Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Только скорейший мир мог бы предотвратить этот очевидный итог, так как только он поможет сохранить единственный инструмент, который не позволит стране скатиться в хаос, – немецкие вооруженные силы. И снова на язык просится сравнение с Первой мировой войной. В 1916 году Германия могла бы заключить справедливый мир. Но пришел Вильсон с его 14 пунктами и бросил на чашу весов против нас весь авторитет Америки. В то время Германия была все еще очень сильна, а Соединенные Штаты еще не вступили в войну, и все страны склонялись к заключению мира. Еще один шанс появился у нас в 1917 году: Россия перестала числиться в рядах наших противников, Франция воевала из последних сил, в Англии разразился кризис, а Соединенные Штаты еще не успели втянуться в войну. В то же время Германия оставалась на всех фронтах практически непобедимой. И в тот момент глупость и слепота рейхстага перечеркнули путь к мирному решению. И 8 августа 1918 года Людендорфу пришлось объявить, что Германия больше не в состоянии победить в войне, пришло время действовать дипломатам. Но было уже слишком поздно. Немецкие войска потерпели поражение на всех фронтах, страна была охвачена революцией. Поскольку на тот момент не было сильной демократической системы, с которой мы могли бы тогда иметь дело, все завершилось Версальским миром, ввергнувшим Германию в полное рабство как внутри страны, так и извне…

Сегодня ситуация напоминает ту, что сложилась в 1917 году. Немецкий вермахт все еще силен. Но вместе с тем настал самый последний момент, когда мы должны заключить мир, пока не начали дрожать стропила самого здания нашей страны, не затрещал его фундамент… Окончить войну сейчас означает гарантировать Германии почетный мир, обеспечить выживание и само существование нашей нации. Я убежден, что интересам СССР, или Англии, или любой другой страны не отвечает стать свидетелем гибели Германии, сердца Европы. Ее разрушение приведет к политическому вакууму, на длительное время ввергнет европейскую экономику в состояние хаоса. Кроме того, в этом будут зреть семена будущих конфликтов.

Еще одну гарантию мы получили из слов маршала Сталина, которые он 6 ноября 1942 года произнес перед всем миром. В его заявлении, которое должно стать основанием для деятельности Союза немецких офицеров, говорилось:

«Англо-советско-американская коалиция имеет своей программой покончить с теорией расовой исключительности, обеспечить равенство всех наций и неприкосновенность их территорий, освобождение угнетенных народов, восстановление их прав и суверенитета; соблюдение права каждого народа самому решать свою судьбу; экономическая помощь всем пострадавшим народам, поддержка их стремления достичь материального процветания; восстановление демократических свобод и уничтожение режима Гитлера».

Несмотря на всю горечь последних лет, русский народ не забыл о веках мирного сотрудничества. Культурные достижения Германии, ее язык, музыка, традиции, вклад во все области науки остались и сегодня жить в Советском Союзе. Они пользуются всеобщим уважением и восхищением. Продолжение войны, несомненно, еще больше усугубит ненависть между народами, спровоцирует желание продолжать разрушать и убивать. Именно поэтому немедленное заключение мира и дружба с Советским Союзом и другими народами так важны для выживания Германии. Генерал фон Сект (командующий рейхсвером в 1920–1926 гг. – Ред.), который имел огромный дар политического предвидения, всегда подчеркивал этот факт.

Если войне своевременно будет положен конец с выполнением всех высказанных выше условий, очертания послевоенной эпохи сулят огромные преимущества и для Германии. Тесным образом сотрудничая со всеми другими народами мира, организовав торговые отношения, в первую очередь с Советским Союзом, она обеспечит своей промышленности неограниченные рынки. В то же время сама Германия может стать надежным партнером, который будет потреблять излишки производства в России. Только такие мирные процессы способны решить вопрос «жизненного пространства», который был так искажен пропагандой, что заставило страну взять неверный курс и привело к безумному и бессмысленному кровопролитию. Дружба с Советским Союзом и с другими народами должна обеспечить Германии длительный мирный период, который ей так отчаянно необходим.

Дружеские отношения с Советским Союзом означают работу и средства существования для каждого, вместо безработицы, голода и нищеты. И снова здесь напрашивается параллель с 1918 годом и последующим периодом. Несомненно, немедленное заключение мира принесет нам одновременно и суровые санкции. У нас достаточно смелости, чтобы признать это. В любом случае нам придется расплачиваться за все неверные поступки, совершенные в прошлом, и мы должны быть готовы ко многим годам бедствий и лишений, которые должны будут последовать. Но тогда, по крайней мере, у нас останется надежда на дальнейшее процветание, на уважение со стороны огромной семьи народов мира. В противном случае единственным результатом будут руины и вечная неволя.

Мы не должны надеяться на то, что Гитлер добровольно отречется от власти, так как все руководство правящего режима боится за свою жизнь. Их руки в крови, а совесть нечиста. Они предпочтут безнадежную битву против всех остальных народов и неминуемый горький конец ожиданию той неизбежной кары, которую принесет им мир и немецкий народ, когда их будут судить все те, кто по их вине лишился жизни и имущества. У них нет другого выхода. Назначение Гиммлера министром внутренних дел Пруссии и всего рейха, в результате чего он стал опираться на силы полиции всей страны, а также командующим всеми войсками СС ясно демонстрирует, что Гитлер не намерен отдавать исполнительную власть в руки вермахта. Правители созданной ими системы собираются защищать себя от народа с помощью полиции и СС.

Перед Германией стоит чрезвычайно сложный выбор: либо война под командованием Гитлера, которая приведет к гибели, либо свержение режима и формирование нового сильного национального правительства, опирающегося на народ. В этом случае она получит следующие гарантии:

1. Удастся обеспечить доверие всего немецкого народа.

2. Новое правительство будет опираться на народ и на вооруженные силы, которые способны поддерживать порядок и представлять интересы Германии.

3. Правительство захочет и сможет начать переговоры о немедленном прекращении войны и создании условий для заключения почетного длительного мира.

Поэтому, товарищи, мы, немецкие офицеры, считаем своим священным долгом присоединиться к голосу народа и потребовать отречения Гитлера и его режима. Войну нужно немедленно остановить, заключить мир и отвести немецкие войска к границам Германии. Правительство, которое будет пользоваться поддержкой всей нации, имеющее достаточную власть, должно будет вернуть мир нашему многострадальному народу и всему миру. Оно должно предотвратить любое раздробление

Германии, восстановить свободу религии, совести, право свободно высказывать свое мнение, обеспечить защиту законной собственности, хранить дружеские отношения с Советским Союзом и другими народами мира.

Сталинград стал признаком кровавой катастрофы, которая грозит нашему народу. Объявили, что 6-я армия погибла. Сегодня те, кого считают погибшими, воскресли, чтобы обратиться к народу с призывом откликнуться и, пока не поздно, вместе спасти свою родину. Никто не имеет на это больше права, чем они. Да здравствует свободная, независимая и мирная Германия!»

После полковника ван Хоовена пришла очередь говорить полковнику Штайдле. Как убежденный католик, он проанализировал нападки нацистского режима на церковь, семью, закон и право. В заключение он призвал офицеров-военнопленных отдать свои голоса за спасение Германии, даже если дома их уже вычеркнули из списка живых, объявив погибшими.

Наконец, на трибуну взошел генерал-майор Латман. Он говорил о том, какое значение в нашем теперешнем положении имела данная Гитлеру военная присяга:

– Мы давали присягу лично Адольфу Гитлеру, о чем не следует забывать, и мы торжественно призывали в свидетели Бога. Поэтому вопрос серьезный, очень серьезный: можем ли мы нарушить эту присягу? Есть ли причины, которые оправдают этот шаг перед нашей совестью, перед Богом и, что менее важно, перед миром? Давайте сейчас оставим вопрос о том, что многие из нас давали эту клятву не по доброй воле. Но даже в этом случае мировая история знает немало примеров того, когда нарушение присяги, как оказывалось позже, было великим и благородным делом.

Мудрая христианская концепция разделяет право командира нарушать присягу перед лицом необходимости повиноваться Богу, а не человеку. С точки зрения морали здесь все зависит от взаимоотношений между командиром и подчиненным, преданность которого он обеспечил себе, потребовав от него принесения присяги. По-настоящему честные генералы и офицеры в Сталинграде ясно и открыто говорили своим солдатам о своих убеждениях. Я хотел бы напомнить вам о том приказе, который отдал один из командиров задолго до завершения битвы. Он звучит так: «Фюрер приказал нам сражаться до конца. И этот приказ для вас, солдат, священен». Такие генералы и офицеры требовали от самих себя и от своих подчиненных до конца быть верными военной присяге, что в обстановке тех страшных с моральной и физической точки зрения дней означало требование пренебречь угрозой собственной гибели. Откуда тем людям было знать о необходимости немедленного мира, если они строго руководствовались соображениями военной присяги. Если довести эту мысль до логического конца, можно прийти к выводу: пусть даже Германия погибнет, зато военная присяга не будет нарушена. А такая крайность доказывает то, что продолжать слепо следовать военной присяге становится неэтичным. Поскольку мы считаем, что продолжение войны приведет к гибели немецкого народа, то в данных, очень трудных условиях наша присяга Адольфу Гитлеру становится недействительной. Зная, что все мы связаны с ним присягой, он мог спокойно вынашивать планы, осуществление которых должно было сделать его «величайшим из немцев». Именно за это, а не за Германию проливалась бесценная кровь наших товарищей. Разве это не злоупотребление нашим доверием? Я не выступаю против его права, вытекающего из самой этической концепции воинской присяги. Но мы никогда не давали клятву сделать Гитлера и самих себя «хозяевами Европы»! Мы клялись перед Богом в своей беззаветной верности, а это означает, что мы были готовы сражаться за Германию. Но он, тот, кому мы клялись, воспользовался нашей присягой для достижения своих ложных целей. Сегодня мы все чувствуем долг перед нашим народом, и, руководствуясь соображениями этого внутреннего долга, мы получили право действовать. Да, мы чувствуем этот порыв к действиям. В связи с теми обстоятельствами, в которых мы в настоящее время находимся, все, что мы сейчас имеем в нашем распоряжении, ограничено одними словами. Но, используя эти слова, мы призываем генералов, офицеров и солдат немецкого вермахта вместе с нами выступить против войны! Помогите сохранить жизни немецких солдат и немецкого народа! Они нужны нашему отечеству. Подчинитесь настоятельному требованию, вызванному текущими событиями! Необходимо создать основу для заключения перемирия, а затем и мира! Вернуть вермахт к границам! Помогите предотвратить развал вооруженных сил и всего рейха! Сохраним вермахт для новой Германии как инструмент мира!..

Его слова были встречены громкими аплодисментами. Свыше ста делегатов из разных офицерских лагерей торжественно ставили свои подписи под декларацией Союза немецких офицеров. Вице-председатель Национального комитета майор Гетц заявил, что офицеры Национального комитета «Свободная Германия» также хотели бы подписать декларацию и стать членами Союза немецких офицеров. К этому он добавил, что хотел бы, чтобы Союз немецких офицеров назначил несколько своих делегатов в качестве представителей при Национальном комитете. Зейдлиц был настолько увлечен своей новой ролью и так растрогался, что, забыв свои предубеждения против тех, кто основал Национальный комитет, принял предложение со слезами на глазах. Через несколько минут он демонстративно пожал руку дезертиру Циппелю, обратившись к нему по званию «господин унтер-офицер». Зейдлиц и его товарищи даже не подозревали, что после того, как они вошли в состав Национального комитета, Союз немецких офицеров выполнил свою задачу, и в его дальнейшем существовании практически не было смысла.

21 сентября 1943 г.

Сегодня на пленарной сессии состоялись официальные выборы девяти представителей Союза немецких офицеров при Национальном комитете. В это время впервые произошло решительное столкновение внутри самого Национального комитета. В последний момент генералы, похоже, поняли, что после того, как все они вступили в ряды Национального комитета, они тем самым похоронили мечты об офицерском союзе. Может быть, они тешили себя мыслями, что с самого начала Национальный комитет обладал большим политическим весом, так как Союз немецких офицеров объединял военнослужащих лишь определенных званий. Тем не менее они, очевидно, желали обеспечить себе большее влияние, и поэтому во время сессии комитета неожиданно был поднят вопрос об обязательном включении в состав руководства комитета еще одного генерала, помимо Зейдлица. На эту роль был выбран фон Даниэльс. Получив разрешение от русских, Вайнерт, который не хотел, чтобы из-за одного незначительного пункта под угрозой оказался весь замысел, согласился с этим предложением. Но 14 членов комитета, в том числе и я, были настолько шокированы этими генеральскими интригами, что все мы проголосовали против этого пункта под тем предлогом, что фон Даниэльс был нерешительным человеком.

Глава 5 На фронте

15 октября 1943 г.

Через несколько дней после того, как был создан Союз немецких офицеров, Национальный комитет направил Фридриха Вольфа, подполковника Баратова и меня на южный участок фронта на Украине. Вместе с нами отправились пятеро курсантов антифашистской школы. Мы направились в Ростов-на-Дону через Воронеж, Миллерово, Каменск-Шахтинский и другие населенные пункты – все те места, над которыми еще год и два месяца назад я участвовал в ожесточенных воздушных боях с русскими. Я испытывал очень сложные чувства, глядя в окно русского спального вагона на местечко в районе Миллерова, где когда-то дислоцировалась моя эскадра истребителей «Мессершмиттов».

Из Ростова-на-Дону на грузовике нас доставили в штаб командующего 4-м Украинским фронтом (до 20 октября 1943 г. назывался Южным фронтом. – Ред.) маршала Толбухина (маршалом Толбухин стал только в 1944 г. – Ред.). Здесь мне вновь довелось встретиться с тем самым полковником Тюльпановым, который допрашивал меня под Сталинградом и по рекомендации которого я писал текст листовки. Он занимал должность начальника 7-го отдела политуправления Красной армии, приданного 4-му Украинскому (в данный момент Южному. – Ред.) фронту. Этот отдел занимался пропагандой среди солдат противника. В мирное время Тюльпанов был преподавателем в военном училище в Ленинграде. Он показал мне ту самую листовку, которую напечатали на основе моего текста.

На ней был человек с остриженными волосами и изъеденным экземой, образовавшейся после многочисленных уколов, лицом – я не смог узнать себя на фотографии. Кроме того, Тюльпанов посчитал невозможным упоминать в листовке, предназначенной для немецких солдат, слова о том, что этот немецкий летчик сбил 35 вражеских самолетов. Поэтому он просто убрал из текста цифру 5, оставив только 3. Тем не менее во вступительном слове он не забыл упомянуть, что я являюсь знаменитым пилотом, награжденным Рыцарским крестом. Сделав это, он, несомненно, добился того, что любой немецкий солдат, прочитавший листовку, сочтет ее фальшивкой.

Через день после нашего прибытия на позиции на реке Миус нас приняли сам Толбухин и начальник его штаба. Мы с Фридрихом Вольфом подробно рассказали маршалу (тогда генерал-полковнику. – Ред.) о Национальном комитете. Тот обещал нам полную поддержку в работе. Нашей задачей было сосредоточить усилия на улучшении пропаганды на фронте, создать в немецких частях подпольные ячейки комитета. Кроме того, мы должны были заниматься сбором информации об обстановке в Германии и в немецкой армии. Пропаганда на фронте велась с помощью отпечатанных листовок, автомобилей, оснащенных громкоговорителями, и скрытно расположенных радиопередатчиков. При этом из Москвы прислали всего несколько листовок, где разъяснялись основные задачи Национального комитета и важность их выполнения для всего Восточного фронта. Авторами всех прочих текстов были представители комитета при советских фронтах и их помощники армейского и дивизионного звена. Листовки печатались в типографиях фронтовых газет. Нашей основной задачей было готовить тексты листовок и радиопередачи, которые будут вестись через громкоговорители. Кроме того, мы вели занятия для курсантов антифашистской школы и вновь захваченных в плен немецких солдат, которые добровольно согласились на них присутствовать. Часть русских совершенно не желала понимать нашу работу, из-за чего мы столкнулись со значительными сложностями организационного характера. Огромный вред делу пропаганды наносили те листовки, которые составлялись внутри Красной армии, где было полно откровенной лжи и преувеличений. К тому же если в Красной армии не испытывали трудностей с бумагой, то нам было сложно получить разрешение на печать даже одной листовки Национального комитета тиражом хотя бы 10 тысяч экземпляров. А 10 тысяч листочков бумаги, сброшенных с самолетов в ночное время над редкими позициями (оборона немцев на р. Миус (так называемый «Миусфронт») была насыщенной, глубокой и эшелонированной. В 15–30 км за главной линией обороны имелся еще один оборонительный рубеж. – Ред.) немецких солдат, исчезали, как иголка в стоге сена. Было бы наивным ожидать, что немецкие солдаты сумеют ясно различить листовки, отпечатанные органами Красной армии, направленные на то, чтобы деморализовать их и побудить к дезертирству, и обращения Национального комитета, где мы пытались убедить их создавать нелегальные группы и переходить к прямым политическим акциям против режима Гитлера. Наоборот, немецкие солдаты переносили ту непопулярность, которую успели завоевать советские листовки за два года войны, на листовки с обращениями Национального комитета. Единственной вещью, которую следовало признать за правду в листовках, распространяемых органами Красной армии, был вывод о том, что Гитлер проигрывает войну, а также то, что наци ведут Германию к катастрофе.

Но еще хуже, чем вся эта русская неуклюжесть, была русская бюрократия. Прежде чем идея дойдет до исполнения, можно потонуть в ворохе бумаг. Сюда же добавлялось откровенное невежество и отсутствие всякой самостоятельности в нижних эшелонах советских войск среди тех, кто отвечал за вопросы пропаганды, вплоть до дивизионного звена. Без их поддержки мы не могли сделать ничего, но они боялись любого самостоятельного решения и постоянно были озабочены вопросом о том, что о них может подумать их начальство. Кроме того, им казалась кощунственной сама мысль несколько уменьшить количество марксистских лозунгов и славословий в адрес непобедимой Красной армии и прекрасной Великой Октябрьской социалистической революции.

Все эти трудности еще более возросли, как только мы занялись вопросом создания подпольных групп внутри вермахта. Для этой цели мы и везли из Москвы пятерых курсантов антифашистской школы. Одетые в немецкую форму и с немецкими документами, они должны были перейти линию фронта и осесть в некоторых крупных городах в немецком тылу, откуда, как планировалось, они будут вести нелегальную работу. Но только на то, чтобы обеспечить тех пятерых немецким обмундированием, солдатскими и расчетными книжками, пропусками, воинскими проездными документами и тому подобным, ушло два месяца. Сложнее всего было добыть детали для заполнения всех этих документов, для чего было необходимо точно знать дислокацию расположенных по другую сторону фронта немецких частей.

Русские были склонны недооценивать эту работу и связанный с ней риск, поскольку могли полностью полагаться на поддержку населения в немецком тылу. Для нас же каждый по ту сторону фронта, русский или немец, был поначалу врагом. Русские были заинтересованы лишь в том, чтобы докладывать наверх по команде, что для нелегальной работы за линией фронта отправлено большое количество немецких антифашистов. Им была абсолютно безразлична судьба всех этих людей, которые шли на эту чрезвычайно опасную работу единственно из любви к Германии и ненависти к Гитлеру. Из-за такого отношения некоторые из наших лучших людей, которых экипировали не мы, а русские, попали в руки немецкой полевой жандармерии.

