Приключения первого бессмертного человека на Земле

Что я и сделал с помощью кувалды. Расширил отверстие настолько, что я и сам, пусть с трудом, смог бы протиснуться в него.

Кис ошалел от грохота, но не отходил от меня ни на шаг.

…Вечером зашло солнце. Я стоял на верхней площадке замка, ждал, когда на безоблачном итальянском небе появятся первые звёзды.

Мы с отцом должны были впервые опробовать усиливающую приставку к телескопу.

Очередное свидание с планетами меня волновало, тем более, что я недавно по настоянию отца прочёл подряд несколько тоненьких книжек Константина Эдуардовича Циолковского: «Живые существа в космосе», «Воля вселенной», «Причина космоса», «Биология карликов и великанов» и «Неизвестные разумные силы».

Эти книжечки, изданные в Калуге самим автором в двадцатых годах прошлого века, отец вывез из России. Он рассказывал, что именно мысли Циолковского натолкнули его на идею создать бессмертного человека.

И вправду, книжечки потрясающие! Особенно «Неизвестные разумные силы». Каким‑то образом то, о чём писал Циолковский, отчасти смыкается с тем, о чём говорит Библия. Только, так сказать, с научной, технической точки зрения.

…Огоньки судёнышек потянулись к выходу из гавани. Это местные рыбаки уходили на ночной лов. Над морем затеплилась первая звезда.

Непредставимые расстояния до других миров за пределами Солнечной системы может одолеть только бессмертный человек. А ведь ему ещё нужно вернуться на Землю.

«Вот к чему готовит меня отец» —только подумал я, как увидел его, крайне взволнованного.

— Артур! Никуда не едем. Идём вниз. Кое‑что покажу.

Мы спустились в кабинет. На столе стоял включённый компьютер.

— Смотри. Только что пришло из Неаполя по электронной почте.

Я уже достаточно понимал по–итальянски, чтобы прочесть и понять.

«Дорогой коллега! Не могу не поставить вас в известность о том, что какой‑то человек из Москвы сегодня утром появился у нас с непонятными бумагами от правительства России, Академии наук. Требовал передать ему ваш архив. Или продать. Когда мы объяснили, что архива нет, этот господин стал настойчиво требовать ваши координаты… По документам его фамилия Иванов.»

— Джангозин, — сказал отец. – Иванов – его, так сказать, девичья фамилия. Засуетились…

На столе рядом с компьютером лежали наши паспорта и билеты.

— Почему не поедем? – спросил я. – Чего ты боишься? Чего он от тебя хочет? Ты же сам говорил, что когда‑то обо всём написал в журнале.

— Это была теоретическая работа. Ты не понимаешь, что сами они не способны решить проблему практически. У меня на это ушли годы. Не понимаешь, они теперь охотятся за тобой. Чтобы узнать состав раствора в браслете, исследовать тебя, взять образцы тканей костного мозга… Конечно, в первую очередь их интересует содержимое браслета.

— Ты же не писал в своей статье о браслете. Откуда он знает о нём?

— Джангозин видел тебя в церкви с Ольгой Николаевной. Вот откуда.

— Тогда обратимся в полицию.

Отец горько усмехнулся. Выключил компьютер.

— Давай уедем куда‑нибудь ещё. У нас много денег.

— Не поможет. Кстати, тот человек в комбинезоне. Он всегда возникает в кафе, когда я там появляюсь…

— Папа, а может, ты стал слишком подозрителен? Сам же говорил – это алкоголик. Просто заходит с работы выпить вина. Вот и всё. Давай поедем в Рим! И в Париж. А как же с Ольгой Николаевной? Она будет так близко. Неужели не увидимся?

— Не поедем, — отрезал отец. —Не скули. Приучайся быть мужчиной. А Ольгу Николаевну я приглашу заехать сюда. Хоть на день.

   - Почему так на мало?

— У неё только месячная виза. Они там будут коллективно молиться с утра до вечера.

— О чём?

— Спросишь у неё. Я не по этому делу. Вернёмся наверх. Ничто не должно нарушать наши планы

— А поездка? – всё‑таки проскулил я вслед.

Отец уже поднимался по винтовой лестнице, которая вела прямо из кабинета в помещение на вершине башни.

Я последовал за ним.

12

Не знаю, как чувствуют себя другие люди, когда что‑то, на что ты надеялся, чего очень хотел, срывается.

