Я включил старенький хозяйский телевизор, и тут же вся комната осветилась ровным фиолетовым светом, будто в дансинге. В этом свете все предметы приобрели такую четкость, что я понял, насколько же плохо видел до сих пор! Это было удивительно, потому что звука никакого не было. В следующую секунду телевизор заныл на одной ноте — яркой и синенькой. Было ясно, что вещание канала окончено, а на экране, видимо, красуется настроечная таблица. Разумеется, никакой таблицы я не видел. Не видел я и экрана, а вот все внутренности телевизора были видны до мельчайшего проводка в ярком утрафиолете, который бил из массивной катушки. Я выключил звук, и наступила тишина с едва заметным шипением, которое бывает, когда работает компьютер или телевизор — ультразвук, который не слышен уху. Но зато свет ультразвука был бесподобным! Я посмотрел на свои руки — пальцы выглядели четко, в них просматривались кости самых в мелких деталях. В это время мобильник пискнул — пришло сообщение. Я поднес его к телевизору — на мобильнике видна была каждая кнопочка и ярко просвечивала электроника внутри, но вот экранчик оставался пустым.

Я отложил мобильник и сел у телевизора, потому что мелькнула мысль осмотреть свой живот. Недоуменно покрутив туловищем, я быстро сообразил, что осмотреть живот своим животом никак не удастся. Зато, когда я лег на спину и поднял ноги, мне удалось осмотреть насквозь свои коленки, ноги и ступни. Неприятное, надо сказать зрелище, ещё хуже, чем руки. Особенно мне не понравилась полоска на кости левой лодыжки. Я сразу вспомнил, что в детстве ломал эту ногу, упав с лыж. Но мне казалось, что всё давно должно было срастись. Ан нет, на тебе — полоска...

Пива хотелось нестерпимо. Я решил одеться и сходить к ларьку в соседнем дворе, кажется он круглосуточный. Порывшись в карманах штанов, вытащил горсть бумажек. Даже в ультрафиолете телевизора мне не удалось различить их. Было впечатление, будто у меня в руках прозрачные куски полиэтилена. На ощупь они были практически одинаковые, причем мятые. Их было семь. Впечатление, будто у меня в руках прозрачные куски полиэтилена. На ощупь практически одинаковые, причем мятые. Семь штук. По размеру — вроде бы одинаковые, не разберёшь. А может, одна чуть поменьше, а вот эта — чуть подлиннее остальных. Я решил почему-то, что это сто долларов, хотя не помнил, длиннее они, чем рубли или нет. Вроде бы, рубли короткие. С другой стороны, поговорка «в погоне за длинным рублем» тоже наверно не на пустом месте возникла? А Лёня с меня взял какие-то деньги в итоге или нет? Как мы попрощались, как я поднялся в квартиру и лег спать — этого я не помнил абсолютно.

Я продолжал задумчиво ощупывать длинную купюру, как вдруг она под моими пальцами распахнулась и оказалась листком бумаги — тем самым, на котором я вчера второпях записывал Колькины указания, что привезти и расписание электричек. Ладно, решил я, в ларьке разберутся. Авось, не обманут. А обманут — так много не украдут, всё равно у меня не может быть больших денег в свете последних событий. Ремонт крыла на прошлой неделе, квартплата, эвакуация с проспекта... Господи, да где ж я возьму столько денег, чтобы оплатить ремонт этой красной суки? Настроение испортилось окончательно. Пиво казалось необходимым.

Я накинул куртку и спустился вниз. Уж не знаю, как я вчера ехал в лифте, но сегодня это оказалось тяжелым испытанием. Лифт гремел, светился, но сам был прозрачным. Его полозья и колесики скрипели противным зеленым скрипом, освещая шахту, которая ползла вокруг. Я и не представлял себе раньше, какая мерзкая шахта изнутри, где мы её никогда не видим — кривые плиты в торчащих соплях бетонных швов, лохматые кабели и железные рамы.

На улице было свежо и прохладно, только темно. Сверху давило черное бездонное небо, машин было совсем мало, и светили они плохо. Петь на все дворы я не решился, а просто тихо насвистывал себе под нос, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте.

* * *

Когда я дошёл до киоска, он оказался темным и безжизненным. Я понял, что он заперт, и хотел было уйти, но мне стало интересно посмотреть, смогу ли я разглядеть в нем что-нибудь. Я посвистел и действительно увидел в витрине полочки, а на них — вереницы пакетов и бутылок. Я посвистел громче, приблизившись вплотную, но тут киоск засветился и заспанный женский голос заполыхал изнутри:

— Собаке своей свистеть будешь! Написано же для вас русским языком: «стучите, открыто!»

— Извините, — смутился я. — Разбудил?

— Да! — с вызовом ответил киоск. — Разбудил! Я вас слушаю!

— Мне, пожалуйста, пивка холодненького бутылочку... Нет, две!

— Какого? — раздраженно спросил киоск.

— А какое есть?

— Всё, что есть, — на витрине перед вами!!! — рявкнуло так, что я разглядел в киоске всё, кроме, разве что, этикеток на бутылках.

Я кашлянул и сказал твердо:

— Извините, девушка, но я — слепой. Точнее — очень слабовидящий.

— Ох, простите меня... — ответил киоск, озадаченно помолчав.

Контакт наладился. Мне выбрали и выдали пива, аккуратно выбрали одну бумажку среди протянутых в окно и тщательно отсчитали сдачу.

— Не потеряйте, у вас визитка выпала! — мне протянули пленочный квадратик.

— Ох, девушка, а будьте так добры, прочтите, что там написано?

— Сейчас... Тут по-английски...

— А на обороте?

— А, какой-то Леонид Юрьевич...

— А телефон?

— Есть телефон...

Она продиктовала цифры, а я постарался их запомнить, хотя память на цифры у меня хуже некуда.

— А никакой должности там нет? — спросил я.

— Должности нет. Есть рисунок в углу: глаз и надпись ЗАО «Окула».

— Ага, спасибо! Это очень хорошо, что должности нет. Значит, серьезный человек.

— Серьезный человек без должности не бывает, — рассудительно откликнулась продавщица. — А это какой-то неграмотный и безработный: «акула» через «о» пишет...

— Хм... — кашлянул я.

— Вы, конечно, извините, если что, — сказала продавщица. — Но такое у меня мнение. А от мнения никуда не деться.

— Окула — от латинского «глаз», — заметил я, аккуратно пряча визитку. — А можно последнюю просьбу? Прочтите, что у меня за сообщение в мобильнике пришло? Сумеете?

Я протянул мобильник в окошко и объяснил, как листать. Продавщица внимательно уставилась на мобильник и надолго замерла.

— Я всё поняла, — наконец выговорила она странным голосом. — Ты просто хам и подлец!

Сердце стукнуло в груди и покатилось куда-то в ботинки.

— Что там?! — заорал я. — Что там написано такое?! Прочтите мне!

— Так я же и читаю! — удивленно откликнулась продавщица. — Я всё поняла тире ты просто хам и подлец точка. Тут и ещё есть, читать?

— Читать!

— Сашенька где ты что с тобой вопросительный восклицательный знак здесь все очень волнуются. Куда ты делся не можем дозвониться. У тебя неудачный день, а сейчас ты совсем невменяем. Очень тебя люблю.

— А ещё есть? — хрипло пробормотал я.

— Всё. Только эти два от какой-то Аллы.

— А какое раньше, какое позже? — быстро спросил я.

Продавщица долго вертела мобильник, и даже перевернула его один раз вверх ногами.

— Что-то не пойму... — она вернула мне аппарат и, глянув на мое лицо, участливо добавила: — Да не расстраивайтесь вы так из-за этой дуры!

— Она не дура, — буркнул я, пряча мобильник.

— Дурища полная, безмозглая! — уверенно отчеканила продавщица, — Уж поверьте мне, умному человеку. Это ж надо было додуматься: слепому человеку сообщения писать таким мелким шрифтом!

* * *

Отойдя от киоска, я первым делом решил позвонить Алле, но колебался — нормально ли это, звонить в четыре ночи? Наконец, решился, вынул мобильник, и тут сообразил, что не помню её номера. А с чего бы мне его помнить, если никогда не приходилось набирать руками? Находил в записной книжке телефона «Алла» и звонил. А вот как находил? Смогу повторить вслепую? Вряд ли. Нажимал «а», а потом долго листал вниз до «Аллы». Долго — потому что на букву «а» шли всякие Антоны, Александры, Алексы в большом количестве. Алла, помнится, располагалась после некого Алкоголика из нашего лыжного клуба, прозванного так за то, что был принципиально непьющим. Сразу после Аллы, помнится, стояли Альтшифтер и Галкин — друзья по институту, с которыми мы не созванивались уже лет сто, а не встречались и того больше. Откуда, кстати, Галкин на букву «а»? Ах, ну да, Аркадий Галкин. А вот я у них всегда был записан на «ш», потому что Шуршик... Я помотал головой и отхлебнул ещё пива. Может вернуться в киоск и попросить продавщицу найти в записной книжке Аллу? Нет, лучше подождать до утра...

Так я размышлял, попивая пива и посвистывая, чтобы видеть дорогу. Спешить было некуда, и шёл я медленно, иногда надолго останавливаясь. Думал я сначала про Аллу. Про то, что я её люблю. Действительно люблю. И что с того, что мы не живем в одной квартире? Да, я живу у себя, она с родителями, мы встречаемся. Да, я боюсь жить вместе, боюсь, что быт всё испортит. И она, вроде бы, тоже такого желания не выражала пока. Но мы же любим друг друга? Любили, по крайней мере... Какая же я сволочь, что так нахамил ей на даче. Скорее всего, она больше со мной общаться не станет, и правильно сделает. Я вздохнул и начал думать про дачу, про лес, и про то, что же со мной произошло. Об этом думалось с большим трудом, мысль постоянно соскальзывала, словно что-то мешало думать...

Это потом, спустя много времени, я удивлялся: выходит, встретил инопланетян, которые подарили новое зрение. Казалось бы, бежать надо со всех ног к врачам, затем к контактёрам, в Академию наук, во все телепередачи... Но — нет. Принял как должное, освоился, а вот бежать рассказывать... Не то, чтобы мне запретили рассказывать. Но — не хотелось. А меньше всего хотелось думать о самих инопланетянах — кто это, откуда... Забегая вперед, скажу, что я о них и не думал, и ни одному человеку о них не обмолвился. Отмалчивался, мол, не помню, что со мной произошло в лесу. Как я теперь уже понимаю, видимо, они мне сделали на этот счет какое-то внушение — ничем другим объяснить своё тогдашнее поведение я не могу.

В общем, шёл я медленно, с остановочками, попивал пиво и думал об Алле, о том, как мне жить дальше, о том, удастся ли мне оплатить ремонт этой иномарки, и что со мной может быть, если мне это не удастся... Сейчас за такие долги всё ещё убивают или хотя бы в тюрьму? Потом я вспомнил, как удачно познакомился с мужичком из «Окулы», и, наверно, он действительно меня может взять на хорошую работу. Потому что я просто слишком мягкий и робкий, особенно когда не надо, и Алла мне об этом всё время твердит, и поставить я себя не умею перед начальством. А ведь это смешно, чтобы программист охранных систем, с моим-то восьмилетним опытом работы и моими знаниями, зарабатывал копейки, которых и хватает-то на оплату квартиры, да куцый зимний отпуск на горных лыжах... А у этого Лёни — как его фамилия? — напишу я красивую оболочку под базу зрачков, да такую, чтоб всё летало и кружилось, и пело, как для Кёльнского салона... Вот только забрать бы с работы свои исходники... Я начал вспоминать, сколько всего у меня осталось на рабочем компе — и программы, и вся почта, и вообще... Музыки прекрасной сорок гигабайт, из интернета накачанной, фильмы...

И тут меня вдруг пронзила мысль, и мысль эта была страшной: какая к черту работа, я ведь больше никогда не смогу сесть за компьютер! И ходить в кино! И смотреть телевизор! И даже книги читать не смогу! Только эти, которые для слепых, азбукой Брайля...

Я понял, что мой неудачный день не кончился, а продолжается с новой силой. Остановившись, я вылил в горло остатки пива и горестно сел на тротуар, обхватив голову руками. Всё было кончено. В этом зрячем мире нет места слепому инвалиду.

Не помню, сколько я так просидел, сгорбившись, но вдруг почувствовал, что меня грубо потрясли за плечо.

— Эй, пьянь...

В согнутом положении я не видел ничего, кроме куска асфальта и чьих-то военных ботинок. Я дернулся и хотел было привстать и распрямиться, чтобы посмотреть, кто это, но привстать мне не дали — грубо положили ладонь на макушку, чтоб я не поднял головы. Будто я головой собирался осматриваться. Я услышал хамский голос:

— Сидеть, сказал! А ну, спать, кому говорят!

В карман моей куртки залезла чья-то рука, и начала там уверенно шарить. Сердце ёкнуло и ушло в пятки. Так всегда бывает у простого городского жителя, который живёт себе, покупает пиво, платит штраф милиционеру и смотрит фильмы про героев. Но вдруг проваливается из своего удобного и привычного мира — в мир звериный. Туда, где всё решают клыки, а ты — обычная овечка, и, надо признаться, довольно трусливая, а вовсе не герой блокбастера. И первая моя мысль была чисто американская: не двигаться, это ограбление! Ограбление — это такая же бытовая игра, как покупка пива или выплата штрафа, здесь нету роли постыдной или геройской, а надо отбросить глупые комплексы и предоставить каждому делать своё дело. Пусть грабители сделают своё дело и уйдут с добычей. А потом жертва сделает своё дело — пожалуется в милицию. А если будут телесные повреждения — то ещё ко врачу. И врач сделает своё дело, и милиция сделает своё дело. Такова жизнь, и бог с ними, с небольшими карманными деньгами.

Рука всё шарила в кармане куртки, где ничего не лежало, кроме носового платка, и я понял, что сейчас эта рука обшарит и карманы штанов, и тогда я останусь без мобильника, где номер Аллы, а ещё без визитки, где номер этого дядьки из «Окулы»... И мысль американская сменилась мыслью русской. Мысль рвалась из глубины души, и выразить её можно было только многоэтажным матом, на каждом из этажей которого противника размазывало в муку любой ценой, хоть ценой собственной жизни, а выражение «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» даже близко не могло проиллюстрировать всю глубину и силу того, что рвалось и душило.

С яростным рёвом я вырвался и пнул ботинок стоящего спереди. Рванулся снова, чувствуя, как трещит куртка, и ударил кулаком наотмашь, назад, успев на миг почувствовать костяшками живую кожу сального лица.

— Э, он не пьяный! — раздался удивленный крик.

И в ответ хриплый приговор:

— Гаси его...

Я распрямился и вскочил на ноги, освещая всё вокруг яростным воем. И то, что я увидел, было очень и очень плохо: прямо передо мной стояли трое парней самой мерзкой внешности. Хотя не могу поручиться, что удалось хорошо рассмотреть их внешность. Внутри они тоже были неприятными. Неприятно выглядели их грудные клетки и желудки — пустые и сморщенные, с булькающей жидкостью. Потом, когда я научился рассматривать людей, я узнал, что так выглядит желудок человека, выпившего натощак пива или портвейна. Но меньше всего мне понравились, что у двоих под одеждой висели хороших размеров ножи, у одного за пазухой — две странного вида палки. Откуда-то сзади, совсем рядом, полыхнуло отблеском, я не разобрал — то ли шорок, то ли вскрик, но я понял, что сзади тоже кто-то есть, а времени нет.

Я махнул кулаком назад, а ногой двинул ближайшему в пах, но в пах не попал, а попал в живот, где раздувался мочевой пузырь. Резко отпрыгнул назад, и теперь увидел четвертого — в руке его был кастет.

— Гаси... — снова, согнувшись, прохрипел тот, кому я попал в живот.

Двое как по команде засунули руки за отвороты курток. А я вспомнил, что очень плохо бегаю. Да и куда бежать? Спящие темные дворы, впереди за домами грохочет проспект, там машины, фонари, возможно, люди. А эти трое словно бы нарочно стоят так, чтобы загородить мне путь к проспекту. А за моей спиной... Что же там? Я напряг память. Какой-то мусор: помойки, кусты, гаражи, старая трансформаторная будка, много деревьев, кажется, футбольное поле... или стройка? Гигантские катушки от кабеля и обломки бетонных плит там точно валялись. И если мне случалось оставлять машину на стоянке, то домой я шёл не напрямик через заброшенную стройку, а светлыми дворами, потому что там всегда было темно и неуютно. Ни одного фонаря и, конечно же, ни одного человека, который мог бы прийти на помощь. Пока я обо всем этом думал, совсем упустил из виду четвертого, стоявшего сбоку — видно, он замер и погрузился во тьму. Заметил я только какое-то движение, и мне в лицо рявкнуло — оглушительно, возмущенно и угрожающе. Что именно он сказал, я не понял. Впечатление было такое, будто ослепили ярким фонарем, а затем мир взорвался.

Больно было ужасно, как будто кулаком засадили в глаз. Только потом я понял, что он просто пихнул меня с размаху кулаком в живот. И даже не очень сильно, потому что я не упал.

Но в следующий миг я пришёл в себя, в крови вспыхнул адреналин, и я ударил кулаком в размытый контур, целясь в висок. По-моему, толком не попал, но он отшатнулся. И тогда я повернулся и бросился в темноту. За спиной раздался разъяренный вой нескольких глоток, и это было очень кстати, потому что с ним я хорошо видел, куда бегу.

Пока я добежал до кустов, меня чуть не настигли, но как только замелькали кусты, а под ногами затрещало битое стекло и обломки кирпича, преследователи отстали. Судя по звукам, один даже споткнулся и грохнулся на землю шумно и матерно.

Легкие обжигало и в груди кололо — я пожалел, что давно не занимался физкультурой. Мои преследователи, матерясь, шумно продирались сквозь кусты. И делали они это так неуверенно, так широко расставляя руки, что я понял — они здесь ничего не видят. От удара в глазах ещё плыли круги, я прижал ладонь к животу и немного подержал. Боль чуть утихла. Подонки, шумно вылезали из кустов, и пора было бежать дальше. Или... не бежать?

Я тоненько посвистел, рассматривая землю вокруг, и понял, что нашёл именно то, что нужно. Нагнулся, потянул рукой — точно. В руку мне лег грязный обрезок металлического прута — тяжелый и длинный как монтировка. А в душу — лютая злоба за всех обворованных пьяных и случайных прохожих темных улиц. Подонки остановились и неуверенно оглядывались.

— Где он? — сказал хриплый.

— Да хрен с ним, пошли отсюда...

Сейчас смешно вспоминать, но в этот момент я снова испугался — испугался, что они уйдут. А этого мне уже совсем не хотелось.

— Братки! Не надо, а? — крикнул я жалобно. — Ну, пожалуйста, не надо! Ну что я вам сделал, а?

Этого оказалось вполне достаточно. Я зашёл за угол гаража и сжал прут, глядя, как они неуверенно приближаются, а тот, что впереди, несет руку с ножом так, будто это потухшая свечка.

— Пацаны, не надо, а? — повторил я тоненько-тоненько, как только мог, даже не для того, чтобы звучало жалобно, а просто, чтобы освещать их фигуры более четким синим светом. — Пацаны, убить не убью, не умею. Но ведь покалечу, а? Пацаны? Руки ноги переломаю, а? Может не надо, а?

Рука со свечкой уверенно приближалась, и мой первый удар прутом был именно по ней —вспышка получилась яркой и звонкой.

Ремонт

Спать не хотелось. Да и как спать с открытыми глазами, когда всё вокруг шуршит и светится? Я слонялся по квартире и пил пиво, закусывая хлебом. Хотелось слушать музыку, но только не в плеере с наушниками. Наушники, конечно, сияли радужно и красиво, но ничего не освещали. А вот телевизор полыхал как надо — музыкальными каналами. Но крутили там не совсем то, что бы мне хотелось слышать.

Очень хотелось позвонить Алле, но ведь номер, номер... Оказалось, что я вообще не помнил наизусть ни одного номера, разве что свой. А пообщаться с кем-нибудь очень хотелось. Можно было, конечно, порыться в мобильнике наугад и позвонить кому попало, но я знал, что в мобильнике у меня накопилась дикая куча таких левых людей, которые меня даже и не вспомнят, да и я их вряд ли. Почему я не чистил записную книжку мобильника?

К кому обратиться с просьбой, прочесть в мобильнике номер Аллы, я пока не решил — то ли удивлять прохожих на улице, то ли спуститься на четвертый к нашей домовой сплетнице старухе Андреевне. Как сформулировать эту просьбу аккуратно, я не придумал, а дарить всему человечеству сплетню о том, как жилец Саша ослеп и ругается с девицей Аллой — совсем не хотелось. Кроме Андреевны я никого в доме не знал.

После обеда мне надоело слоняться по квартире, и тут пришла идея покопаться в машине. Почему я машину эвакуировал с проспекта именно к дому, а не в автосервис — этого я понять не мог. Но раз уж она здесь, то я выбрался во двор и занялся ремонтом сам, громко посвистывая. Видно было мерзко, особенно провода. Я помечтал, как бы принести сюда телевизор, чтобы светить качественным ультрафиолетом, но мечта была несбыточная. Приходилось свистеть. Через полчаса от свиста пересохли губы, и я стал размышлять, где можно в воскресенье купить хороший свисток. Затем — размышлял, как сделать хороший свисток. Наконец нашлось неожиданное решение: в бардачке обнаружилась авторучка, а когда я развинтил её и подул в трубочку, это оказался неплохой ультрафиолетовый свисточек — вполне яркий и довольно бесшумный, если не считать легкого сипения.

Со свистком дело пошло веселее, и вскоре стало ясно, что мотор цел, а дело, похоже, в электрике. Электросхема машины у меня была, да только какой в ней толк? Отвертка-пробник с лампочкой тоже не помогала — она была изобретена световыми людьми для световых же людей, а вовсе не для инвалидов вроде меня. Но вот тестер, который пищал на замыкание, оказался очень полезен.

В разгар работы пришла Андреевна.

— Сломалось? — участливо спросила она.

— А как же, Ольга Андреевна! — бодро вздохнул я. — Ремонтируем!

Андреевна помялась немного, но не уходила.

— Всё с тех пор, как машину твою во дворе помяли?

— Нет, новая поломка, — сказал я хмуро. — А, случаем, не знаете, кто её помял?

— Боюсь, не скажу... — вздохнула Андреевна. — А преступность-то растет во дворе!

— Это точно... — кивнул я рассеянно.

Андреевна оглянулась, подкралась ко мне бочком и зашептала:

— В соседнем дворе-то за гаражами утром нашли четверых мальчиков!

— Мертвых? — ахнул я совершенно искренне.

— Слава господи, живые, — вздохнула Андреевна. — Лежали, стонали, ручки-ножки переломаны, живого места нет. А вокруг — ножи валяются, палки железные и чайки японские!