домой.
— Понимаешь, протягиваю бармену бумажку в десять евро. Он отсчитывает мелочью сдачу, но купюру не берёт. Говорит: «Вы мне только что дали.». Я говорю: «Этого не может быть. Возьмите!». Он берёт со стойки и показывает мне точно такую же купюру. Чувствую, что мешаюсь в уме. Говорю: «Хорошо. Тогда дайте мне вот за эти мои десять евро бутылочку красного «Бербера». Даёт. Опять отсчитывает сдачу. От платы опять отказывается: «Вы мне только что уже заплатили».Что ты скажешь?!
— Сказка о неразменном рубле… А может быть, это он помешался в уме?
— Прежде ничего подобного за ним не замечал. В результате бесплатно посидели в кафе да ещё заработали груду мелочи, плюс бутылку вина.
Когда мы доехали до ворот кастелло, я с интересом смотрел, как отец расплачивается с шофёром такси той же самой бумажкой в десять евро. Чуда не произошло. Шофёр взял бумажку, хотел дать сдачи, но отец не взял.
…Вообще много странного.
Кто бы мог предугадать, что мы никуда не поедем? И это выяснится в тот же вечер. Я‑то уже размечтался, как надену рубашку с длинными рукавами, чтобы никто не видел браслета. Буду свободно гулять среди прохожих, как самый обычный свободный человек. Возьму у отца денег, может быть, смогу сам посидеть в кафе, поглядеть на девушек – итальянок или француженок, какие показаны в фильмах Феллини… Ещё я подумал о том, что будет с Кисом, когда мы уедем. И решил не только натаскать ему в подземелье запас провизии, которая не могла бы испортиться за время нашего отсутствия (а мы намеревались уехать дней на десять), но и на всякий случай попытаться раздвинуть прутья решётки, чтобы ему стало легче пробираться в своё логово.
Поделиться книгой: