Помоги проекту - поделись книгой:
Микеле подошёл ко мне, повёл показывать и другие плодовые деревья – груши, персики, сливы, яблони. В этом саду росли даже апельсиновые деревья, мандариновые. Все стволы были покрашены белой извёсткой – защита от вредителей, тщательно окопаны.
В стороне, на открытом, солнечном месте лежали среди листьев, похожих на лопухи, набирались соком арбузы и дыни. А в самом конце вместо ограды высились кактусы опунции с длинными колючками.
Сад был велик, казалось, слишком велик для такого всё‑таки очень пожилого человека, как Микеле. Было ясно, что в этих делах Беллина ему не помощник. «Богатый, известный на весь мир художник, — думал я, — зачем ему это нужно, когда здесь на каждом углу торгуют фруктами и овощами.»
Напоследок Микеле показал нам цементный бассейн–давильню для винограда, парник–оранжерею с какими‑то экзотическими деревцами. Сейчас они сплошь были покрыты яркими цветами. Словно бабочками.
От всего этого у меня запестрело в глазах, и я рад был вместе со всеми вновь очутиться в прохладной тенистой гостиной.
- Регалло, — сказал Микеле. – Подарок.
И положил передо мной на стол толстую монографию с изображённым на суперобложке портретом заросшего бородой седого старика. Высокий лоб и щёки его были прорезаны множеством морщин, губы скорбно сомкнуты.
Я сразу узнал автопортрет Леонардо да Винчи. С тех пор, как ещё в России отец обложил меня книгами по искусству, я всегда представлял себе именно таким лицо Бога.
В этой монографии, кроме репродукций всемирно известных картин, было воспроизведено множество чертежей – парашюта, танка, подводной лодки, укреплений, мостов… Не я, а Леонардо да Винчи, живший за столько веков до меня, вот уж кто должен был стать бессмертным, вечным! Сколько бы ещё он напридумывал, изобрёл, нарисовал!
Я‑то ничего пока не умею, не чувствую в себе никаких талантов.
Перед тем, как подняться с отцом и Микеле на второй этаж, в мастерскую, я увидел себя.
Отец для каких‑то своих научных целей каждый год фотографировал меня в одной и той же позе. Это цветное фото было снято шесть лет назад. Я стою на пороге комнаты в одних трусиках. Заметен браслет на руке. Видно, что глаза – синие.
Слева в старинной рамке на пожелтелой, выцветшей фотографии сидели на стульях два человека – старик и старушка. По их напряжённым позам, по заскорузлым рукам, лежащим на коленях, сразу было понятно, что это крестьяне.
— Падре э ля мамма, — заметил Микеле.
А отец подозвал к стеклянной тумбочке с разложенными на её полках маленькими статуэтками, пирамидками, веночками. Эти бесчисленные вещицы были сделаны их золота и серебра и, как выяснилось, представляли собой призы различных международных выставок, посвящённых творчеству Микеле. Награды из Франции, США, Австралии, Германии, Индии, Бразилии, Китая, Канады…
Между тем, Микеле уже звал нас за собой, поднимаясь по лестнице в мастерскую.
Это было большое помещение с окном вместо четвёртой стены. Из него виднелось море и наша яхта.
На стенах висели графические работы Микеле: соборы, старинные каменные здания с колоннами, арками, наружными лестницами, балкончиками. Ни автомашин, ни людей, ни даже признака их присутствия нигде не было видно среди этих тяжёлых громад, изображённых тончайшими линиями. Здания словно таяли в воздухе. Некоторые из них я видел во время автомобильной прогулки с Микеле. Они были изображены с фотографической, документальной точностью.
И всё же, чем дольше я ходил вдоль стен, тем сильнее всё это казалось нереальным.
Это чувство усилилось, когда на глаза попался натюрморт, выполненный, наверно, акварелью.
Крупная рыба, розовато–сиреневая, лежала, свесив хвост со стола, на котором стояла гранёная вазочка с белыми цветочками и разбросано несколько бело–розовых ракушек.
Вот и всё. Словно появившееся из тумана и навсегда уходящее обратно в туман.
Отец стоял за моей спиною. Тоже смотрел на акварель.
— Прощается с жизнью, — тихо сказал он.
— Почему?!
— У него цироз печени.
Я оглянулся. Микеле сидел у приставленного к окну длинного стола и придирчиво разглядывал в лупу какой‑то из своих набросков.
Заметив, что мы задержались у акварели, он поднялся, подошёл и стал снимать её со стены.
— Нет. —сказал отец. —Грацие. Спасибо.
Но Микеле невозможно было переубедить.
Так мы и пошли к нашей лодке – с бесценной акварелью, монографией Леонардо да Винчи, да ещё с бумажным пакетом, полным засахаренного миндаля, который в последний момент вручила мне Беллина.
Летом навалилась жарища. По утрам, когда ещё дул слабый ветерок, мы с отцом порой выплывали из гавани под парусом.
Море вдали от города такое прозрачное и чистое, что, плавая возле яхты, можно видеть, как в отблесках света по далёкому дну бочком пробирается краб или шурует своими щупальцами осьминог.
Медуз почему‑то совсем не было. И поэтому я без страха учился нырять в маске, а потом и без маски. И всё было бы хорошо, если бы отец не следил за каждым моим движением, боясь, как бы я не утонул. И ещё он боялся за мои уши, которые, между прочим, никогда не болели. Каждый раз перед купанием заставлял затыкать их специальными пластмассовыми пробочками.
Это вечное напряжение передавалось мне. Отравляло всё удовольствие.
К десяти утра приходилось возвращаться. Он постоянно следил за тем, чтобы я не подвергался солнечной радиации, не перегрелся.
И вправду, жара накалялась такая, что, когда мы добирались до ворот нашего кастелло, впору было бежать обратно, чтобы окунуться в море.
Зато внутри замка всегда было прохладно. По залам и переходам бродили лёгкие сквознячки, и теперь отец тревожился, как бы меня не продуло.
Приближался срок не только менять раствор в браслете, но и менять сам браслет. Я ведь рос. Какие только материалы не испытывал под своим прессом отец, не получалось, чтобы браслет сделался небьющимся и одновременно пропускал сквозь кожу раствор. А заказать браслет специалистам отец не мог, так как боялся, чтобы не раскрылась наша тайна.
За мою жизнь, пока я взрослел, браслеты заменялись не раз – всё большего диаметра. Даже странно, что я ни одного не разбил.
Когда я был поменьше, присмотр Ольги Николаевны мне не очень мешал. Хотя она всегда беспокоилась, чтобы я, ловя рыбу, ненароком не свалился в воду, не уколол палец о крючок, и каждый раз, глядя на попавшуюся мне плотвичку или пескарика, печально качала головой. Это отравляет удовольствие. Особенно, если сам чувствуешь мучения вытащенной из воды рыбёшки…
«Тётя Оля, — сказал я ей однажды, — вы же читали мне Библию, где Бог говорит, что всё на Земле – звери, птицы и рыбы созданы для человека, для того, чтобы ему было, что есть. Почему же вы сердитесь? Вы же сами подарили мне удочку.»
Она лишь вздохнула. А потом почему‑то рассказала историю индийского принца Гаутамы, которого отец всю юность держал во дворце и прекрасном парке с высокими стенами. А когда парень вырос и вышел из этой прекрасной тюрьмы, он впервые узнал, что в мире существуют болезни, страдания и смерть. Стал ходить по каким‑то горам, беседовать в каких‑то пещерах с какими‑то обросшими космами мудрецами–отшельниками, просить, чтобы они объяснили, как это так получается и как от всего этого избавиться. Но, видно, мудрецы ничего толком ему объяснить не смогли. Тогда он сам стал всё время об этом думать и додумался до того, что не надо ничего хотеть, ничего желать. И его назвали Буддой.
Это было задолго до того, как Христос воплотился на земле.
Сколько я помню, Ольге Николаевне было очень жаль этого прекрасного принца Гаутаму Будду. А мне было жалко моих плескавшихся в пластмассовом ведёрке рыбёшек. И себя. Потому что летом мне ничего больше не оставалось, кроме как иногда половить рыбу. Даже велосипеда у меня не было. Отец боялся, что я с него упаду и разобью браслет.
От всей этой жизни и походка моя стала не как у людей. Осторожная. Или, как говорит отец, «плавающая походка».
Там, под Москвой, я и представить себе не мог, что буду, как этот самый Гаутама, жить за оградой в кастелло, окружённом прекрасным парком. Не знаю, кто охранял там принца в его дворце и саду. Наверное, стражники с мечами и луками. А у нас кроме двух следящих устройств на вершине ворот вскоре после того, как отец прочёл в газете о появлении в Италии Джангозина, появилось ещё четыре – на четырёх башнях замка.
Или это он усилил слежку за мной?
