— Леонид... — степенно кивает мужичок.

— Понимаешь, Леонид... Можно, Лёня?

— Можно и Лёня...

— Понимаешь, Лёня, она — красная, новенькая, блестящая! Дорогая, сука, как автограф Рокфеллера! И я её — пропускаю! Мигаю на поворот, но — тороможу. А она мне — мигает, мол, проезжай давай, сворачивай куда надо, я, мол, не тороплюсь, я вообще-то тоже сейчас поверну... Я сначала не понял. Думал, может не мне мигает? Приостановился. А она совсем тормозит, и мне снова мигает настойчиво — проезжай, проезжай, поворачивай быстрей куда тебе приспичило! А впереди все уехали, и сзади мне гудят уже, чтоб не стоял. И тут до меня доходит: ей действительно приспичило зарыться в гущу со своей полосы, я ей — помеха справа, но она вежливая, сука, и меня пропускает. Ну, думаю, спасибо. Жму на газ, кручу руль... А она — красная, блестящая, и стекла у неё черные как рубероид на даче у негра, и мотор у неё такой спортивный, и столько там лошадей, сколько не наберётся и во всех конюшнях мира, вместе взятых. И она вдруг рвётся с места, и вот она уже передо мной! И я ничего не успеваю сделать, и въезжаю ей в бок! Да не просто въезжаю, а так, что у неё весь бок всмятку, и капот отлетает, и бампер на асфальт падает, и обе фары вываливаются как глаза на стебельках, и все дела...

— М-да... — говорит Лёня. — А сам как?

— Да сам нормально... Только крыло, то самое, что ремонтировал, и фара треснула...

— А она?

— А из неё вылазят два во-о-о-от таких кабана... И говорят: ты баран слепой что ли? Ты куда ж, урод, едешь, через полосу? А я говорю: да вы ж сами притормозили! Вы ж мне сами мигали: проезжай, проезжай, поворачиваю! Я ж помеха справа! А они так между собой переглядываются — кто тебе мигал? Кто поворачивал? Никто тебе не мигал! И чего делать теперь будем, помеха? Ментов вызывать или так, договоримся?

— Ментов вызывать! — говорит Лёня уверенно. — Страховку, свидетелей побольше, которые видели, что они тебе мигают...

— Ага, только у меня нету страховки.

— Как так?

— Да вот так вышло. Была, да только липовая, долго рассказывать. Короче, нет страховки. И свидетелей нету. Может, и нашлись бы добрые люди, если бы кто-нибудь видел, что они мне мигали. Так, похоже, никто и не видел... Ну, короче, вызвали ментов. А ментам дело ясное: я виноват, я нарушил, я вылез наперерез, я врубился в бок. У них ведь была красная, спортивная, ни царапины... А у меня — дранный «Жигулёнок», и крыло это самое, не покрашенное, только из ремонта... И, стало быть, это я такой дебил, у которого по жизни привычка этим крылом прикладываться ко всему, что стоит или движется...

— А на самом деле что с крылом? — цыкнул зубом Лёня.

— На самом деле? На самом деле я машину ставил во дворе, утром выхожу — крыло всмятку. Какой-то урод приложился и уехал...

— Ну, и на сколько ты влетел? — поинтересовался Лёня.

— С крылом-то? Да ничего страшного.

— Нет, сейчас.

— Сейчас — да просто до фига, — сказал я честно. — Будет экспертиза — скажут точно. Но и так понятно, что полный финиш, потому что машина не серийная. Не знаю, что делать. Искать, у кого одалживать, и десять лет пахать.

— А кем работаешь? — спросил Лёня.

— Программистом, — отмахнулся я. — Так слушай дальше! С ментами разобрались, менты уехали. Кабаны свой капот подбирают, свой бампер в багажник кидают, и укатывают. А мой — не заводится! То ли мотор треснул, то ли тросик какой-нибудь, то ли шланг перебило... Не знаю. В общем, как я его буксировал с проспекта на веревке — это долгая история. Короче, звоню на работу, мол, такие дела, попал в аварию, пятница, сегодня никак не появлюсь, лады? А мне отвечают: ни фига, приезжай сейчас же, тут у начальника к тебе важный разговор. Хватаю такси, еду в офис, поднимаюсь наверх и жду два часа в коридоре, пока наша светлость Михаил Павлович изволит принять. А наша светлость мне заявляет: Александр...

— Ага, Саша, — кивает мужичок.

— Ой, сорри, не представился: Саша Тимченко. Так вот, начальник заявляет: Александр, с этого понедельника вы у нас ужо не работаете... Говорю: это с какой радости? А он: а вот так у нас усё поменялося... Я говорю: это конечно прекрасно, что у вас усё поменялося, как только я последний проект закончил, да только нельзя было меня предупредить заранее, что проект последний, и пора мне искать другую работу? А он руками разводит. Ладно, говорю, тогда ещё один наболевший вопрос: а что у нас по зарплате? А он говорит: не волнуйся, в бухгалтерии получишь за последний месяц. Я говорю: пардон, и это всё?! А он изумленно так: а что ты хотел? А я говорю: а что мне три месяца морочат голову какими-то грядущими выплатами, и отпуск у меня был такой, как у нормальных людей больничный бывает — четыре раза по неделе, причем зимой, причем за свой же счет! И, мало того, в последние месяцы забросали с ног до головы левыми делами! Которыми я вообще не должен заниматься! Меня на работу брали как программиста — по чему?

— Почему? — переспрашивает Лёня.

— По охранным системам как программиста! Так?

— Так? — удивляется Лёня.

— Так! — киваю я. — Но тогда вопрос: с какой радости на меня повесили настраивать компьютеры секретаршам, если что случается? А у них каждый день случается. Мало того — ещё и интернет-сайт фирме делать! Это нормально? Скажи, Лёня? Разве меня брали на работу сайты делать? Может мне вам ещё полы в офисе мыть? Берите себе дизайнера на отдельную ставку! Так нет же, я три месяца вам пахал от зари до зари по проекту, кроме того сайт делал, и секретаршам всё настроил, а всё потому, что мне сказали: это очень-очень нужно, и больше некому. И намекнули, что за все сверхурочные выплатят в конце сезона двойной оклад! И вот конец сезона, и чего? Где сверхурочные? Где отпуск?

— А он?

— А он отвечает: не знаю, кто там шо намекал, но ежели положены сверхурочные — это усё решает бухгалтерия, приходи после выходных за деньгами, скока есть по ведомости — усё получишь, нам чужого не надыть. И руками разводит.

— Да... — говорит Лёня.

— Это ещё не все! Это пятница, вечер. У меня — первые выходные за три месяца. У друга моего лучшего, Кольки, юбилей на даче. Шашлыки, шампанское, фейерверки — всё как у людей. Учились вместе, каждый год собираемся, традиция. И вот мы едем вдвоем с Аллой.

— Жена?

— Подруга. Любимая. Была. Встречались целый год, только последнее время почти не виделись, потому что эти суки...

— Завалили работой без выходных, — кивнул Лёня.

— Ну да. Короче, едем на электричке. Потому что машины нет. В электричке начинаем ругаться. Алла мне начинает: ты меня не любишь, тебе на меня наплевать, я для тебя пустое место... Ну, всё как полагается, сам знаешь, Лёня, эти истерики женские... А у меня неудачный день. Короче, приезжаем. Поздно. Все — весёлые, шашлык давно съели, и за водкой уже два раза ездили. Наливают штрафную. А потом ещё штрафную. И ещё. И пока я общаюсь с друзьями, которых сто лет не видел, пока пытаюсь выяснить, кто бы мне мог денег одолжить на годик-другой, пока рюмку за встречу, рюмку за юбиляра, рюмку за разбитую машину, рюмку, чтоб найти хорошую работу, рюмку за компанию, снова рюмку за Кольку... В общем, Алла куда-то — шмыг. И в какой-то момент я уже смотрю — они уже там с Барановым шу-шу-шу, да хи-хи-хи, и она у него на коленях сидит, а он её лапищей своей по животу гладит!

— И?

— А что, этого мало?

— Дело молодое, — философски замечает Лёня. — Кому мало, кому много. От ситуации зависит, от отношений. Ну и ты чего сделал?

— А ты бы чего сделал?

— Я... — он задумчиво смотрит на дорогу, — налил бы ей бокал шампанского, увёл бы в сад на луну смотреть, обнял, поговорил...

— М-да... — говорю я. — Не знаю. Короче, я точно не помню, что я им сказал... Но сказал им всем, что про них думаю. И про неё, и про козла этого Баранова, и про Кольку, кажется, тоже. Хлопнул дверью и ушёл на последнюю электричку...

