Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Надеюсь, что он ошибается.

22 ноября 1943 г.

Небольшая деревушка сразу же за линией фронта, у Перекопа, на подступах к Крыму. Русский командир привел нас в дом, где мы познакомились с обер-лейтенантом, занимавшим должность батальонного адъютанта до тех пор, пока всего несколько часов назад он не попал в плен.

Высокий худой юноша, бывший студент из Дрездена, он растерянно смотрел на нас из-за стекол своих очков. Срывающимся голосом он рассказал нам, как был захвачен в плен:

– В батальоне оставалось всего тридцать солдат, когда два дня назад мы заняли позицию на окраине деревни…Мы не имели возможности отдохнуть и не получали подкреплений неделями, мы постоянно отступали с боями, несли тяжелые потери. Десять, двадцать и тридцать раз нам приказывали любой ценой держаться на занимаемых позициях. Каждый раз нам обещали подкрепления, поддержку артиллерии и бог знает что еще. Но в этот вечер русские вклинились силами до батальона у нас на левом фланге, а огонь Т-34 велся почти в упор. Наш командир обратился к командованию полка и дивизии за разрешением на отход в сторону холмов за заболоченной долиной. Тогда мы бы снова сумели сомкнуть фланги и получили бы хоть какую-то защиту от танков. Но нам ответили категорическим отказом, запретив отступать даже на сотню метров. Наш командир настаивал на своем решении. «Но это будет самоубийством!» – кричал он в трубку.

В тот вечер к нам прибыл командир дивизии, который вел себя на удивление дружелюбно. «Вы абсолютно правы, – поощрительно проговорил он, – но вы знаете о приказе фюрера. Это вопрос всего пары часов: два батальона уже выдвигаются вам на помощь. В полдень к вам прибудет четыре танка, а вечером здесь будет авиаполевой полк люфтваффе. Этими силами вы сможете отбросить русских».

Разве у нас был выбор? Рано утром прибыл лейтенант из артиллерийского полка. Когда он попытался связаться со штабом, ему сообщили, что батарея, предназначенная для нас, еще даже не тронулась с места, потому что занимавший позиции по соседству полк отказался ее отпустить. К тому же на каждое орудие осталось всего по пять снарядов. А еще через пару часов начался этот чертов прорыв. В течение получаса – артподготовка из орудий всех калибров, а затем атака силами трех батальонов при поддержке двадцати танков. Наше единственное противотанковое орудие было разбито. Через десять минут нас опрокинули. Чуть дольше нам удалось удерживать командный пункт, потом русские танки разнесли его в щепки. Четыре последних оставшихся в живых солдата батальона и три офицера, наш командир, артиллерист и я, сидели в глубоком блиндаже. Русские подорвали вход туда и приказали нам выходить. Потом внутрь бросили ручную гранату. Мы растянулись у стен. В минуту затишья, когда я жег документы и карты, фельдфебель предложил сдаваться в плен. Два оставшихся офицера были против. Русский снаружи прокричал: «Еще две минуты – и можете считать себя мертвецами!» Один из рядовых бросился к входу и попытался выбраться наружу. Послышался выстрел. Я обернулся и увидел, как лейтенант стоит над телом рядового, который корчился в предсмертных судорогах и стонал. Прежде чем я успел пошевелиться, он приставил пистолет к своей голове и выстрелил. Остальные солдаты стали выбираться из блиндажа. Я посмотрел на командира. Тот кивнул. Тогда я тоже пошел к входу. Один из рядовых солдат подал мне руку и помог подняться наверх. Прогремел еще один выстрел. Наш командир батальона застрелился.

Я оказался в окружении русских. Один из них указал на блиндаж: «Там еще кто-нибудь остался?» – «Трое мертвых», – ответил я и приставил руку к виску, изобразив выстрел себе в голову. «Мертвых? Почему мертвых? – удивился русский. – Нехорошо. Ты живой, и пойдешь домой. Немецкие солдаты будут жить в России. Гитлер мертвый – хорошо. Немцы живые – хорошо».

Пленник закончил рассказ. Через некоторое время я спросил его, не слышал ли он о нашем комитете в Москве.

– Да, – ответил он, – что-то говорили о комитете офицеров в специальной сводке новостей для офицерского корпуса, но, конечно, все это неправда.

Он считал существование нашего комитета невозможным. Тогда мы дали ему газету, ту, где рассказывалось об учредительном собрании Союза немецких офицеров, и дали время почитать ее. Примерно через час мы вернулись к лейтенанту.

– Ну и что вы можете сказать об этом?

Он пожал плечами:

– Судя по речам, это оказалось возможно, но я хотел бы сам поговорить с кем-то из тех людей, чтобы быть уверенным в том, что все это не фальшивка.

После этого я снял с себя русский тулуп и предстал перед лейтенантом в немецком мундире. Я представился. От удивления мой собеседник, казалось, онемел. Когда я рассказал ему о Национальном комитете «Свободная Германия» и о Союзе немецких офицеров, его глаза наполнились слезами.

– Если бы мы только могли знать об этом раньше, – сказал он.

– И что, тогда вы и ваш командир действовали бы по-другому?

– Не знаю. Мы всегда надеялись на поворот в войне и на то, что останемся живы.

– Хорошо, – сказал я, – мы об этом еще поговорим. Если вы не против, я организую вашу доставку в штаб-квартиру Национального комитета в штабе фронта. Там у нас уже есть небольшая группа военнопленных, переживших примерно то же, что и вы. Вы сказали, что хотели бы узнать о существовании комитета раньше. Что ж, может быть, вы поможете нам тем, что ваши товарищи узнают о его существовании от вас, и узнают своевременно. Конечно, это не означает, что лично для вас война закончилась. Вам придется ползать по окопам, траншеям, минным полям, под артиллерийским огнем. Если вы не уверены в правоте нашего дела, вы должны сразу же сказать мне об этом, и тогда мы просто отправим вас в офицерский лагерь. И никто не станет вас наказывать.

После нескольких минут раздумья лейтенант принял мое предложение.

Глава 6 «Политики»

15 января 1944 г.

В середине декабря на пути обратно в Москву Фридрих Вольф и я подготовили для комитета подробный отчет о своей деятельности на фронте. Прежде всего мы указывали на то, что наша пропагандистская деятельность имела слишком малый масштаб для того, чтобы все в вермахте узнали о нашем существовании, что существующей деятельности было недостаточно для того, чтобы убедить наших товарищей по другую сторону линии фронта в нашей честности и правдивости. Таким образом, лишь небольшой части немецких войск было хоть что-то известно о нас. Если мы намерены чего-то добиться, то тиражи наших печатных изданий, количество машин с громкоговорителями и радиостанций нужно было значительно увеличить. Кроме того, нам понадобится все больше людей для ведения пропаганды в прифронтовой полосе. Вместе с этим если нам удастся добиться существенных успехов, то пропагандистская деятельность силами подразделений Красной армии должна будет значительно сократиться. Было особенно важным удвоить нашу деятельность по налаживанию тайной отправки по военным каналам писем немецких военнопленных. С помощью Тюльпанова мы сумели заполучить несколько сот таких писем. И по нашему радио велись передачи, где ежедневно военнопленные передавали вести о себе домой. Если нам удастся организовать тайную доставку писем в больших объемах и передать тысячам семей военнослужащих в Германии весточки от их пропавших родственников, это будет эффективным контрударом против практикуемого в Германии изъятия официальной почты военнопленных почтовым ведомством Германии[5].

Помимо различных практических предложений по организации мероприятий пропаганды, мы подготовили для комитета и наши соображения относительно ее содержания.

Наш призыв свергнуть Гитлера и отвести войска рейха к старым границам, по существу, касался лишь генералов. Как мы предполагали, они и без нас владели достаточно достоверной информацией, которую получали от офицеров разведки. Для солдата на фронте такой призыв значит очень мало. Что могли сделать войска в окружении, которыми решили пожертвовать, как это произошло с тем батальоном на подступах к Крыму? Они попадали между двух огней. Единственное, что мы могли им посоветовать, – это просто сдаваться в плен, и не только для того, чтобы избежать бессмысленных жертв, но и как важный политический жест, направленный против существующего режима. Если массовая сдача в плен произойдет хотя бы в одной из армий, то генералы скорее решатся начать действовать. Нашим призывом к солдатам должно было стать создание организаций, чтобы в решающий момент они смогли бы либо силой увлечь за собой генералов, либо выступить против генералов, если в этом будет необходимость.

Так называемое правое крыло комитета, в которое входили сплотившиеся вокруг Зейдлица члены Союза немецких офицеров, пришло почти в ужас от наших предложений перейти к «подрывной» пропаганде. Зейдлиц ставил огромные восклицательные знаки и сердитые комментарии красным цветом на полях нашего отчета. Он явно пытался копировать Фридриха II Великого, который имел обыкновение столь же лаконично выражать свое недовольство. Противодействие генералов нашим предложениям было настолько сильным, что даже московские эмигранты воздерживались от вынесения их на общее обсуждение. Наверное, они опасались, что это приведет к расколу в рядах Национального комитета. И лишь вчера после нескончаемой дискуссии и яростных споров удалось созвать пленарную сессию для рассмотрения вопросов по дальнейшему ведению пропаганды на фронте. После резкого обмена мнениями с некоторыми из генералов было принято решение внести туда изменения. На таких дискуссиях генералам всегда доставалось, поскольку в их рядах не было единства. В данном случае на сторону «радикалов» неожиданно встал Латман.

Одним из главных возражений против призывов сдаваться в плен (за что выступали практически все члены комитета) было беспокойство за судьбу военнопленных при их следовании в лагерь. Могли ли мы взять на себя ответственность и уверять наших товарищей на фронте, что им сохранят жизнь и что когда-нибудь они благополучно вернутся домой, если решатся сдаться? Я ответил на это утвердительно. Нет никаких сомнений в том, что плен несет с собой многие лишения и требует значительных жертв. Но есть ли этому альтернатива? Несомненно, потери будут еще больше, если солдаты решатся на бессмысленное упорное сопротивление, к которому так настойчиво продолжает призывать Гитлер. Разве в случае, если бы армия под Сталинградом приняла предложение русских о капитуляции, пока еще солдаты сохраняли силы и здоровье, смертность среди военнопленных не была бы на порядок ниже, чем произошло на самом деле?

Наш единственный шанс заключался в том, чтобы выбрать меньшее из зол. И несмотря на то что Латман неожиданно торжественно объявил, что убежден в том, что в Красной армии готовы сократить собственные пайки для того, чтобы накормить военнопленных, он прекрасно сознавал, что это противоречило всему тому, что все мы считали возможным. Реальные вещи совсем не совпадают с идеалами. «Прекратите бессмысленное сопротивление! Переходите на сторону Национального комитета!» Таким был лейтмотив нашей пропаганды на переднем крае. Но поскольку ее масштабы не удалось увеличить в десятки раз, то наши лозунги и аргументы, которые мы приводили в их защиту, так и остались на чисто академическом уровне.

Во время тех дебатов я почему-то навлек на себя долгую неприязнь со стороны генералов, входивших в состав комитета. В статье в газете «Свободная Германия», обращаясь к молодым офицерам, я обвинил тогдашнее руководство Германии в отсутствии гражданской смелости и слепом повиновении партии. В другой статье я заявлял, что все генералы, которые осуществляют на практике политику «выжженной земли», действуют фактически в соответствии с призывом Геббельса сжечь за собой все мосты. Если бы генерал Дитмар в своем еженедельном аналитическом сборнике предложил подобную тактику как военное решение, это встретило бы бурю возмущения и послужило бы еще одним поводом для того, чтобы осудить Германию.

Генералы, особенно Зейдлиц, обвиняли меня в том, что я оскорбляю вермахт, то есть пытаюсь мешать с грязью собственное гнездо[6].

Те же обвинения выдвинули против майора Бехлера, считавшегося до того времени одним из самых ярых поклонников Зейдлица. Занимая в свое время должность адъютанта генерала Ойгена Мюллера, он имел доступ к ряду приказов Гитлера, в том числе об уничтожении комиссаров, клеймении советских военнопленных, расстреле женщин в военной форме и т. д. Но когда он осмелился заявить в своей статье, что даже враги Германии не смогут поверить, сколько людей пало жертвой политики уничтожения, провозглашенной Гитлером, когда однажды об этом станет известно, установившиеся между ним и Зейдлицем доверительные отношения сразу же были утрачены. Как оказалось, генералы все еще верили в то, что можно скрыть правду об автомобилях с газовыми камерами (так называемые «газвагены», в которых выхлопные газы по ходу движения отводились в закрытый кузов-фургон. – Ред.), о лагерях смерти, массовых расстрелах и депортациях. С невинным выражением лица они торжественно заявляли, что никогда ни о чем подобном не слышали. Латман с гордостью бросил мне, что он немедленно попросил бы любого, от которого он получил подобную информацию, раскрыть ее точный источник и написать об этом подробный официальный рапорт, чтобы в дальнейшем «прекратить распространение этих отвратительных небылиц». Он даже не понимал, что тем самым не только сам признается в том, что все, что он слышал, является правдой, но и угрожает доносами тем, у кого эти случаи действительно вызывали тревогу.

В целом генералы в комитете всегда занимали такую же неискреннюю позицию, как и в данном конкретном случае. У них не хватало смелости для того, чтобы отвечать за свои же действия. Они хотели, чтобы к ним всегда относились как к тайным заговорщикам-джентльменам. Их идеалом было сидеть в Москве и сочинять документы, наполненные патриотическим пылом, даже теперь, когда их якобы против их воли за волосы приволокли в комитет.

Казалось, до их понимания не доходило то, что для того, чтобы готовить листовки, предназначенные для солдат по другую сторону фронта, было необходимо знать как можно больше о расположенных там войсках. И добиваться этих знаний методами, мало отличающимися от шпионажа; что при ведении нелегальной работы невозможно избежать жертв невинных людей, которые гибли, прежде чем удавалось захватить одного-единственного пленного; что для того, чтобы свергнуть Гитлера, как они требовали, нужно было практически развязать гражданскую войну, в частности против СС, и убить некоторых из людей, настроенных прогитлеровски. В то же время они все же соглашались одобрить резолюцию, которую еще за один день до этого считали в высшей степени позорной, предательской и бесчестной. Примерами этого служат случаи с Циппелем и Гольдом, обсуждение вопроса о пропаганде на фронте и о судьбе военнопленных.

Генералы были готовы идти на поводу у любого точно так же, как во времена убийства Шлейхера, дела Фрича и Бека, массовых убийств эсэсовцами в Польше. Они боялись любой ответственности, всегда больше всего заботясь о сохранении собственного лица и совсем не склонны были считаться с реальными фактами. В качестве типичного примера здесь можно привести случай с Даниэльсом. Генералы в ультимативной форме потребовали избрания его в руководство комитета и, не считаясь с соображениями корпоративной этики и чести мундира, предпочли просто игнорировать все возражения, прозвучавшие против его кандидатуры. Они полагали, что Даниэльс так же самоотверженно станет отстаивать в комитете их точку зрения. Но они полностью просчитались. Даниэльс согласился со всеми предложениями «левого крыла» комитета. Он ставил свою подпись под статьями в газете там, где Зейдлиц или Латман никогда бы себе этого не позволили. Впрочем, он даже не читал текстов. Его интересовали лишь привилегии, которыми он пользовался как генерал и член комитета. Это подтверждало все слухи, что циркулировали вокруг его имени.

15 марта 1944 г.

Мне снова пришлось провести несколько недель в офицерском лагере в Елабуге, куда мы приехали вместе с Латманом и Шлемером. Теперь здесь находились и офицеры из Оранков. Мне совсем не понравилась дорога, хотя поездка в условиях русской зимы в переполненных беженцами поездах, а затем более 150 километров на санях по заснеженным лесам под завывание волков поблизости могла кому-то показаться интересной.