Наконец, наша деятельность на фронте встречала все большие сложности в связи с тем, что многим русским не нравилась критика с нашей стороны и предложения улучшить работу. Эти люди полагали, что раз Красная армия выигрывает войну, то они понимают все лучше нас. Если мы пытались вмешиваться в работу от имени немецких военнопленных и антифашистов, выступивших на стороне русских, то работать становилось даже еще сложнее. Русские в ответ подчеркивали, какие огромные человеческие жертвы понес в войне их народ, говорили

о разрушениях и опустошении, которые оставляли за собой отступавшие немецкие войска, где после провозглашения немецким Верховным командованием политики «выжженной земли» были созданы специальные команды по разрушению. Нам оставалось только молчать, когда на пути к фронту нам попадались полностью стертые с лица земли деревни, где воздух был отравлен разлагающимися трупами людей и домашнего скота. Такие города, как Мариуполь и Сталино (с 1961 г. Донецк. – Ред.), были методично сожжены до последнего здания немецкими командами, которым было поручено уничтожить все, что можно, прежде чем оставить свои позиции без боя. Часто среди развалин можно было разглядеть сильно обгоревшие трупы людей.

Как-то я стоял вместе с группой русских офицеров у колодца, до самого верха заполненного трупами гражданских лиц, которых расстреляли немцы. После этого я никогда больше не осмеливался критиковать русское упрямство и отсутствие у них чувства жалости, если, например, нам попадалась на пути колонна немецких военнопленных и наш сержант-водитель отказывался брать в машину раненых, которые не могли больше идти. Мне было слишком стыдно.

20 октября 1943 г.

Среди захваченных документов мне попался дневник молодого кандидата на офицерский чин Вольфганга Гейнца из Нюрнберга. Он попал на фронт в августе и впоследствии, вероятно, был убит или попал в плен. Я ничего не смог узнать о происхождении того дневника, записи из которого привожу ниже:

«20 августа 1943 г.

Я нахожусь на самом переднем крае и слишком хорошо познакомился с фронтовой жизнью не под победные фанфары и крики «ура!», а в отступлении. Мне пришлось стать свидетелем множества случаев проявления настоящего товарищества и столько же прямо противоположных примеров. Не могу писать об этом. И того и другого было слишком много, и это ужасно.

1 сентября.

Сегодня четвертая годовщина со дня начала войны. Все надеются на то, что мы нападем на Англию, и если это нападение пройдет успешно, то все еще можно будет поправить. Только бы прекратить эти воздушные рейды. Мы все здесь думаем о них больше, чем о собственных проблемах на фронте.

3 сентября.

Фронт на Миусе – это пьеса-трагедия о событиях 1943 года Действующие лица: немецкие солдаты – усталые, голодные и промокшие до нитки. Место действия: перепаханные поля. Наш противник: перед нами, в 400 метрах. Время действия: день.

I. Рассвет. Немцы готовятся отходить. Идет дождь, все мокрые, грязные и уставшие. Моральное состояние удовлетворительное. Неожиданно отдан приказ: «Стоп! Окопаться!» Остаемся здесь. Вытянувшиеся лица.

II. Неожиданный звук моторов. На этот раз это не русские, а немецкие танки. А потом началось: 2-й батальон поднимается и устремляется в атаку, огонь нашей артиллерии, огонь танков, нас несет вперед вместе с ним, русские отступают. Всеобщее ликование. Но потом и противник начинает действовать. Огонь противотанковой и зенитной артиллерии, ручные гранаты, мины, танки лезут, как сумасшедшие! Потери! Атака захлебнулась. Окапываемся. Кончено!

III. Солнце, которое выглянуло как раз на время атаки, снова исчезло. Солдаты лихорадочно окапываются под огнем противника. С небес обрушивается настоящий ливень. Все промокли до нитки. Русские ведут огонь. Наши лежат в своих лисьих норах, как в могилах. Немецкие танки исчезли. Артиллерия перестала стрелять. Это конец. Это был один из самых наполненных событиями и трудных дней в моей жизни, эта первая атака.

Никто не боится, хотя рядом падают товарищи. Все знают только одно слово: вперед! На этот раз удалось выжить. Невозможно описать величественность момента.

8 сентября.

Я на фронте уже четырнадцать дней, а кажется, что прошло уже четырнадцать месяцев. Мне столько пришлось пережить, я так устал морально и физически! Если бы знать, для чего все это. Однажды нам сказали: «Держите позицию до последнего солдата», а на следующее утро штаб батальона исчез, и вечером мы тоже снялись с позиций. Я уверен, что фронт здесь все равно не удастся удержать. Как бы я хотел, чтобы война поскорее кончилась! И я хотел бы быть там, где все снова станет мирным, где каждый может работать, думать и жить, как ему нравится. Никто не отнимет у тебя личной свободы. Если все пройдет, то я еще достаточно молод, и у меня хватит смелости, чтобы начать новую жизнь. Но тогда я уже буду жить для себя, а не ради «возвышенных целей» и идеалов, таких как «фюрер», «нация» и т. д.

Если мир внезапно застигнет нас здесь, в России, нам будет трудно вернуться в Германию, потому что все вокруг потонет в хаосе и никому не будет дела до солдат на фронте.

9 сентября.

Мы сталкиваемся здесь с таким количеством людей, что постепенно начинаешь видеть жизнь с разных сторон, учишься смотреть на вещи с различных точек зрения. Пока я еще не могу писать обо всем этом свободно. Конец войны все прояснит. Но уже сейчас для меня ясно одно: одной из причин тех больших поражений, что терпит наша армия, является ложь официальных заявлений. Обо всем лгут, все приукрашивают, пытаются завуалировать, спрятать. Вдруг обнаруживается, что в танковой дивизии, в которой осталось 20 танков, откуда-то снова появилось 200 машин. Я пытаюсь понять, знают ли вообще в штабах, какие именно силы сейчас отступают на Миусе. Что у них нет одеял, чтобы укрыться ночами, когда температура уже падает до нуля градусов, нет палаток, лопат, чтобы окапываться, нет чистого белья, теплой одежды и носков, поскольку все это пропало во время отступления!

10 сентября.