Хорошо было вольному бродяге, которого играл Чарли Чаплин! Его всё время преследовала полиция, но он от неё убегал. А если сажали в тюрьму, то не надолго. В конце концов, Чаплин ускользнул окончательно – умер. Правда, и после смерти на время был зачем‑то украден вместе с гробом…

От всего этого безумия людей действительно было бы здорово улететь куда‑нибудь за пределы Солнечной системы. Глядишь, вернёшся через тысячу–другую лет, а тут, на Земле всё изменилось к лучшему.

… В тот вечер с вершины башни, в небе были видны Венера, Марс, Юпитер. Побывал я на них. Пока что только взглядом.

Страшновато. Уж очень одинокие они. Совсем как я.

Правда, отец говорит, что Циолковский насчитал во Вселенной огромное количество солнц, подобных нашему. Вокруг них тоже вертятся планеты. И среди них такие, как наша Земля, где, наверняка, есть разумная жизнь. Какие‑то другие существа, скорее всего, похожие на людей.

— Вот бы увидеться, познакомиться! – сказал я.

— Чтобы тебе было что им сказать, ты должен, как твой любимый Леонардо да Винчи, сначала стать многогранным человеком, – он надел крышку на тубус телескопа, включил свет, залез по ступеням металлической стремянки наверх и наглухо задраил люк в ночное небо. —Благодаря деньгам Микеле лучшие университеты мира к твоим услугам. Конечно, придётся учиться под чужим именем.

— Не хочу под чужим!

— Видишь ли, домашнее образование кончается. Большего дать не могу. – Он сидел на верхней ступеньке стремянки, как нахохлившаяся птица. —Вообще, чем ты собираешься заниматься? До сих пор не определили, к чему тебя тянет.

— Не знаю… Папа, я чувствую себя уродом, которого когда‑нибудь засунут в космический корабль и отправят к звёздам. Если до этого не украдут тебя и меня, не замучат…

— Подожди. Кем ты всё‑таки хотел стать?

— Никем! Знаю только, что когда‑нибудь я про всё про это напишу.

— Про что?

— Ну, про то, как мы жили сначала в России, про кастелло, про то, как ты сидишь на стремянке, а я боюсь, что она покачнётся, и ты свалишься, а я не успею тебя поймать.

— Не бойся! Она крепкая, стальная, — засмеялся отец и стал спускаться.

…Недели через две мы встретили на вокзале Ольгу Николаевну.

Она была всё такая же – прямая, высокая. Всё в той же синей куртке с откинутым капюшоном. Ей повезло с погодой. В сентябре жара спала. По утрам веяло прохладой.

К моему удивлению она не была поражена ни нашим замком, ни даже самой Италией.

Как прежде, лучилась улыбкой. Сказала, что за полгода я сильно вырос, а глаза стали совсем синие. Как Средиземное море.

Отец приготовил для неё одну из комнат. Но Ольге Николаевне очень понравилась наша маленькая обсерватория. И я перенёс туда раскладушку.

Мы с отцом получили подарок. Один на двоих. Только что изданную в Москве голубенькую книжку «Тайна жизни и смерти», написанную когда‑то её погибшим духовным отцом.

На другое утро, пока отец занимался в лаборатории, я показал ей весь наш парк, а потом решился и, взяв с неё слово, что она не расскажет отцу, свёл по лестнице в подземелье, чтобы познакомить с Кисом.

И вот, когда мы дошли до решётки с отогнутыми прутьями и глядели, как Кис лакает молоко, я вдруг заметил в полутьме зыбкое фиолетовое сияние вокруг фигуры Ольги Николаевны. В нём мерцали, гасли, снова вспыхивали бесчисленные золотые звёздочки.

— Что это? —спросил я. —Вы вся светитесь…

— Ты тоже светишься, — улыбнулась Ольга Николаевна.

— Каким светом?

— Голубым. Не обращай внимания. Скажи лучше, дружок, как ты тут поживаешь?

Я рассказал обо всём, что меня мучило.

— Подобное, пусть это тебе не покажется странным, бывает по–своему с каждым человеком, — сказала она, когда я включил фонарик, и мы двинулись в обратный путь. – Не обязательно быть бессмертным, чтобы понять, насколько алчен и страшен мир. Христос не обещает счастья на земле. В твоём возрасте я ещё находилась в концентрационном лагере, видела, как каждое утро из нашего промёрзшего барака вывозят на санках трупы женщин с бирками на ногах, видела, как у вахты охранник железной палицей проламывает им черепа. Чтобы удостовериться, что заключённая мертва. Твоя юность проходит в иных условиях, но тоже по–своему исключительных. Что это?

Она остановилась у сундука со стальной ступнёй на крышке.

— Там внутри, по–моему, какая‑то реликвия. Мощи. Открыть?

   - Не тревожь. – Ольга Николаевна перекрестилась.

Когда мы поднялись из мрака на свет, сияние вокруг неё всё равно оставалось видным. Как‑то не глазами, а внутренним зрением, что ли.

Ольга Николаевна расстелила на траве под пальмой свою куртку. Молча сидели. Мне показалось, что она молится, и я боялся нарушить тишину. Сидел рядом, обняв коленки. Всё думал, как спросить, почему всё в моей жизни откладывается на потом? И что со мной будет в этом потом?

— Что с тобой будет… — неожиданно произнесла она.

Я окаменел

Между тем, Ольга Николаевна словно читала вслух невидимые письмена:

— Вернусь, выкопаю на огороде картошку. А зимой, наверное, призовёт к себе Бог. Буду и там, на небе, молиться о тебе. И о твоём отце. Помни одно: твой отец в борьбе за бессмертие человека сражается не с Богом. Грехопадение было спровоцировано сатаной для того, чтобы на земле появилась смерть. И болезни. Вот почему, дружок, так особенно тяжек твой крест… Понимаешь ли, против кого и чего вы восстали? У каждого свой путь к Господу Иисусу Христу. И у каждого своё служение. Какое служение выпадет тебе, дружок, я пока не знаю. Но уверена, что оно проявится. Ты хороший. Настоящий друг Господа. —Она погладила меня по вихрам. – И Кис твой тоже хороший, замечательный. Когда ты последний раз стригся?

— У вас. Дома.

— Идём! Я тебя постригу! – она поднялась.

Когда мы всходили по лестнице к внутренним помещениям кастелло, я заметил, что ей трудно дышать.

— Давайте остановимся? Отдохнёте.

— Я не даю себе поблажек. Можно подняться на самый верх? Хочу увидеть сверху Божий мир.

Я вывел её к балюстраде на верхней площадке. И она увидела гавань, море. Нашу яхту.

— Ольга Николаевна, завтра утром покатаем вас по морю, покажем все места. Потом поплывём к Микеле. Он недавно вернулся из Парижа после операции. У вас дома ведь ещё висит его рисунок? Познакомим с ним, с его женой.

— Утром, дружочек, уезжаю обратно в Рим. Осталось меньше десяти дней до конца реколлекции – молитвенного общения с моими сёстрами.

— Откуда они?

— Из Италии, Бразилии, Франции, Конго, Польши… Из России.

— Ольга Николаевна! Я тут ни разу не исповедывался, не причащался. Грех? То, что становлюсь бессмертным, это грех?

— Читай то, что я привезла.

На следующее утро мы её проводили.

Перед отъездом Ольга Николаевна всё‑таки подстригла меня. А заодно и отца. Без седых, всегда всклокоченных косм он как‑то помолодел. Я же, остриженный «под ёжик», стал по её словам похож на заключённого. Она осталась крайне недовольна результатами своей работы. «Ничего, Ольга Николаевна, вырастут!» – утешил я её, разглядывая в зеркале своё загорелое лицо с неестественно синими глазищами и колючим наощупь черепом.

Что касается того, что я похож на заключённого, то так ведь оно и было.

Проводив её, мы тут же, у вокзала взяли такси и поехали навестить Микеле. Отец сидел рядом со мной на заднем сидении и время от времени оглядывался. Ему казалось, что нас преследует какая‑то автомашина. И вправду, чёрный «джип» довольно назойливо следовал за нами, пока мы не доехали почти до самой калитки в бетонной ограде. Потом набрал скорость и исчез.

— Люди Джангозина, — сказал отец и, расплачиваясь с водителем такси, спросил у него по–итальянски, — Случайно не знаешь, что это за машина? Видел её раньше в городе?

Тот пожал плечами, ответил:

— За рулём сидел негр.

Когда шли через сад к дому, отец приостановился, произнёс:

— Нас могут украсть. Придётся каким‑то образом добывать оружие.

— Папа! По–моему ты стал совсем мнителен. Неужели мы способны убить человека?

Но он продолжал твердить:

— Пока мы тут прохлаждаемся, они могут подогнать пожарную машину с лестницей, преодолеть ограду и ворваться в лабораторию. Нельзя покидать кастелло ни на час.

— Вот ещё! Целый детектив. Зачем этому Джангозину следить за нами, если он знает, где ты работал в Неаполе, наверняка знает, где мы теперь живём. У входа в подземелье стоит пушка. Давай выкатим её на вершину башни и будем всех пугать… Правда, не волнуйся. Никому мы не нужны. Всё это ты придумал.

…Микеле ждал нас одетый в спортивный костюм, лёжа на диване. Он был ещё слаб после операции. В Париже ему пересадили печень. Печень другого человека, умершего.