Об этом я спросил отца, когда рано утром, натощак, сидел перед ним в лаборатории с обнажённой рукой и смотрел, как он, прежде чем надеть мне новый браслет, берёт шприцем из вены кровь на очередной анализ.
— Первое, о чём я подумал, увидев тебя с Микеле через окно кафе, что было бы со мной, если бы я вернулся из города, и не застал тебя ни в замке, ни в парке? Я бы умер… Но дополнительные камеры поставлены не для того, чтобы ежеминутно держать тебя в поле зрения. — Он поставил полную крови пробирку в штатив и туго обмотал сгиб моей руки бинтом. — Ты теперь большой, семнадцатый год. Имей в виду, на кон поставлены такие деньги, каких нет в годовых бюджетах иных стран. Помнишь, как Джангозин пытался вступить в контакт с тобой и Ольгой Николаевной возле церкви? Позже он через своих людей выследил меня на базаре у станции Пушкино, отвёл в сторону, попытался усадить в свой «мерседес». Уговаривал открыть совместную частную клинику для детей сильных мира сего. Мол, каждому президенту, каждому олигарху, нефте- или нарко–барону захочется, чтобы его чадо стало бессмертным. Не пожалеют никаких богатств. Говорил, что я – гений, что мы вместе займёмся самым прибыльным в мире бизнесом, создадим новую расу бессмертных… Его, этого неудачника, просто трясло от жажды славы, жадности.
— А ты? Что ты ему ответил?
— Послал к чёрту! Может быть и хорошо, что после публикации в «Сайенс генетикс» научная братия надсмеялась надо мной, отвергла… Какая бы свара началась, какая драка за место в очереди на обретение бессмертия!
— Так ты ему и сказал?
— Купил мясо для супа, фрукты для тебя, кислую капусту, мочёные яблоки для Ольги Николаевны, помню, тогда был пост, а его послал к чёрту и пошёл с базара к автобусной остановке.
— А он?
— Крикнул вслед: «Мы ещё встретимся!»
Вскоре после этого отец созвонился с Микеле и стал спешно подготавливать наш отъезд.
Отец разбил мой прежний браслет и, прежде чем надеть новый, осмотрел след на запястьи – коричневатый ободок на коже. Протёр его спиртом. Потом надел новый браслет с раствором. Такой же полупрозрачный из зеленоватого стеклопластика.
Поцеловал в макушку, сказал:
— Смотри! А ведь ты дорос до меня!
Отец невысокого роста. С длинными нестриженными волосами, отпустил здесь седые усы и бородку. Там, в России его хоть иногда стригла Ольга Николаевна.
Провожая меня из лаборатории, откинул полу белого халата, вынул из кармана электрический фонарик.
— Прости. Ты давно просил. Такой годится? На многих переходах нет света. Свети! Не жалей батареек.
Если бы он знал, зачем мне был нужен фонарик!
Я уже говорил, что посреди нашего крепостного двора видно начало каменного спуска. Как‑то отец сказал, что ступени, наверное, ведут в бывшие конюшни или склады провизии для крестоносцев.
Он вычитал в энциклопедии: наш кастелло построен крестоносцами в 11 или 12 веке! Это была их база, откуда они переправлялись на кораблях через Адриатическое море и потом уже на конях и пешими отрядами шли на восток к Святой земле, к Иерусалиму.
Никаких следов крестоносцев кроме рыцаря в нише, вернее его доспехов, в кастелло не осталось. Поэтому можете себе представить, с каким волнением я начал спускаться на следующий день по лестнице. Я был убеждён, что найду следы этих, давно исчезнувших людей.
Кажется, я уже говорил, что видел в начале подземелья, прямо у нижних ступенек пушку. Настоящую, со щитком и лафетом. Окрашенную в зелёный цвет. На лафете была металлическая табличка, и когда я несколько раз потёр по ней пальцем, то смог различить дату – 1910 год и надпись «Крупп».
То есть, как я понял, это было артиллерийское орудие времён Первой мировой войны. Италия в ней точно участвовала.
Впервые в жизни я с удивлением понял, что прочитанное мною в учебниках составляет теперь моё собственное знание.
Снарядов рядом с пушками не было. Валялся продырявленный резиновый шланг, который, видимо, не так уж давно использовали для полива. И я подумал о том, что сейчас, в жару, мы тоже должны поливать землю под кустами и деревьями парка, заботиться о нём.