Некоторые приказы просто ужасно сложно выполнить. Сегодня нам пришлось сжечь деревню. Бедные жители, которые потратили столько сил, чтобы построить ее, были просто в отчаянии. «Вы же цивилизованные люди», – сказала мне какая-то женщина, и в ответ мне осталось лишь пожать плечами. Они падали на колени, умоляя нас, предлагали нам деньги, держали перед нами иконы. Но что мы могли сделать? Есть приказ! И пока женщины заливались слезами, мы жгли их деревню. «Такова война!»

11 сентября. 16.00.

Снова потихоньку начинается дождь. «Lasciate ogni speranza» («Оставь надежду»), – продекламировал капитан, когда мы снова двинулись назад. Какие преступления мы совершили для того, чтобы XX столетие так нас наказало? И кому все это было нужно? Разве война – это не просто афера? И она ведется не за идеалы, а ради каких-то материальных вещей? Я уже почти уверен в этом.

12 сентября.

Почему мы должны все это терпеть? Это нужно фюреру, родине и нашему народу? Нет, нет и еще тысячу раз нет. Все это только потому, что все мы находимся в одной лодке и никто не может выбраться из нее в одиночку. Причина именно в этом и больше ни в чем! Все мы здесь хотим лишь поскорее выбраться из этой грязи, где погибли наши товарищи, тогда как на родине высокие и важные персоны становятся все толще и важнее. А мы хотим домой! Зачем класть свои кости за режим, который того не заслуживает? Эта война доказала, что она несовместима с жизнью. Мы должны положить конец убийствам молодых людей уже сейчас, пока еще есть время. Но у господ наверху нет совести. Они боятся быть призванными к ответу за свои действия. Русские пошли в атаку. Прощайте. Уверен, что скоро все это кончится».

Совсем другим был тон в пяти письмах, которые также были обнаружены на фронте.

«От профессора Вильгельма В…

Берлин-Лихтерфельде-Вест, 18 июля 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

…если кто-то, кто тебя любит, мысленно находится с тобой, то у тебя все получится. Я благодарю Бога за то, что он помогает твоим солдатам сохранить чувство товарищества, которое они готовы пронести через жизнь и смерть, что вы хорошо понимаете, что этот принцип является единственным и самым важным в жизни солдата со старых времен. Я особенно горжусь этим.

Ко времени, когда это письмо дойдет до тебя, атаки русских будут все более слабеть, и, возможно, безумно огромное количество их кровавых жертв найдет должный отклик в русских массах. Подумай о 1917 годе, когда внезапно, так, что никто из нас не ожидал, в России наступила катастрофа, которая освободила нас из капкана на Востоке. Было бы безумством думать, что этот чертов Черчилль и дальше будет делать все, что ему заблагорассудится, лелея надежду, что сокрушит нас, как в 1918 году Нужно очень сильно подумать, чтобы понять смысл всего этого… Но давай не будем об этом! Когда обстановка немного успокоится, я напишу обо всем этом более подробно и, наверное, отправлю тебе текст лекции, которую собираюсь читать в первой половине августа в штабе 18-й армии (генерал-полковник Линдеман) на северо-востоке. 3 или 4 августа я лечу в Ревель (Таллин. – Ред.), а оттуда – в штаб армии. По дороге я собираюсь останавливаться в различных штабах и читать там лекции, таким образом я смогу лучше ознакомиться с городами и природой этих территорий, о которых все еще ничего не знаю. Представляешь мое искушение увидеть великий город Петра в бинокль!!!

В конце августа я собираюсь выступить перед молодыми офицерами Германского легиона и курсантами школы СС в Бад-Тельце. Посмотрим, что там происходит! На 1 сентября у меня запланированы курсы усовершенствования для раненых военнослужащих, и я понятия не имею о том, что из этого получится. И так все будет катиться без остановок до зимы и всю зиму. Так забавно! А пока до свидания, мой дорогой старший сын, мы все счастливы и гордимся тобой. Самые теплый привет от всех нас.

Твой отец».

«2 августа 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

Можешь себе представить, как жадно мы вслушиваемся в каждое слово официальных коммюнике. Все идет хорошо. И только это имеет значение. Сегодня в первый раз не прозвучало название (Орел). А это означает, что вчера день для вас выдался спокойным. Как замечательно, вы заслужили это! Возможно, назревают какие-то скорые события. Если наш «умный Ганс» (фельдмаршал фон Клюге) сумеет нанести удар на правом фланге, то это будет такой рывок, которого нам не приходилось наблюдать никогда прежде. И тогда с русскими вскоре будет покончено. Но не забудь сделать для себя заметку: в этом году у них в резерве 5 миллионов солдат! Наступление во второй половине зимы обошлось им очень дорого. На севере, на одном только Ладожском озере, была почти истреблена армия численностью миллион человек. (Сказки геббельсовской пропаганды, которой надо было оправдаться после прорыва советскими войсками блокады Ленинграда (12–30 января 1943 г., операция «Искра»). В ходе этой операции безвозвратные потери Красной армии составили 33 940 чел. – Ред.) Говоря же о вашем фронте (а на других участках потери у них не меньше), то здесь можно смело добавить еще 2 миллиона к тем врагам, что были убиты по всему фронту начиная с 5 июля. (На самом деле безвозвратные потери Красной армии в этом районе составили: в Курской оборонительной операции 5—23 июля – 70 330 чел.; в Орловской наступательной операции 12 июля – 18 августа – 112 529 чел.; в Белгородско-Харьковской наступательной операции 3– 23 августа – 71 611 чел. – Ред.) А удар, который, как я предполагаю, планируется, приведет к тому, что они потеряют еще миллион. И потом им придется затыкать дыры 55– и 60-летними стариками. Как здесь все говорят, основываясь на данных англичан, к периоду перед летним наступлением Россия уже потеряла убитыми 30 миллионов человек, включая умерших от голода. (С 22 июня 1941 г. по 30 июня 1943 г. безвозвратные потери советских войск (убитые и пропавшие без вести, в том числе пленные) составили 7 314 600 чел., в том числе более 4 млн пленных. – Ред.) Сегодня этой цифре суждено еще вырасти и существенно. И сюда же следует прибавить те 50 миллионов, что остаются на оккупированных нами территориях. Следовательно, у Сталина в распоряжении остается 80, максимум 100 миллионов человек, но и эта цифра стала уже значительно меньше. Но Сталину приходится еще охранять все свои южные рубежи, куда входят Иран и Туркестан. И даже если у него осталось немного войск в Сибири, так мало, что однажды японцы смогут выйти к озеру Байкал без единого выстрела, для обеспечения работы созданной им гигантской системы потребуется больший процент людей, чем это принято у нас. Таким образом, его вооруженные силы тают так быстро, что вряд ли он сумеет пережить еще одну зиму. А может быть, все кончится еще раньше… (Вот таким пропагандистским выдумкам министерства пропаганды Геббельса верили немцы, продолжая сражаться. Действительность оказалась несколько иной. – Ред.)