Условия в елабужском лагере снова ухудшились и стали почти такими же скверными, как это было в ноябре 1942 года. Политические разногласия между сторонниками нашего комитета, которых было не больше одной трети офицерского состава, и их оппонентами переросли в откровенную, почти фанатичную ненависть. Нацисты пользовались всеми методами для устройства провокаций. Злоупотребления лагерной администрации, где работали многие из сторонников комитета, внедренная НКВД система всеобщего шпионажа, возвращение Вагнера в качестве инструктора – все это давало им в руки необходимые козыри. Но даже тогда их политические аргументы никто не воспринимал всерьез. Ганс Хан по прозвищу Асси, бывший командир моей эскадры и один из самых храбрых летчиков в битве над Ла-Маншем, несмотря на наши политические разногласия, при нашей новой встрече тепло обнял меня и проговорил:

– Может быть, все твои политические доводы и верны, но я все равно хотел бы снова оказаться рядом с тобой там, в небе, и драться против томми!

Именно он однажды в Шербуре обрисовал нам то, какой будет жизнь после окончания войны:

– А почему бы нам не поселиться в России? Я хотел бы принять в мирное время командование аэродромом, скажем, где-нибудь на берегу Черного моря и одновременно иметь крупное поместье где-то поблизости. И тогда эти русские рабы у меня попляшут… – И тут он делал движение, будто щелкал кнутом.

В другой раз в тюрьме в Оранках прямо во время речи Вальтера Ульбрихта он резко шагнул вперед и под оглушительные аплодисменты офицеров прокричал:

– Даже если нас останется всего двенадцать миллионов, мы и тогда будем драться за окончательную победу!

Мой собственный командир, на глазах которого я был сбит и с которым я вылетал на задания, наверное, сотни раз, где мы не раз спасали друг другу жизнь, тогда отказался даже разговаривать со мной. Он отказался даже передать мне через третьих лиц, что же он сообщил моим родственникам, когда я не вернулся с того рокового вылета.

Племянник фельдмаршала Рундштедта, в чине капитана служивший в одной из танковых дивизий под Сталинградом, во время одной из дискуссий со мной и Латманом заявил мне:

– Мы, немцы, хотели бы однажды, чтобы жизнь повернулась к нам своей солнечной стороной. Мы бы жили как голландские колонизаторы, виллы которых в Гааге выглядят такими роскошными, что по сравнению с ними наши особняки в Берлине в Далеме (район на юго-западе Берлина. – Ред.) похожи на собачьи конуры. Если мы не сможем добиться этого, то Германия должна погибнуть.

Когда Латман спросил, стоит ли эта цель того, чтобы ради нее жертвовать миллионами жизней, подвергать миллионы женщин и детей ударам с воздуха, он сухо ответил:

– Моя жена – это жена солдата, и ее долг, если будет нужно, принять ту же смерть, что и ее муж.

Однако он не смог ответить на вопрос, почему же в таком случае он сдался в плен там, под Сталинградом.

И все же среди наших оппонентов было несколько прекрасных парней, которые с полным пренебрежением к возможным последствиям называли себя национал-социалистами, чем можно было только восхищаться. Если бы эти ребята действовали на нашей стороне, мы смогли бы наладить прекрасную пропагандистскую работу на фронте и заручиться реальной помощью военнопленным со стороны советских властей. Это означало, что нам придется бросить все силы в «битву с немцами».

В данных обстоятельствах вряд ли кто-то осмелился бы думать о том, что происходило в солдатских лагерях. В любом случае в Елабуге ежедневная гибель нескольких пленных уже не была обыденным явлением. Но этого нельзя было сказать о солдатских лагерях. Тысячи подписей под соответствующими резолюциями и цветастые отчеты делегаций коммунистов не могли никого ввести в заблуждение.

И все же русские были не слишком виноваты в этом. Их собственное население живет и работает, имея пайки, которые для любого из нас означали просто смерть. (Действительно, пайки немецких военнопленных были существенно выше пайков советских граждан (горожан, на селе выживали как могли, после выполнения плана по сдаче государству продовольствия и др.). Мало того, пайки пленных немцев существенно превышали нормы прожиточного минимума, установленного в РФ в начале XXI в. – Ред.) Оккупация Украины привела к тому, что они лишились своей житницы. И если бы не консервированное мясо из Чикаго, миллионы людей в СССР, скорее всего, просто умерли бы от голода. Именно такая нищета населения привела к появлению и повальному росту злоупотреблений, когда некоторые наживались на лишениях пленных. Когда мы заводили разговор на эту тему с представителями советской администрации в лагерях для военнопленных, они всегда в ответ заявляли, что в первую очередь нужно выиграть войну, а уже потом думать о том, как исправить положение. А пока немецкая армия продолжает фанатично сражаться за Гитлера, пленные тоже должны нести на себе бремя той борьбы, что легла на плечи русского народа.

– Вы сами видите, – говорил мне советский полковник, когда разговор зашел об условиях жизни в лагере в Елабуге, – что немецкие офицеры являются фанатичными сторонниками Гитлера, и все эти разговоры об оппозиции режиму являются всего лишь иллюзией. Ваш комитет до сих пор не представил нам доказательств данного тезиса. Мы просто не осмеливаемся назвать нашим людям объемы продовольствия, которое в прошлом году было отправлено в лагеря. Они были выше, чем получают наши люди. А офицеры получают почти в три раза больше. И что в результате? Они продолжают сохранять упорную заносчивость. Они продолжают горланить нацистские песни и заявлять, что все еще недостаточно уничтожили представителей «низших рас». У нас есть доказательства того, что в первую военную зиму погибло не менее 400 тысяч военнопленных, попавших в руки к немцам. (Из более 2,5 млн советских солдат и офицеров, попавших в немецкий плен в 1941 г., погибла большая часть, и не только зимой, но и (в основном) летом и осенью 1941 г. – Ред.) А эти господа здесь жалуются на то, что им досаждают насекомые.