— Ну-у-у... — укоризненно протянул Лёня. — Не мальчик ведь уже, дверями хлопать из-за бабы. Годиков-то сколько?

— Двадцать восемь... — Мне вдруг действительно стало очень стыдно.

Лёня помолчал, задумчиво цыкая зубом — от этого из его рта вылетали короткие фиолетовые вспышки.

— И всё? Все неприятности? — спросил он, наконец.

— Ну... — Я вдруг замялся: то, что произошло со мной в лесу, вдруг показалось далеким и непонятным. — Ну, ещё у меня какой-то глюк в лесу был по пьяни. Не помню уж, что там случилось... Но вижу я теперь... глазами... плоховато, скажем так.

— Эй! — насторожился Лёня, ударил по тормозам и внимательно на меня посмотрел. — Водка-то не паленая была? А то знаем мы эти «вижу плоховато»... Ты как? В глазах темнеет? Тогда срочно выпить бутылку нормальной водки и в больницу!

Я покачал головой и усмехнулся.

— Не, Лёня, не боись, совсем не темнеет у меня в глазах...

— Двоится? — догадался Лёня, снова разгоняясь.

— Типа того, — кивнул я. — А водка была нормальная. Отличная была водка, вкусная! А всё остальное — от нервов. День такой.

— Ну, смотри... — кивнул Лёня, помолчал и вдруг спросил: — А скажи-ка мне, милый друг, честно: деньги у тебя есть, со мной расплатиться? Кроме того червонца, что ты мне с умным лицом показывал?

— Не боись, Лёня, должны быть! — Я попытался засунуть руку в карман, но сидя это делать было неудобно. — Если в лесу не потерял... — Я повернулся: Лёня напряженно глядел на меня. — В случае чего, ко мне домой поднимемся, там точно есть... — Я, наконец, нашарил в кармане горсть бумажек и вытащил их. — Вот, Лёнь, сам я плохо вижу, глянь своими глазами, ничего тут не подойдет?

Лёня отвернулся и начал задумчиво глядеть на дорогу.

— Э! — позвал я. — Лёня! Ты скажи, сколько с меня?

— Да нисколько, — кивнул Лёня. — Я просто так спросил, проверить — может, ты тут врёшь мне всё, чтобы потом сказать, что платить нечем. Теперь вижу — не врёшь. Так что спрячь свои бумажки, они тебе ещё пригодятся.

— Но...

— Прячь, прячь. Что я тебе, такси что ли? Шашечки у меня на борту нарисованы?

— Спасибо... — сказал я растроганно. — Шашечки — не знаю. Если и были, то не разглядел когда садился. Со зрением у меня...

— Со зрением... Ты когда-нибудь видел шестисотый «Мерседес» с шашечками?

Я открыл рот и попытался повернуться, чтобы осмотреться, но видел только светящиеся контуры кабины, разноцветные пятна приборной доски и ослепительно сияющий прямо передо мной двигатель.

— Я вот про что думаю, — сказал, наконец, Лёня. — Ты охранные системы только программируешь или устанавливать тоже умеешь?

— А чего там уметь, устанавливать-то? — обиделся я. — Датчики приклеить и провода кинуть — это любой сумеет, кто в руке дрель держал.

— Это хорошо. Может, найдем тебе работу, — кивнул Лёня.

— Не, спасибо... — я помотал головой. — Я не по бытовой сигнализации, я по промышленной. Это когда сразу на всё здание — и пожарка, и охранка, и пропуска магнитные. А то и сканеры, чтоб по отпечатку пальцев пускать сотрудников.

— А по сетчатке глаза? — спросил Лёня.

— Не вопрос, — оживился я. — Дело модное, сканировать сетчатку. Врать не буду, сам с такими системами не работал, литературу изучал много и представление имею. Будет оборудование — подниму систему без проблем. Только оно дорогое, оборудование, как хрен знает что.

— Ну почему? — возразил Лёня. — «Мисканки» китайские сейчас подешевели очень.

— Игрушки для подростков!!! — заорал я. — Ты в курсе, что у них ложных срабатываний семь процентов?! Они в упор не годятся для охранных систем и никто их не сертифицировал! В серьёзное заведение их только идиот поставит! А если для крутизны и понтов ставить — то только вместе с отпечаточником. Это и надежнее и понтовее — и глаз приложи, и палец, и все лохи писают кипятком от восторга. Поэтому у нас в офисе такая штука стоит чисто для понтов, даже не подключённая. Но тот, кто в этом хоть чуть разбирается, презирать будет.