…Воздушные рейды против городов на Западе просто убийственны. Кельн и другие города, а теперь еще и Гамбург «перестали существовать». Так говорят люди, которые видели все это собственными глазами. К тому же много потерянных жизней. Многие возбуждены, озлоблены, охвачены паникой.

Это все замыслы Черчилля. Человека, которого немецкая пропаганда рисует в смешных красках, вместо того чтобы воспринимать настолько серьезно, насколько серьезно следует воспринимать дьявола в человеческом обличье. Он разрушает Европу, чтобы самому стать правителем мира. А Рузвельт у него практически в кармане.

В этой связи вчера произошло нечто сбивающее с толку. Какое-то время люди шептались, что планируется уничтожить Берлин! Вчера вечером от дома к дому распространялись листовки за подписью Геббельса: «Было бы крайне желательно, чтобы каждый, от кого выполнение профессиональных обязанностей или другой долг не требует оставаться в Берлине, как можно скорее покинул город и переехал в район, который менее подвержен атакам вражеской авиации!»

Я был шокирован и пришел в ужас. Каким будет эффект от этого заявления? Паника, переполненные кабинеты различных национал-социалистических организаций, железнодорожные кассы и вокзалы и тому подобное. Лично я не верю этим угрозам. По крайней мере, не меньшей угрозой звучали слова одного из представителей министерства моему коллеге о том, что «Берлин будет превращен в груду камней»!!! Для того чтобы добиться этого, понадобилось бы несколько миллионов тонн взрывчатых веществ, а это, в свою очередь, означает несколько рейдов силами десятков тысяч самолетов. Разве такое возможно? Разве они вообще способны совершить авианалет на Берлин с другими целями, помимо чисто пропагандистских? Для того чтобы добиться примерно того же эффекта, как было в Гамбурге, им понадобится не меньше пяти тысяч самолетов. (Союзники совершили на Берлин много налетов, в каждом из которых участвовали сотни самолетов, и в конце концов сильно его разрушили. – Ред.) И при этом они рискуют потерять от двух до трех тысяч машин. (Потери в каждом из налетов составляли десятки бомбардировщиков из нескольких сотен участвовавших. – Ред.) Это же полное безумие!!!»

«14 августа 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

…Ты спрашиваешь меня, почему я все еще здесь, хотя я писал, что собираюсь в 18-ю армию? Причина проста.

Официальная пропаганда рисовала Черчилля в таких разных красках, что я рискнул подвергнуться критике тех людей, которым должен был изложить свою точку зрения. После выхода декрета о «летучих судах»[4] у меня не было другого выхода, кроме как предостеречь людей от совершения глупостей.

Поэтому мы отложили нашу поездку с лекциями на месяц, «в связи со сложившейся обстановкой, особенно в Италии».

Остается ждать, состоится ли эта поездка вообще. Но в течение нескольких дней я намерен закончить готовить свои лекции и отправить их на рассмотрение управления цензуры. Если они их примут, то возьмут всю ответственность на себя. В этом случае и я, и мои будущие слушатели получим прикрытие.

Будь уверен, что я выживу или паду в зависимости от того, что произойдет на фронте. Как всегда, я уверен в нашей победе и желаю этой победы тебе, ведь ты заслужил ее тысячу раз. Не обращай внимания на тех жалких негодяев, что жалуются и бегут. Оставайся стойким и будь мужчиной. Я счастлив и горд читать каждое слово в твоих письмах и могу только сказать тебе: я верю в тебя и в то, что ты делаешь.

С любовью,

твой отец».

Этот отец, как и отцы других офицеров, склонял Вольфганга Гейнца к проявлению «чувства товарищества», которое нужно было нести через жизнь и смерть. Профессор является типичным примером немецкой мании величия, для которого война остается возможностью совершать приятные поездки и ознакомительные туры: «Я увижу великий город Петра через оптику!» Вот что двигает такими людьми! Человек, сотрясающий воздух в порыве бороться с неверным карикатурным образом смертельного врага, и в то же время пытающийся приведением фантастических калькуляций доказать, что Черчилль не сможет разбомбить Берлин, и приводящий еще более гротескные цифры о потенциале русских в августе 1943 года, которые якобы находятся «на последнем издыхании». Пока он думает над тем, как бы сделать войну более приятной для молодых офицеров из Германского легиона, он, конечно, никогда не скажет: «Оставь надежду…» Он всегда одним глазом оглядывается на власти, чтобы быть уверенным, что говорит только то, что нужно. Он хочет быть уверенным в том, что кто-то другой возьмет на себя ответственность за его попытки представить Черчилля в глазах немцев скорее дьяволом, чем безобидным толстяком с пивным брюхом, как это делает его Верховный главнокомандующий. Этот человек даже не задумывается над значением собственных слов, когда пишет в другое место о том, что надеется, что шквал недовольства в связи с инструкцией Геббельса об эвакуации Берлина вскоре сойдет на нет. У него не хватает смелости признаться самому себе в том, что он живет в одурманенном состоянии, потому что этот «дурман» является последней надеждой для «ста процентов немцев».

Нужны ли другие доказательства необходимости нашей работы, несмотря на то что она носит двойственный характер? Разве не должны мы пытаться сделать все, чтобы показать верную дорогу этим мальчикам в мундирах, которые лишь на уровне инстинктов чувствуют, что творится что-то неладное, дать им путь, на который они могли бы сознательно свернуть? Разве не должны мы дать им вечные ценности взамен тех пустых, неопределенных, бессмысленных и беспорядочных концепций, которые разбрасывает вокруг себя этот профессор? Когда будет уже слишком поздно, этот пожилой господин и ему подобные первыми заведут мудрые речи о цинизме и нигилизме молодежи, станут задирать нос, глядя на нас, тех, что работает в России, говоря: «Никто не должен допустить подобного! И если кто-то к тому же стал коммунистом, то пусть им от этого будет безгранично стыдно!»

28 октября 1943 г.

Положение немецких войск катастрофическое. Подавляющее преимущество русских в артиллерии, танках и авиации. В то же время линия фронта становится все длиннее, вместо того чтобы сокращаться, так как Гитлер запретил как стратегическое, так и тактическое отступление. Русские стоят у Киева, продолжается битва в районе Мелитополя.

Я только что вернулся с фронта. Часами мы ездили на машине вдоль переднего края при постоянном артиллерийском и минометном огне. Немецкая артиллерия почти не отвечала. Немецкие самолеты я видел всего один раз: восемь Ju.88 («Юнкерс-88», пожалуй, лучший германский бомбардировщик. Бомбовая нагрузка до 3000 кг, максимальная скорость 480 км/ч. – Ред.) бомбили позиции противника с высоты примерно 6 километров, что, разумеется, почти не причиняло русским вреда.

В темное время суток, когда нам приходилось совершать маневры на нашей тяжелой машине с громкоговорителем в попытках как можно ближе подобраться к линии фронта, все пребывали в постоянном напряжении. Сигнал громкоговорителя громыхал над степью и доходил до бойцов обеих армий, укрывшихся в траншеях и окопах: «Внимание! Внимание! Говорит Национальный комитет «Свободная Германия»!»

Обычно комментатор пересказывал военные и политические новости, а затем передавал слово Фридриху Вольфу или мне. Мы старались максимально правдиво довести до немецких солдат обстановку на фронте, пробудить их от апатии и летаргии, в которой они пребывали.

«Немецкие солдаты и офицеры! Судьба нации находится в ваших руках. Вы должны признать тот факт, что каждый новый день войны за Гитлера все глубже ввергает Германию в пучину катастрофы. Не позволяйте безответственным авантюристам обманывать себя пустыми обещаниями. Судьбу режима Гитлера нельзя решить, продолжая войну. Продолжение войны означает разрушение нашей родины. Товарищи! Вы знаете обстановку, но задаете себе вопрос, может ли отдельный человек изменить ее. Товарищи, таких, как вы, в армии миллионы. Вы не в состоянии разгромить три самые мощные державы мира. Но вы станете грозной силой, если войдете в организацию, деятельность которой будет направлена против настоящего врага Германии, Гитлера. Организуйте солдат на фронте! Поднимайте против Гитлера военнослужащих всех званий, во всех подразделениях вермахта. Все против Гитлера! Смелые и смотрящие вперед товарищи в большинстве дивизий уже сформировали подпольные группы движения за свободную Германию и установили контакт с нами. Берите с них пример! Сами создавайте небольшие группы и боритесь за наши общие цели: оторвать Гитлера от армии, постепенно и сохраняя порядок, отойти к границам рейха, добиться немедленного прекращения огня. Иногда достаточно всего одного слова. Грамотная критика поможет открыть глаза вашим товарищам. Работайте нелегально, пока не убедите всех товарищей в своем подразделении. Переходите от индивидуальной работы к работе в группе. А затем и к работе на дивизионном уровне. Тем самым вы подготовите восстание против Гитлера. Можете быть уверены в том, что среди генералов достаточно решительных людей, которые перейдут к действиям, когда будут знать, что войска на фронте на их стороне. Каждый в отдельности может и должен начинать действовать уже сегодня!

Товарищи! Вперед к свободной и мирной Германии!»

Реакция на такие речи бывала весьма разнообразной. На многих участках линия фронта погружалась в тишину, вслушиваясь в наши слова. Мы предлагали солдатам три раза выстрелить в воздух, если они были согласны с нами, и они делали это. В то же время на других участках ответом на наши слова был плотный пулеметный огонь и взрывы ручных гранат, а иногда к попыткам заставить нас замолчать присоединялась даже артиллерия.

Иногда для того, чтобы выловить нас, направлялись специальные штурмовые группы.

Линия фронта с 5 июля по 8 октября 1943 г.

В этом смысле была интересной реакция советских командиров на фронте. Некоторые старались поддержать нас во всем, подчеркивали свое дружеское отношение и симпатии к немецким антифашистам. Другие держались скорее недоброжелательно, так как наше прибытие было для них и их солдат дополнительным бременем: «Гранаты, минометы, танки и самолеты – вот что выиграет войну. Каждый должен убивать немецких фашистов. Только такую пропаганду они понимают». Спорить было бесполезно. Наши аргументы не действовали, даже если мы цитировали слова Ленина, который как-то сказал, что война для простого солдата – это состояние постоянной борьбы за собственную жизнь, из которого он не может выйти. И такое высказывание очень точно отражает состояние на Восточном фронте. Подпольная деятельность внутри вермахта влечет за собой гораздо больший риск, чем война на фронте. У немецких солдат нет абсолютно никаких стимулов сдаваться, так как после контратак они часто видят, что их товарищей, попавших в плен, убили. Недавно один из наших офицеров-пропагандистов лично видел, как пьяный русский застрелил трех немецких солдат, которые перешли линию фронта после того, как услышали наши речи через громкоговоритель. Конечно, организованные убийства, которые практиковали нацисты, не имеют себе равных, но жестокость русских и примеры жестокого обращения с пленными, которые они практикуют, тоже ужасны. И если эта война не кончится до того, как русские придут на нашу землю, то при их ненависти к Германии только Бог с Его милосердием сможет нас спасти!

8 ноября 1943 г.

Вместе с полковником Тюльпановым, Фридрихом Вольфом, подполковником Баратовым и неким полковником Мальтополем, организовавшим так называемый Легион румынских военнопленных, мы сидели и слушали радио. В этот момент Гитлер выступал с обращением к ветеранам партии по случаю 20-й годовщины путча в пивной «Бюргерброй» в Мюнхене и марша на Фелдхерн-халле.

Вчера мы были приглашены на празднование 26-й годовщины Октябрьской революции. Только что пал Киев, и русских переполняла радость от этой победы. В таких мероприятиях меня выводило из себя то, как советские коммунисты пытаются доказать мне превосходство советской государственной системы, ссылаясь на успехи Красной армии, которые якобы ясно доказывают это.

Нас сокрушило их подавляющее превосходство в людях и технике. И при всем этом они пользуются этим очень медленно и неуклюже, что невольно наводит на разные мысли. Если бы немецкая армия имела такое же преимущество в материальной части, она бы очень быстро загнала русских за Урал и не позволила бы им высунуть оттуда нос. (Во время, например, битвы под Москвой немцы превосходили наши войска и в живой силе, и в технике (кроме самолетов). Однако проиграли. – Ред.) Но при этом у них численность тыловых войск в два раза превышает боевые части. (Соотношение боевых и тыловых частей в Красной армии было гораздо лучшим, нежели в вермахте, где тылы и службы обеспечения были действительно раздуты. – Ред.) Приказы передаются посыльными или по радио. Даже у Толбухина нет телефонной связи с Москвой (позвольте не поверить. – Ред.) и с другими армиями. Когда я рассказал ему, что, будучи лейтенантом и находясь в Калаче, я мог столько, сколько было нужно, разговаривать с любым берлинским телефонным номером (хотя официально это было строжайше запрещено), он просто не поверил мне.