Чем я мог ему возразить? И что здесь можно было сделать?

Окружение под Черкассами (Корсунь-Шевченковская операция. – Ред.) снова доказало, что для попавшей в окружение армии не существует другого выхода, кроме как своевременно капитулировать. 3 февраля войска Красной армии осуществили успешное окружение девяти пехотных дивизий, одной танковой дивизии и одной бригады СС в районе между Черкассами и Белой Церковью. И снова, как это уже было под Сталинградом, Гитлер на блюдечке преподнес Советам своих окруженных солдат, отказавшись отодвинуть, но, напротив, заставив защищать любой ценой этот участок фронта, что насчитывал едва ли 100 километров в ширину и от 20 до 30 километров в глубину.

Маневры русских были в основном неуклюжими и осторожными (см. примеч. далее. – Ред.). Они все еще боялись повторения ужасных окружений своих войск, как это было в 1941 году. Наверное, также в связи с нехваткой грамотных командиров среднего и нижнего звена они не хотели брать на себя риск, с которым связано стремительное развитие стратегического успеха после применения глубоких вклинений танковыми войсками. (Автор дезинформирует читателя. Наступательные действия Красной армии под Сталинградом, на Дону, в Донбассе, в ходе битвы за Днепр отличались размахом и даже лихостью, особенно для танковых частей и соединений, которые вырывались вперед на многие десятки километров. Так 24-й танковый корпус под Сталинградом прошел по тылам врага 240 км за 5 дней и уничтожил аэродром в Тацинской. А 25-й танковый корпус прошел столько же к Морозовску. Позже в ходе лихого дальнего прорыва на подступах к Запорожью его передовые части были окружены и погибли. Так что в данном случае наш граф-летчик некомпетентен. – Ред.) Наверное, сюда прибавлялась еще крайняя беспечность в использовании радио, что давало возможность заранее предотвращать или парировать удары русских, поскольку немецкое командование было достаточно грамотным для этого и обладало необходимыми ресурсами, несмотря на безумие Гитлера и безнадежное отставание немецких войск в численности и материальной оснащенности.

Но в данном случае Гитлер достиг вершины своего руководства. На Востоке Украинский фронт (автор имеет в виду фронт группы армий «Юг» и «А». – Ред.), граничивший с Северным фронтом (фронтом группы армий «Центр» и, далее на север, группы армий «Север», фронта финской армии, а на Крайнем Севере – немецкой 20-й горной армии. – Ред.), имел протяженность свыше 750 километров. Ослабленные до предела немецкие войска были еще более растянутыми; их построение представляло собой, по существу, тонкую нить (снова определенное преувеличение. Оборона во многих секторах фронта, особенно Центральном и Северном, была насыщенной и эшелонированной в глубину. – Ред.).

Линия фронта на Украине перед окружением десяти немецких дивизий

Советская версия окружения десяти немецких дивизий под Черкассами

У Советской армии было несколько недель для перегруппировки (после тяжелейших боев под Киевом и Житомиром. – Ред.), чтобы подготовиться и перерезать узкий участок, на котором немцы смогли бы отойти с выступа на Днепре. Это давало нам уникальный шанс для того, чтобы открыть свой счет, добившись решительной победы. Если бы старшие офицеры окруженной группировки приняли решение капитулировать и присоединиться к Национальному комитету в его деятельности против Гитлера, то далее скрывать в Германии наше существование стало бы невозможно. Был бы сделан последний шаг к восстанию в вермахте против режима. Одновременно сильно окрепли бы наши позиции у русских: мы приобрели бы гораздо больший вес, что можно было использовать в интересах военнопленных.

Визит к Зейдлицу генерал-полковника Щербакова, сменившего Мануильского на посту начальника Главного политического управления Красной армии (еще в июне 1942 г. – Ред.), говорил о том, насколько большое значение этому придает и советское правительство. Щербаков является членом «совета пяти», практически военного правительства России, где даже Сталин пользовался лишь правами «первого среди равных». Зейдлиц, Корфес, Хадерман и майор Леверенц отправились к фронту в салон-вагоне специального поезда Щербакова. Они прибыли на фронт, которым командовал Ватутин, где полковник Штайдле и майор Бюхлер уже активно готовили широкую пропагандистскую акцию, рассчитанную на окруженные войска. Все генералы и старшие офицеры Национального комитета написали письма командирам немецких войск, с которыми были знакомы лично, где призывали товарищей не делать результатом окружения еще один Сталинград, отречься от Гитлера, своевременной капитуляцией спасти жизни доверившихся им 75 тысяч немецких солдат и одновременно нанести серьезный удар политическому престижу Гитлера. Зейдлиц и Корфес по радио обратились к офицерам штаба окруженной группировки и получили от тех подтверждение, что были услышаны. И немцы, и русские с надеждой ждали, решится ли командование окруженных войск вступить в переговоры с комитетом. Но ответ от находившихся в котле солдат не пришел.

Действия обеих армий значительно затруднялись неожиданно наступившей распутицей, когда земля мгновенно оттаяла и превратилась в болото. На узкой полосе, отделявшей окруженных от основных сил немецкой армии, продолжались упорные бои. Гитлер отдал приказ окруженным войскам совершить самоубийство в том случае, если им не удастся вырваться из котла. Наконец, когда они сосредоточили на узком участке прорыва все боеспособные подразделения, которые в ночное время сумели вырваться из окружения. Правда, немцам пришлось оставить раненых и тяжелую технику. В советский плен попало примерно 18 тысяч солдат и офицеров. Еще десятки тысяч немцев остались лежать на поле битвы. Среди погибших был и командир XI корпуса генерал Штеммерман, на которого было возложено командование окруженной группировкой.

Эта битва стала еще одним крупным военным успехом советских войск, но для нашего комитета она явилась явным поражением. Правда, впервые несколько сот попавших в плен солдат и офицеров попытались обратиться в Национальный комитет, однако при этом им фактически ничего не было известно ни о наших целях, ни о нашей пропаганде. Генералы же игнорировали нас. Либо они продолжали верить в Гитлера и в возможность заключения выгодного для Германии мира, либо просто не желали сотрудничать с нами и с русскими. Тот факт, что Паулюс и большинство генералов из-под Сталинграда продолжали хранить молчание, делало всю нашу пропаганду неубедительной в их глазах.

28 марта 1944 г.

27 марта прибыл генерал Мельников, офицер связи при Национальном комитете, который вызвал для беседы Зейдлица, Латмана и некоторых других членов комитета, в том числе и меня. За этой беседой стояла давняя история.

В начале января ТАСС опубликовало официальное заявление об отношениях между СССР и Польшей. Несмотря на то что советское правительство не поддерживало дипломатических отношений с польским правительством в эмиграции в Лондоне за их позицию по убийствам, совершенным в Катыни, оно пригласило поляков присоединиться к советско-чешскому пакту о дружбе, одновременно ясно подтверждая, что восточная граница Польши должна будет пройти по линии Керзона. Эта линия, принятая решением Верховного совета Антанты в 1919 году, согласно которой Западная Украина и Западная Белоруссия должны были войти в состав Советской России (если точнее, разговор шел о восточной границе Польши, соответствовавшей этнографическим польским границам. – Ред.), совпадала с демаркационной линией, утвержденной Германией и СССР в 1939 году. Поляки, естественно, настаивали на границах, которые они сумели навязать русским Рижским договором 1921 года. Теперь Советский Союз обещал Польше предоставить нечто вроде компенсации на Западе, аннексировав и вернув ей бывшие польские земли, захваченные немцами, без которых польский народ невозможно было считать единым государством. Более того, возврат этих земель давал польскому государству выход к морю. Советская пресса не оставила никаких сомнений в том, что в этой гибкой формулировке речь шла о значительных территориях в Силезии, Померании и Восточной Пруссии. Помимо этого в своем заявлении Черчилль потребовал выделить для Польши примерно 400 километров на побережье Балтийского моря западнее Кенигсберга.

Все это, естественно, глубоко шокировало членов Национального комитета. Даже московские эмигранты потеряли дар речи. Померания, Силезия и Восточная Пруссия были использованы Гитлером в качестве плацдармов для броска на Польшу. Таким образом, заявляли они, Польша имеет право на эти земли из соображений национальной безопасности. С такой невероятной тупостью они взялись комментировать этот план мирного урегулирования. На самом деле им конечно же было известно, что вопрос о немецких территориях к этому времени уже потерял свою первостепенную важность: речь шла теперь о борьбе за власть во всей Европе, которую Советская Россия вела с капиталистическими державами, а кроме того, состязалась за благосклонность поляков, которым будет скармливаться тело Германии. Польша в состоянии удержать все эти территории только при поддержке Советского Союза, то есть только если она займет просоветскую позицию.

Коммунистам в составе комитета было проще смириться с этим решением. Сила и безопасность Советского Союза всегда в коммунистическом мире стояла на первом месте. Национальные интересы должны были подчиняться интересам революции. Этого лозунга коммунисты строго придерживались. А если кто-то убежден в этом, то положение для него не выглядит настолько безнадежным. Единственным решением проблемы границы между Польшей и Германией является стремление к созданию настоящей федерации, как это принято в социалистических странах. Вопрос о границах между социалистическими Германией и Польшей не сулит никаких сложностей. Еще осенью 1939 года Молотов провозгласил, что Польша и Пилсудский, которые жили за счет угнетения других народов и которые сами являлись продуктом созданного в рамках Версальской системы санитарного кордона вокруг Советского Союза, одновременно являются пистолетом, направленным в спину Германии. И в будущем следует не допустить нового возникновения такой угрозы. Если сегодня Советский Союз меняет свой прежний курс, то это делается из тактических соображений, продиктованных текущим моментом, и не обязательно является окончательным решением. Пока еще есть время, и все будет зависеть от того, когда и при каких условиях испустит дух Третий рейх.

Представители «правого крыла» комитета отказались даже обсуждать эти «диалектические» конструкции. Они заявили, что подобное отношение является возвратом к империалистическим методам и вопиющим нарушением всех принципов марксизма и норм международного права. В свою очередь, те, кто симпатизировал коммунистам, не упустили случая, чтобы указать своим товарищам, что предложение Черчилля также является нарушением Атлантической хартии.

Для генералов все это было слишком: сначала дискуссия по вопросам пропаганды на фронте, потом – катастрофа под Черкассами и, наконец, такое! На своей даче, куда русские обычно отвозили их на выходные, они приняли решение направить меморандум советским представителям с предложением о реорганизации комитета. В его руководстве отныне должны быть представлены только генералы и члены рейхстага, и теперь данный орган должен получить статус правительства в изгнании, которому русские обязаны дать гарантии относительно будущих границ Германии. Похоже, что водка, которую они привыкли употреблять на своей даче по выходным в компании с немцами-эмигрантами, крепко ударила им в голову.

Но они и в самом деле подготовили этот документ, автором проекта которого стал обер-лейтенант Хубер из армии резерва, офицер СС и начальник отдела в немецком министерстве образования. За спиной остальных членов комитета они вручили его личному помощнику Мельникова полковнику Швецу. Через неделю он вернул его с ироническим замечанием, что в интересах десяти членов исполнительного комитета Союза немецких офицеров, подписавших документ, он решил не передавать его своему руководству. Подумайте сами: кучка генералов-военнопленных, о которых в лагерях никто слова доброго не скажет, не имеющих должного авторитета даже на ниве пропаганды, требует политических гарантий относительно послевоенного устройства от одной из самых могущественных держав, ведущих войну! Только их слабоумие могло заставить их поверить, что, поглощая водку и крымские вина на даче под Москвой, они способны играть какую-то роль в политике. Ведь они не способны даже перехитрить эмигрантов-москвичей и убрать из состава комитета неугодных им солдат и офицеров. Получив такой отпор от Швеца, «честная десятка» немедленно распалась[7].

Зейдлицу пришлось извиняться перед членами Национального комитета за «нарушение демократических принципов», а Мельников задал ему настоящую трепку.

Когда мы все собрались, Мельников попросил Зейдлица взять манифест и прочитать его вслух. Я попытался хотя бы разделить с генералом это унижение и сделать это сам. Но Мельников настоял, чтобы это сделал сам генерал, как непослушный мальчишка, который должен понести наказание. Он даже специально заставил Зейдлица повторить следующий отрывок:

«Если немецкий народ будет и впредь покорно позволять вести себя к гибели, даже не пытаясь сопротивляться, то с каждым днем он будет не только слабее. Каждый день его вина будет все тяжелее. Тогда Гитлера придется свергать лишь силами коалиции союзников. А это означает конец национальной независимости. Это будет означать раскол в нашем отечестве. И винить в этом следует только самих себя. Если же, напротив, немецкий народ своевременно сумеет подняться и своими силами докажет, что немцы тоже желают освобождения других народов и полны решимости освободить самих себя от власти Гитлера, они получат право сами решать свою будущую судьбу и быть услышанными в мире. Это единственный путь к сохранению самого существования, свободы и чести немецкой нации».

Когда Зейдлиц закончил этот урок чтения, Мельников начал задавать ему вопросы:

– Вы подписали этот манифест? Вы верите в ту оценку политической обстановки, которая в нем дается?

Зейдлиц ответил утвердительно. Тогда Мельников заявил примерно следующее:

– Тогда вы должны понимать и то, что судьба Германии, а следовательно, и ее границ находится исключительно в руках немецкого народа, а значит, и в ваших руках тоже. Делайте все, что сможете, чтобы помочь немецкому народу свергнуть Гитлера. Чем раньше это произойдет, тем выгоднее будут условия мира для Германии. Укрепляйте ряды Национального комитета и воздерживайтесь от шагов, которые могли бы повредить его политическому авторитету.

С этими словами генерал Мельников вышел из комнаты.

7 мая 1944 г.

Этой ночью агенты НКВД арестовали и увезли лейтенанта Хубера. Утром здание бурлило, как потревоженный пчелиный улей. Постепенно выяснилось, что произошло. Хубер был не только офицером СС, но и убежденным нацистом, сотрудничал с гестапо и вступил в комитет только для того, чтобы вести внутри его подрывную работу. Он мудро подсказал идею меморандума Зейдлицу в надежде, что если генералы зайдут так далеко, то позже их гордость уже не позволит им отступать, а это должно было привести к расколу внутри комитета. Когда его план провалился, Хубер попытался убедить некоторых офицеров, которых направляли на фронт, перебежать назад в немецкую армию и рассказать там о комитете, раскрыть место его нахождения и предложить похитить членов комитета силами парашютного десанта. Но ему пришлось довериться слишком многим людям. Его план был выдан сотрудникам НКВД, а его сообщники позже также были арестованы прямо на московском железнодорожном вокзале.

Глава 7 Антифашистская школа

5 июля 1944 г.

Через несколько недель после случая с Хубером эмигранты-коммунисты спросили меня и майора Бехлера, не хотели ли бы мы пройти курс обучения в антифашистской школе. Я с удовольствием принял это предложение, поскольку жизнь в здании комитета стала казаться мне затхлой и совсем перестала мне нравиться. Пусть никто и не желал признаться себе в этом, мы все более ясно сознавали, что наша работа с газетой, на радио и все наши дискуссии по поводу текстов листовок и манифестов происходили в вакууме, что мы все были фактически отделены от Германии и немецкой армии непреодолимой преградой.

Я уже чувствовал себя почти коммунистом. Я с удовольствием продолжал чтение книг по марксизму и могу сказать, что только эта отлаженная и ясно изложенная религия, которая очень тесно связана с материальной действительностью, притягивала меня, как нечто магическое. Здесь изложен план, основанный на безжалостной критике существующего общества, точнее, общества, которое предстоит разбить на куски, план создания нового порядка, который обещает решить и преодолеть все конфликты и противоречия общественной жизни, которые находят свое воплощение в мировых войнах, экономических катастрофах, нужде, нищете и отчаянии. Здесь нет пустой болтовни – неизбежной спутницы государственной политики и политической деятельности, красивых заявлений о правах человека, любви к миру и правде.

Террор, сила, обман и ложь здесь приобретают новый смысл: цель оправдывает средства. Эта готовность довести вещи до их логического завершения как в мыслях, так и в действиях завораживала меня.

Я не просто сравнивал либеральные и гуманитарные цели этой теории с туманными мифами о крови и расе, предложенными нацистами, которые поначалу тоже являлись очень притягательными. Я сравнивал марксистскую теорию с тем порядком, который принято называть демократическим, тем самым, который во время политического хаоса пришел к безнадежному банкротству и позволил Гитлеру и его приспешникам разбудить огромные силы, дремавшие в немецком народе, и применить их для достижения своих неверных целей.

Кажется, нет смысла сомневаться в том, что каждый может, обратив свой взор назад, проследить за серией противоречий и конфликтов современного общества, особенно конфликтов между личностью и группой индивидуумов, и свести все это в гротескной форме к противоречиям между собственностью на средства производства и нынешним развитием производительных сил, к глубокому конфликту между трудом и капиталом, частной собственностью и постоянно растущей коллективной формой производства. Если это так, ничто не может быть более естественным и очевидным, чем попытка отрегулировать эти отношения, условия, когда форма собственности противоречит коллективному характеру современного производства. И сделать это даже силой, если в этом будет необходимость.

Марксизм продемонстрировал мне все происходящие события в новом свете. То же самое происходит со множеством молодых офицеров и солдат, которых забрали из лагерей и привезли сюда, в антифашистскую школу. Все ужасные, бессмысленные и необъяснимые вещи мы теперь можем воспринимать и понимать, видеть их в новом свете: агонию мира, который потерял право на существование, рождение новой эпохи. Там, где раньше мы не могли провести разницу между добром и злом, правдой и ложью, правыми и виноватыми, все эти слова о храбрости, чести, отечестве, справедливости, свободе и долге потеряли свой смысл и опустились до уровня пустых фраз, – теперь мы нашли новые критерии суждения, новые цели. Эти цели – социализм, свободное братство свободных людей, всех народов.

Правда состоит в том, что моя жизнь в Советском Союзе не соответствует идеалам марксизма. Прежде всего речь идет о том, что каждый из нас вынужден нести свое личное бремя военнопленного. Нам так и не довелось ознакомиться с тем лучшим, что есть в Советском Союзе. Даже самые убежденные коммунисты не спорят о тех нечеловеческих страданиях и лишениях, через которые нам пришлось пройти и которые привели к гибели многих наших товарищей. Но мы готовы провести черту между прошлым и будущим. Полковник Тюльпанов был прав, когда в тот день 4 сентября 1942 года заявил мне, что мы явились на эту землю не как гости. Нет, мы пришли как армия и принесли с собой на эту землю смерть и разрушения, как солдаты режима, несомненно повинного в ужасных преступлениях против народа этой земли, против военнопленных, что теперь отражается на нас, тех, кто, в свою очередь, оказался здесь в плену. Ясно, что все это самым болезненным образом отразилось на нас. Но те страдания, что мы перенесли в неволе, были гораздо менее вызваны чьей-то злой волей, чем некомпетентностью, отсутствием воображения и коррупцией, которая достигла здесь почти восточного размаха. И мы не хотим здесь быть нечестными с представителями Советского Союза.

Более того, материальные стандарты жизни советского народа гораздо ниже стандартов капиталистических стран, и это невозможно объяснить даже тем опустошением, которое вызвала здесь война. Это ощущается в бездне вещей – снабжении продовольствием, жилищных условиях, одежде, предметах ежедневного спроса, таких как нитки, лампочки, кастрюли, радиоприемники, автомобили и мотоциклы. Я готов признать, что молодой советский режим получил ущербное наследство, что эта страна в своем техническом развитии отставала от Европы на 50, а то и на 100 лет. Все это было вызвано войной, а потом революцией, Гражданской войной, в результате чего все было практически потеряно, все пришлось начинать заново. 75 процентов населения было неграмотным и ничего не знало о современном мире. Никто не сможет отрицать, что в этой области за двадцать лет удалось достичь очень многого.

Но стали ли лучше сами люди новой системы? Отказалось ли новое сознание от принципов войны каждого человека против каждого, от права сильного? Стали ли люди более отзывчивыми, более справедливыми, более честными, менее завистливыми, стали ли отношения друг с другом отношениями братьев? Стали ли реальностью гармония в отношениях между человеком и обществом? Почувствовал ли человек свою ответственность перед обществом? А общество, в свою очередь, стало ли обеспечивать права и свободы личности?

Нет, на все эти вопросы, бесспорно, приходится отвечать отрицательно. Напротив, вместо чувства долга, которое следовало бы воспринимать как дар, вместо регулярного напоминания о нормах закона и правилах приличия, о традициях, в революционной России, очевидно, был создан вакуум, который невозможно заполнить, несмотря на ежедневную безостановочную трескотню инструкций, манифестов и лозунгов. В Западной Европе еще со времен раннего Средневековья сложилась традиция усердия горожан и гордости земледельцев, когда каждый управленец или интеллектуал, а также мастеровой или рабочий привык гордиться хорошо выполненной работой. В Западной Европе за прошедшие века сложилось все большее стремление к определенным стандартам аккуратности и чистоты изнутри и снаружи даже там, где скапливаются значительные массы людей. И несмотря на все еще существующую в обществе несправедливость, те, кого постигли неудачи и страдания, всегда могут рассчитывать на сочувствие. В Советском Союзе, напротив, все еще сохранилось это равнодушное отношение и лень, которые всегда несут за собой беспорядок. Здесь существует какое-то равнодушие к страданиям как к своим собственным, так и к чужим, что пугает, так как это очень часто является причиной бесчеловечности. И военнопленные могут подтвердить это на 100 процентов.