— Угу, — кивнул Лёня. — И бог с ними. А про нашу «Окулу» что скажешь?

— «Окула» наша... — Я поморщился. — Делали её вояки какие-то, тульские или тверские, и этим всё сказано.

— Что сказано?

— А всё и сказано. Надежность там, конечно, военная, этого не отнять. А остальное? Штатная база сотрудников так криво написана, как только вояки могут написать. Сам не видел, но люди в форумах очень ругали.

— А ты бы лучше написал? — саркастически спросил Лёня.

— И лучше, и надежнее, и красивее — чтоб всё сияло, и не стыдно было показать на Западе.

— Ой ли?

— Да не ой!!! — разозлился я. — А гран-при Кёльнского международного салона за прошлый год! Он мне тут после этого будет «ой ли» говорить...

— Так... — покосился Лёня с недоверчивым любопытством. — Ладно, а ещё есть претензии к «Окуле»?

— Одна, — усмехнулся я. — Но — фатальная. Как она сетчатку сканирует? Какая там мощность лазера?

— По документам — нормальная...

— По документам нормальная? — подпрыгнул я, — А где эти нормы? Откуда взяты? И кто-нибудь её измерял реально, мощность, нормальная она или нет? Никто! А ты её сам видел в работе, скажи? А я видел, как она жарит до синих зайчиков в глазах! Это нормальная мощность, да? Вот пускай её вояки и ставят на двери своих землянок на случай войны! А в мирном офисе, если тебе глаза своих сотрудников хоть немного жалко... Короче, Лёнька, мой тебе совет: ставь обычные индукционные карты, а сканеры пальцев и сетчатки — это дешёвые понты по дорогой цене. Забудь про них.

— Не смогу забыть, — покачал головой Лёня.

— Тогда не гоняйся за дешевизной — засунь «Окулу» в задницу и поставь японскую «Джи»!

— Уж прямо в задницу... — обиженно пробормотал Лёня.

— В задницу, в задницу! — уверенно кивнул я. — По крайней мере, пока они мощность лазера втрое не придавят.

— А уже придавили... — задумчиво произнес Лёня.

— Кто? — не понял я, и только сейчас спохватился: — Послушай, а откуда ты... Вы...

— Ладно, вояка... — улыбнулся Лёня. — Считай, что у тебя сегодня очень удачный день. И работу ты нашёл новую и очень хорошую. У меня специалисты твоего уровня не ездят на «Жигулях».

Лёня полез в карман и протянул мне визитку. Но прочесть её сейчас я, конечно же, не смог.

Дома

Проснулся я от воплей кота. Кастрированный кот по кличке Гейтс обиженно ходил вокруг дивана и орал. Я вспомнил, что забыл его покормить. То, что окружало меня, конечно было моей квартиркой. Только мебель вся просвечивала, слегка просвечивали и стены, и вообще всё переливалось радужными пятнами.

Было муторно, дико хотелось пить, и от боли раскалывалась голова. Всё, что было вчера, казалось сном — и увольнение, и разбитая машина, и дача, и скандал там. По какому поводу скандал? Ах, да, Алла сидела у Баранова на коленях, когда у камина играли на гитаре. Ещё был лес, и там... Стоп, об этом лучше вообще не надо. А ещё меня, кажется, подвозил какой-то Лёня, а я ему жаловался на жизнь, и грузил терминами по работе. А он меня довез до самого дома, денег не взял, а пообещал хорошую работу. Или это всё бред?

Потолок тоже немного просвечивал, но сквозь его багровую пелену трудно было разглядеть, что в квартире наверху. Гейтс ходил вокруг дивана и орал, полыхая синим светом. Нет, не бред.

Я откинул одеяло, и Гейтс тут же прыгнул ко мне на живот. Вообще-то он так делал часто, но тут ощущение было такое, словно мне в глаз с размаху влетела муха. Я дико заорал, и Гейтс шарахнулся в сторону, от испуга слегка полосонув по животу когтями. Больно было так, что из настоящих глаз полились слезы. Я очень осторожно ощупал живот. Живот был как живот, и грудь — как грудь. Только ощущения такие, словно я ощупываю свои зрачки.

Наконец я встал, добрался до ванной и напился воды. Посмотрел на себя в зеркало — но зеркала не увидел. Ничего не увидел, кроме урчащих в толще стены труб. Я выключил воду, и в ванной стало сумрачно. Темноту освещал в основном Гейтс, который орал с той стороны под дверью. Пришлось насыпать ему корма и вернуться в ванную.

Я принял душ, затем ощупал лицо — чувствовалась щетина, и я решил побриться. Бриться пришлось на ощупь, одноразовая бритва оказалась совсем тупой, а запасной не было. Тем не менее, после всего этого я почувствовал себя значительно лучше. Вышел на кухню и внимательно осмотрелся. Окна в кухне больше не было. По крайней мере, для меня его не существовало — фирменный стеклопакет пропускал с улицы звуков не больше, чем стены вокруг. Хозяйка квартиры, помнится, пыталась брать с меня лишнюю плату из-за этих стеклопакетов, а я отвечал, что без стеклопакетов здесь вообще нельзя было бы жить от шума машин, недаром же стеклопакеты в этом доме у всех. Как мне потом сообщили домовые сплетники-доброжелатели, я был абсолютно прав — когда здесь пробивали автостраду, то, после серии скандалов и одной обличительной телепередачи, стеклопакеты всему дому поставили бесплатно.

Теперь, когда я распахнул окно настежь, оттуда, с автострады, полился яркий, почти дневной свет, только красный. И в кухне сразу стало светлее.

Гейтс сыто мяукнул и потерся о мои ноги, прося добавки. Я насыпал ещё корма. Гейтс погрузил морду в блюдце и начал так ярко хрустеть и чавкать, что мне самому жутко захотелось есть. А лучше — выпить пива. Холодного...

Я повернулся к холодильнику. Его можно было не открывать — мотор холодильника урчал, и в его ярком свете просматривалось всё, что там лежит. А лежало там немного. Кусок сыра, буханка хлеба, три яйца, причем одно из них внутри мутное — как бы не тухлое... Впрочем, нет, это ж я когда-то сварил яйцо вкрутую, но поставил в холодильник, потому что не успевал позавтракать. Вот только было это пару месяцев назад... Может и тухлое. Далее. В морозилке — курица, тоже чёрт знает какой месяц она там. А вот это... О, да это же как раз бутылка пива! Даже не бутылка, а здоровенный пластиковый баллон, полный прекрасного пива. Баллон стоял в нише на дверце, куда я обычно ставлю бутылки.

Я распахнул холодильник, жадно протянул руку, но пальцы жирно заскользили по гофрированному пластику, и я понял: подсолнечное масло. Конечно, откуда тут пиво, если я собирался на всё выходные уехать на дачу... Интересно, который час? Я подошёл к окну. Небо было страшным и черным. А вот автострада светилась — по ней в два потока бежали редкие огни, сильно напоминая фотографии ночных улиц, снятые с долгой выдержкой, когда всюду лишь полосы от фар. Пожалуй, даже слишком редкие — мне помнилось, что машины здесь идут плотным потоком. Наверно отсюда, с предпоследнего этажа, видны не все машины, а только самые громкие? Я прищурился, пытаясь разглядеть корпуса машин, но картинка не изменилась, и я понял, что прищуриваю совсем не то, что у меня видит. Прищурить живот и грудь, естественно, не получилось. Интересно, как звуковой глаз вообще наводится на резкость? Есть ли у него объектив с линзой взамен хрусталика? Я ощупал живот — ничего похожего на объектив. Кожа как кожа. Хотя, ведь оптические линзы тоже бывают плоскими, я как-то видел увеличительное стекло в виде шершавой пластинки размером с визитную карточку...

Я взял мобильник, чтобы на ощупь позвонить в службу точного времени, но это мне не удалось. Мобильник никак не реагировал на мои беспорядочные нажатия кнопок, пока я не догадался, что он попросту разрядился. Пришлось нащупать зарядку и включить его заряжаться. После этого мне удалось дозвониться в службу времени, и спокойный робот объяснил мне, что точное время — три часа, одиннадцать минут. Сначала я почему-то решил, что это три часа дня. Потом стало понятно, почему машин на автостраде так мало. Когда же я попал домой и сколько же я спал? Пару часов? Или сутки? В принципе, я так в последнее время уставал, что мог проспать сколько угодно... Жаль, не существует такой службы, которая бы говорила дату и день недели.