Если бы заявления советской пропаганды о том, что моральный дух в армии зависит от социальной справедливости в государстве, которую оно защищает, то здесь Третий рейх можно было бы считать образцом по сравнению с Советским Союзом. (Действительно, положение крестьянства (и прежде всего русского), а на селе перед войной жило 70 процентов населения СССР, было очень тяжелым. Нелегко жилось и рабочим. Однако и всевозможной номенклатуре приходилось несладко – за упущения можно было лишиться головы. И «социальный лифт» работал. – Ред.) Под Сталинградом гораздо больше советских солдат переходили на сторону немцев, чем немцев на сторону русских. Они очень удивлялись, когда немцы рассказывали им о том же, о чем говорила советская пропаганда: что немецкая армия окружена. Они совсем не доверяли своим командирам (автор преувеличивает. – Ред.). Недавно Тюльпанов рассказал мне, что советские солдаты и сейчас переходят на сторону противника.

Фридрих Вольф называет мои рассуждения «фашистским бредом», «расовым высокомерием» и «национализмом». Он считает своим долгом стоять на защите государственной догмы о превосходстве советского человека, и, если кто-то считает его идеи абсурдными, он настолько выходит из себя от гнева, что продолжать спор становится просто невозможно. И такова реакция всех коммунистов. В этом они очень похожи на нацистов.

Я не вижу в этом никакого смысла. Конечно, не следует винить большевиков за то, что Россия далеко отстала от западной цивилизации в своем общественном развитии и технологиях. Было бы невозможно объективно заметить нынешние достижения русских, если отказаться признать это. Неужели русский народ действительно мыслит настолько медленно, что ему так не хватает самоуважения, что он постоянно нуждается в том, чтобы ему в голову вколачивали эти пропагандистские лозунги? Лично мне кажется, что это приведет лишь к дальнейшему развитию явного комплекса неполноценности, не даст понять свои слабости и преодолеть их, будет заставлять крайне неверно оценивать обстановку. Там, где нет этих грубых прямолинейных пропагандистских догм и лозунгов, русские – прекрасные люди, по-житейски мудрые и искренние, обладающие сильным и спокойным характером, гостеприимные. Они всегда находят выход из любого сложного положения. И даже это их «ничего» иногда бывает как нельзя к месту.

Вчера во время празднования я сидел в довольно мрачном настроении за столиком, предназначенным для «почетных гостей». В голове теснились самые грустные мысли, когда ко мне вдруг обратился один из русских. Я не был особенно удивлен, поскольку уже не первый раз пьяный оскорблял меня или любого другого немца, оказавшегося на моем месте. Полковник, который обратился ко мне, занимался в Красной армии вопросами пропаганды среди войск противника. Прежде он никогда не скрывал враждебного отношения ко мне. Но к моему удивлению, этот человек извинился передо мной. Он признался, что когда я прибыл на фронт, то он отнесся ко мне с очень большим подозрением. Немцы убили его семью. Он еще мог понять, что они могли расстрелять его сына как партизана, но никак не мог смириться с фактом, что его жена и одиннадцатилетняя дочь были расстреляны как заложники. Поэтому он ненавидел всех немцев. Он всегда считал, что я притворяюсь. Но теперь, после того как он понаблюдал за мной шесть недель, расспросил, как я работаю и что говорю о своей стране, он изменил свое мнение:

– Я хочу извиниться за то, что был о вас невысокого мнения. Когда я узнал, что вы самоотверженно защищаете свое отечество от несправедливых обвинений, что, несмотря на все, вы гордитесь тем, что являетесь немцем, вы заслужили мое самое искреннее уважение.

Та беседа стала как бы сигналом. Все русские сразу же наперебой стали приглашать меня в свой круг. У каждого находились какие-то хорошие слова о Германии. Меня приглашали на танцы, шутили со мной, и каждый уверял меня, какое прекрасное возрождение ждет Германию после свержения Гитлера.

Полковник похлопал меня по спине:

– Зачем так много думать? Ничего! Все проходит! Сегодня праздник. Веселитесь. Танцуйте и пейте вместе с нами.

Это было вчера. А сегодня выступал Гитлер.

В эфире раздались звуки Баденвейлерского марша, возвестившие о прибытии Гитлера в «Бюргерброй». Послышался его хриплый резкий голос. Он говорил при ледяном молчании аудитории. Когда он сделал паузу, явно в ожидании аплодисментов признания и восхищения, послышались лишь редкие негромкие хлопки из передних рядов, которые никто не подхватил. Оратор все больше распалялся. Он кричал все громче и взволнованнее, но ему так и не удалось увлечь за собой толпу слушателей. «Ну и что из того, что мы отошли на Востоке на несколько километров? – визгливо кричал он и добавил с конфузливым заиканием: – Или даже на несколько сот километров? Если этого испытания окажется достаточно для того, чтобы разрушить волю немецкого народа, я не пролью за такой народ ни слезинки».

«Это конец», – проблеском надежды промелькнула в моей голове мысль. Ведь он никогда не сказал бы ничего подобного, если бы не понимал, что его собственный конец уже близок. На это заявление не отреагировали даже ветераны партии. Но моим надеждам вновь не суждено было сбыться. Когда фюрер объявил о планах возмездия Англии, о том, что в течение двух недель уничтожит этот остров, его слова были встречены восторженным ревом. Неужели такие настроения царят во всей Германии? Неужели весь внешний мир переполнен лишь мыслями о мести? Или так отреагировала только часть членов партии, присутствовавшая на том митинге?

Закончив слушать, я выключил радио и посмотрел на лица русских, сидевших рядом. Они впервые слышали речь Гитлера. Какая глубокая пропасть лежит между его истерическими выкриками и торжественными речами местных государственных деятелей, которые тщательно выверяют каждый шаг, каждую ложь и преувеличение в своей пропаганде.

Тюльпанов улыбался.

– Война будет идти еще долго, – наконец проговорил он.

Мы заспорили с ним: после подобного заявления Германия просто обязана собственными глазами увидеть свое банкротство, а вермахт вскоре начнет действовать.

Но Тюльпанов оставался настроенным скептически.

– Вы убедитесь в этом сами. Едва ли пятая часть генералов, что были под Сталинградом, порвала с Гитлером, а командиры его воюющих на фронте дивизий всегда смотрят на мир более оптимистично, чем офицеры из лагеря военнопленных.