За пушкой грудились кучи полуистлевших веток и сухой листвы. Разгребя проход, я увидел пластиковую бутылку из‑под кока–колы и ссохшееся крыло чайки, неизвестно зачем залетевшей сюда, в подземелье. Хотя потолок был высоко над головой, сразу по выходе из этой мусорной пробки в темноту моё лицо опутала сеть паутины.
Я с омерзением стряхнул её с себя. И включил фонарик.
Его луч выхватил из темноты штабеля полуразвалившихся деревянных ящиков, стеной перегородивших дорогу. Подземелье было набито ими доверху. Я подумал, что мне в одиночку с этой преградой не справиться. Поднял руку, с силой дёрнул за деревяшку одного из средних ящиков, и в ту же минуту они рухнули к моим ногам так, что я едва успел отскочить.
Когда пыль рассеялась, я увидел, что проход дальше во тьму открыт, а я стою заваленный по колена макаронами.
«Ещё хорошо, что не накрыло с головой, — подумал я, — глупо было бы погибнуть в макаронах».
Перелез через оставшиеся внизу ящики, посветил во мрак.
Луч озарил массивные кресла с продавленными сиденьями, трёхэтажный буфет из резного дерева, кровать с истлевшим балдахином и то ли широкую вазу, то ли ночной горшок, стоящий на столе рядом с несколькими толстыми фолиантами.
Это были старинные книги. Название одной из них я разобрал – Данте. «Вита нуова» – новая жизнь.
Казалось, всю эту мебель делал один мастер, очень искусный. И мне стало жаль, что она томится тут, во мраке подземелья.
Если бы её почистить, подремонтировать, она могла бы украсить собою любой музей.
Не знаю, почему вспомнился Микеле.
Я чуть не грохнулся, споткнувшись о какие‑то валяющиеся рамы. Посветил под ноги и заметил, что в одной из них сохранился портрет. Запылённое, покрытое плесенью лицо человека с бородкой. Он был одет в чёрный камзол и держал в руке свиток, на котором было что‑то написано. Наверное, по латыни. Хорошо, что я присел на корточки, чтобы попытаться прочесть надпись, потому что вовремя заметил опасность: сразу за портретом зияло квадратное отверстие с истёртыми ступенями узкой лестницы.
И я решил спуститься еще ниже.
Это оказался погреб. Уставленный целыми и разбитыми глиняными кувшинами. С низкого потолка торчали железные крючья. Может быть, на них когда‑то висело мясо, разные копченые окорока… В какой‑то книге, наверное, в «Трёх мушкетёрах» или в «Айвенго» я читал описание подобного погреба.
Когда я вылез и двинулся дальше, в луч фонарика попал изъеденный ржавчиной котёл, валяющиеся рядом с ним огромные сковороды и разбитые чаши.
Водил фонариком влево, вправо. Показалось, будто что‑то блеснуло. Подошёл, нагнулся. Это была палочка с какими‑то колючками на конце. С глубоко выцарапанной на ней надписью готическим шрифтом — Готфрид.
Сунул непонятную вещицу в карман.
…Какие‑то поваленные треноги, решётки. Видимо, жаровни. Большой прямоугольный кусок мрамора с отбитым краем. Остатки стола?
Подземелье расширилось. Луч едва доставал до стен, откуда тоже торчали крюки и скобы.
Конюшня! Я догадался об этом потому, что сначала задел ногой и нашарил в пыли подкову, а потом увидел множество длинных конских черепов.
На выходе из залы стоял прислонённый к стене круглый бронзовый щит. Очень тяжёлый. Наверное, я был первый человек со времён крестовых походов, который попытался его поднять.
То, что случилось дальше, покажется вам смешным. А мне в тот момент было совсем не до смеха.
Продолжая свой путь, я высветил во тьме здоровенный каменный стул. А может быть трон. Не знаю. Я сел на него. Выключил фонарик, чтобы зря не расходовать батарейки. Ведь предстояло ещё возвращаться.
Откуда‑то тянуло свежим воздухом, сквознячком.
Сидел, откинувшись на высокую спинку и свесив руки. Устал.
Думал о том, что археологи и музейные работники не могли не побывать здесь, но почему‑то все брошено, будто никого эти следы крестоносцев не интересуют. А скорее всего, музейщики давно забрали самое ценное.
Думал и о том, что настоящая жизнь проходит наверху, за стенами кастелло. Что с того, что недавно отец пригласил к нам двух итальянских учителей, и я сдал им математику, физику и химию сразу за два учебных года. Сам не понимаю, в каком я теперь классе.
Поделиться книгой: