Помоги проекту - поделись книгой:
Они рассказали, что после тяжелых лишений и голода две с половиной тысячи офицеров сталинградской армии наконец прибыли в лагеря для военнопленных в Оранках и Елабуге. В течение нескольких месяцев в этих лагерях свирепствовал тиф, и поэтому голод, эпидемии и дорогу сумело выдержать примерно около половины их обитателей. Смерть отступила только после окончания зимы, в апреле и мае, когда неожиданно увеличили нормы питания. Хлебный паек увеличили до 600 граммов. Офицеры стали получать ежедневно по 70 граммов масла и 60 граммов сахара, при этом рядовому составу выдавали не менее 20 граммов. Больные получали сгущенное молоко и яичный порошок. Количество других продуктов питания тоже было увеличено. Ходили слухи, что эти меры были приняты по прямому указанию Сталина, который после падения Сталинграда затребовал доклад о состоянии дел в лагерях для военнопленных. Говорили, что нескольких высокопоставленных сотрудников НКВД постигла участь козлов отпущения: их ликвидировали за высокую смертность в лагерях военнопленных. Ходили также слухи о том, что судьбу всей администрации фроловского лагеря решал трибунал и наказание было жестоким. В том лагере за несколько недель умерло 4 тысячи пленных из общего количества 5 тысяч. Чем больше было расстояние, на котором лагеря находились от Москвы, тем меньше там заботились о создании для военнопленных приемлемых условий для жизни. После улучшения условий смертность среди военнопленных из Сталинграда вдруг снова увеличилась: истощенные люди не смогли выдержать резкого увеличения пайка.
По свидетельствам выживших, которые говорили примерно одно и то же, из примерно 90 тысяч солдат и офицеров, захваченных в плен под Сталинградом, 60 тысяч остались лежать там же в братских могилах. Даже по самым оптимистичным оценкам, в живых осталось не более 15 тысяч человек. За исключением небольшого количества высших штабных офицеров, пленники были настолько ослаблены и заражены таким количеством болезней, что, попав в плен, они были не в состоянии выдержать даже первые несколько недель неволи. Кроме того, вся территория вокруг Сталинграда была разрушена, там не осталось практически ни одного убежища. Ближайшая неразрушенная железнодорожная станция находилась на расстоянии примерно 90 километров. Очевидно, помня
об отказе немцев капитулировать и приказе открывать огонь по любым советским военнослужащим с белым флагом в руке, советское Верховное командование чувствовало обоснованные опасения, что вряд ли в плен попадет большое количество солдат и офицеров противника. После того как эпидемия тифа пошла на убыль, в мае и в июне, условия содержания пленных несколько улучшились. А увеличение продуктового пайка позволило людям хоть немного восстановить свои силы.
По рассказам офицеров из лагеря в Оранках, предложение о создании Национального комитета там было встречено жестким отказом. Вагнер стяжал всеобщую ненависть тех, кто попал в плен в 1941 и 1942 годах, за запугивание и моральную развращенность. Это отношение конечно же нашло отклик в душах пленных из-под Сталинграда гораздо быстрее, чем пропаганда антифашизма и уговоры русских.
В лагере № 97 в Елабуге, где содержались только пленные из-под Сталинграда, антифашистская группа была только что создана. И из примерно восьмисот офицеров присоединиться к ней согласилось всего несколько десятков.
Капитан Хадерман решил лично направиться в Суздаль. И все же, несмотря на то что тамошний контингент состоял в основном из штабных офицеров, которые в русском плену жили лучше всех остальных и вряд ли имели основания жаловаться на условия содержания, мало кто откликнулся на его призывы. Взрыв ярости против Гитлера, родившийся в первые недели и месяцы плена, давно сошел на нет. К тому же лето и теплые солнечные лучи породили надежды на новые победы вермахта, что нашло отражение в самых безумных слухах Некоторые якобы даже слышали ночами звуки огня артиллерии, что свидетельствовало о приближении фронта.
Еще меньший успех сопутствовал спутнику Хадермана профессору Арнольду, тайному функционеру Коминтерна, о происхождении и прошлой жизни которого никто ничего не знал. Это был низкорослый горбун с жалобным голосом и скособоченной головой причудливой формы. Его внешнего вида и факта принадлежности к евреям было достаточно для того, чтобы с самого начала сделать его смешным в глазах офицеров. Арнольду не помогли даже блестящее знание немецкой истории с древних времен до наших дней и не менее блестящий анализ политики и стратегии Адольфа Гитлера. Подавляющее большинство офицеров было слишком убеждено в собственных славных подвигах, чтобы дать вовлечь себя в серьезные интеллектуально-политические дискуссии. А те из них, кто смотрел на события более трезво, все же позволили себе подчиниться мнению большинства.
Резкому отказу от сотрудничества в немалой степени способствовало присутствие в Суздале пленных генералов, хотя они и не были так едины во мнениях, как пытались это показать. Бывший председатель Верховного военного суда генерал-полковник Гейтц стал негласным лидером мощной группы прогитлеровского толка. А молодой командир дивизии Латман, который еще во время учебы в артиллерийском училище в Йютербоге (к югу от Берлина. –
Наши контраргументы о том, что Гитлер сотни раз предавал интересы немецкого народа, что автоматически освобождает нас от присяги ему, были бесполезны. Пленные отказывались прислушиваться и к словам о том, что только не нацистская Германия могла бы использовать в своих целях противоречия между союзниками. А пока было бы полным нонсенсом надеяться свести эту войну вничью при подавляющем превосходстве в мощи союзников – Англии, Америки и Советского Союза. Тщетно мы пытались доказать, что офицерам, находящимся внутри Германии, следует поспешить с организацией сопротивления Гитлеру. Кроме того, им придется срочно преодолевать сложившиеся политические мифы и психологическую поддержку, которой Гитлер до сих пор пользуется, рассказав народу Германии правду о сложившейся военной обстановке. Было бы крайне важно, настаивали мы, на собственном примере воодушевить всех противников режима, независимо от их политических убеждений, объединить свои усилия в борьбе за его свержение. Только этим можно было добиться успеха в борьбе. Но все наши аргументы разбивались о стену иллюзий, которую возвели вокруг себя офицеры и генералы, об их страхе взять на себя ответственность.
Кто были эти люди, что вдруг оказались в школе антифашизма и участвовали в создании комитета? Прежде мне не доводилось встречаться в школе с теми лейтенантами-коммунистами. Харисий, летчик-истребитель, и Рейхер, старый фельдфебель еще времен рейхсвера, позже командовавший саперной ротой, помогали создавать антифашистскую группу среди офицеров. Берндт фон Кюгельген был журналистом, Келер – почтовым служащим, лейтенант люфтваффе Вилме – все они прошли через руки Вагнера.
Майор Хоман оказался интересным и остроумным собеседником. Представители гамбургских деловых кругов, откуда он вышел, никогда особенно не разбирались в основанной на автаркии нацистской экономике, а также в военной политике Гитлера. Они знали, что в любом случае им придется платить по счетам. Как оказалось, Хоман служил в полку, среди офицеров которого были особенно сильны оппозиционные настроения по отношению к режиму.
Капитан Флейшер, как казалось, по своей природе был скептиком и пессимистом. К тому же этот человек был ходячей энциклопедией по вопросам экономической статистики. Прежде он был членом демократической партии. Он давно считал, что Гитлер своим дилетантским подходом приведет страну к катастрофе.
С Рюкером и Крауснеком я был уже знаком. Это были командир и адъютант батальона ландштурма, попавшие в плен под Великими Луками в январе.
– Моя жена всегда говорила мне, что однажды мне придется расплачиваться за Гитлера собственной кровью! – заявил нам Рюкер с характерным берлинским акцентом, когда они с Крауснеком прибыли в лагерь № 27. В большой, не по размеру, обуви, очками с дымчатыми стеклами, торчавшими на носу, кепке с солнцезащитным козырьком и зимней куртке он походил на маленького гнома. Вид этого человека одновременно пугал и изумлял меня. – Они избили меня, когда я отказался поднять над зданием школы знамя со свастикой, – продолжал он, – к тому же для них я был «ноябрьским преступником»[2] и бывшим социал-демократом. Поэтому меня избили и вышибли вон.
Несмотря на то что во Франции их батальон не успели в достаточной мере обучить и экипировать для выполнения задач по обороне железнодорожных путей, их послали в бой против батальонов танков. Не успев понять, что происходит, и оправиться от первого шока, эти два ветерана Первой мировой войны увидели, что батальон смят, а сами они находятся среди русских. Поэтому этих двоих оказалось довольно легко убедить присоединиться к антифашистской группе лагеря № 27.
Митинг, посвященный созданию комитета, был назначен на 12 или 13 июля. Несмотря на это, никто из нас до конца не знал, какой именно будет политическая платформа комитета, которую озвучат на публике. Коммунисты привезли с собой из Москвы предложение-проект, но его слова и лозунги больше подошли бы для митинга солдатского комитета компартии, нежели для Национального комитета свободной Германии. Те из офицеров, кто не считал себя коммунистом, в резкой форме отвергли этот проект. После ожесточенных споров между коммунистами и офицерами-некоммунистами наконец был согласован окончательный текст. В результате споров было решено сделать акцент на стремлении сохранить национальную целостность, которой угрожает гибельная политика и стратегия Гитлера. В качестве авторитетов ссылались на имена Штейна, Клаузевица и Йорка. Был озвучен страстный призыв сохранить армию, избежать нового Веймара и оставить все лозунги классовой войны, которые не касались изобличения и наказания военных преступников.
Довольно любопытным был тот факт, что русские продемонстрировали лучшее понимание этих требований, чем немецкие коммунисты из числа эмигрантов. В своем большинстве последние демонстрировали удивительное отсутствие понимания общего положения в Германии. В частности, в том, что касалось подлинной силы немецких подпольных рабочих партий, они находились во власти самых розовых иллюзий. Я лично читал заявление Димитрова, где говорилось, что гражданская война в Испании продемонстрировала неспособность армий фашистских государств вести широкомасштабные боевые действия. Якобы тогда солдаты этих армий выступили бы с оружием в руках против угнетателей и эксплуататоров в собственных странах. Такое предвзятое мнение основывалось на ложной концепции, популярной среди русских, о якобы сложившихся в немецкой армии отношениях между солдатами и офицерами. Эмигранты сильно недооценивали те значительные изменения, что произошли в общественной жизни Германии после 1918 и 1933 годов. Они не сознавали, что Третий рейх довольно много перенял от социализма, что молодые офицеры проходили обучение не в закрытых учебных заведениях, а в школах немецкой молодежи и гитлерюгенде, а то, о чем так много говорили и что называлось классовой солидарностью трудящихся, в значительной мере было утрачено. Таким образом, в своих суждениях эти люди сами стали жертвами своей же пропаганды. Вместо того чтобы заниматься анализом фактов, как это делали их выдающиеся предшественники, они погрязли в прожектерстве и догматизме, искренне полагая, что подходят к фактам с марксистской точки зрения.
Именно поэтому участникам собраний пленных немецких офицеров в Оранках было забавно наблюдать за Ульбрихтом, который в манере старых ораторов-парламентаристов со своим саксонским акцентом начинал жонглировать общими фразами о Тиссене, Понзгене и Цангене, а также обо всех остальных «цепных псах монополистического капитализма». Он не мог себе представить, что даже при самом лояльном к нему отношении офицеры не смогли бы осознать, что он имел в виду под этой зажигательной фразой: для этого нужно было обладать знаниями в области марксизма, чем могли похвастать очень немногие. К тому же «беженцы» не могли понять, что у большинства немцев любое упоминание о Веймарской республике вызывает лишь негативную реакцию. Для большинства из них Веймар был символом слабости, общества без целей и смысла, без сил и краеугольных камней. И поэтому оно справедливо пришло к своему позорному, бесславному концу.
Национальный комитет был наконец создан. Вчера и сегодня от трехсот до четырехсот человек собирались в здании Красногорского Совета, украшенного черными, белыми и красными флагами. Коммунисты-эмигранты из Москвы, члены антифашистского комитета, выбранные из военнопленных-слушателей школы антифашизма (точнее, антифашистской школы. –
Штейдле, члена организации католического действия, и майора фон Франкенберга, одного из самых опытных пилотов Германии, специалистов по полетам «по приборам».
После длинных приветственных речей нам наконец зачитали текст манифеста Национального комитета:
«МАНИФЕСТ
НАЦИОНАЛЬНОГО КОМИТЕТА «СВОБОДНАЯ ГЕРМАНИЯ»
К СОЛДАТАМ ВЕРМАХТА И НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ
Обстоятельства требуют, чтобы мы, немцы, немедленно принимали решение. Национальный комитет «Свободная Германия» создается в час, когда смертельная опасность нависла над самой Германией и над ее будущим. Рабочие и писатели, солдаты и офицеры, деятели профсоюза и политики, представители всех политических и идеологических взглядов, те, кто всего год назад не мог даже представить себе возможность такого союза, сегодня объединились в Национальный комитет. Национальный комитет выражает мысли и волю миллионов немцев на фронте и в тылу, всех тех, кто озабочен судьбой отечества.
Национальный комитет считает своим правом и долгом в этот судьбоносный час заявить ясно и недвусмысленно, как того требует ситуация, от имени немецкого народа:
На фронте
Поражения прошедших семи месяцев войны не знают равных в истории Германии: Сталинград на Дону, Кавказ, Ливия, Тунис. За эти неудачи несет ответственность только Гитлер, который тем не менее продолжает оставаться во главе вермахта и немецкого рейха. Разбросанные на тысячи километров фронта, немецкие армии находятся очень далеко от дома, их поддерживают союзники, боеспособность и надежность которых с самого начала вызывала сомнения, им приходится противостоять коалиции, которая с каждым днем набирает силу. Английские и американские войска стучатся в ворота Европы. Вскоре Германии придется сражаться одновременно на всех фронтах. В окружении превосходящих ее силой противников уже ослабленный вермахт не сможет долго оказывать сопротивление. День катастрофы все ближе!
Дома
Сегодня сама Германия превратилась в поле боя. Все больше и больше городов, промышленных центров, морских портов разрушаются. Наши матери, жены и дети лишаются дома и имущества. У свободных крестьян отнимают их законные права. Тотальная мобилизация разрушает жизнь ремесленников и торговцев, вытягивает жизнь и здоровье рабочих.
Не посоветовавшись с народом, Гитлер годами готовил эту завоевательную войну. Гитлер привел Германию к политической изоляции. Без малейших колебаний он спровоцировал три величайшие державы, заставил их объединить свои усилия, втянув в бескомпромиссную войну против своего режима. Он сделал противником Германии всю Европу, запятнав тем самым честь своего народа. Только он несет ответственность за то, что сегодня Германия повсюду вызывает ненависть.
До сих пор никакому внешнему врагу не удавалось наносить Германии такой вред, как это сделал Гитлер.
Факты говорят сами за себя. Война проиграна. Германия может продолжать ее лишь ценой неисчислимых жертв и лишений. Продолжение бессмысленной борьбы будет означать лишь гибель всего народа.
Но Германия не должна погибнуть! И сейчас решается, быть или не быть нашему отечеству.
Если немецкий народ будет и впредь безропотно позволять вести себя навстречу гибели, он не только будет с каждым днем становиться слабее. Вместе с тем с каждым днем будет расти его вина. Позже Гитлера можно будет сбросить лишь с иностранной вооруженной помощью. А это будет означать конец нашей независимости как нации, гибель нашего государства. Это приведет к распаду нашего отечества. И виноваты в этом будем только мы сами.
Если же немецкий народ, напротив, сумеет вовремя сплотить свои силы и на деле доказать свое стремление к свободе, решится освободить страну от Гитлера, он тем самым на деле докажет право самому решать свою судьбу, право на то, чтобы его услышали в мире. Только так можно сохранить свободу и честь немецкой нации.
Немецкому народу нужен немедленный мир, и он стремится к нему. Но никто не станет заключать мир с Гитлером. Никто даже не пойдет на переговоры с ним. Таким образом, ближайшей задачей нашего народа является создание настоящего правительства Германии. Только такое правительство будет пользоваться доверием народа и своих бывших противников, только оно способно принести в страну мир.
Такое правительство должно быть прочным и иметь достаточно сил, чтобы суметь покарать врагов своего народа, Гитлера и его приспешников, покончить с террором и коррупцией. Созданное правительство должно уметь достойно представлять интересы Германии за рубежом. Этого можно добиться, лишь объединив в борьбе за свободу все классы общества, создать вооруженные группы, объединенные общей задачей свержения Гитлера. Патриотические силы в армии должны сыграть в этой борьбе основную роль.
Новое правительство должно немедленно прекратить войну, отвести немецкие войска к границам рейха и вступить в мирные переговоры, объявив об отказе от всех завоеванных территорий. Только этим путем можно прийти к миру и вернуть Германию в общество равноправных народов. Только так у немецкого народа появится шанс на деле доказать свое стремление к миру и построить новое суверенное государство.
Нашей целью является освобождение Германии
Это означает:
Сильное демократическое государство, не имеющее ничего общего с беспомощным веймарским режимом. Наша демократия безжалостно сметет любые попытки нового плетения заговоров против права народов на свободу, против мира в Европе.
Полное уничтожение любых законов, основанных на национальной или расовой ненависти, всех государственных учреждений режима Гитлера, позорящих наш народ, а также отмена навязанных кликой Гитлера законов против человеческой свободы и достоинства.
Восстановление и расширение политических прав и социальных завоеваний для всех трудящихся: свободы слова, прессы, организаций, совести и религии.
Свобода предпринимательства в торговле и промышленности; гарантированное право на труд и на владение приобретенной законным путем собственностью; возвращение законным владельцам собственности, незаконно украденной у них верхушкой НСДАП; конфискация богатств у тех, кто несет ответственность за развязывание войны, и тех, кто обогатился за ее счет; восстановление торговли с другими государствами на здоровой основе с обеспечением защиты национальных интересов; немедленное освобождение и выплата компенсаций всем жертвам гитлеровского режима; честное и подробное судебное разбирательство для всех военных преступников, главных виновников войны, включая тайных пособников, тех, кто привел Германию к разрушениям, сделал ее виновной в преступлениях, послужил причиной ее бедствий. В то же время амнистия для тех сторонников режима Гитлера, кто на деле продемонстрировал, что сумел своевременно порвать с ним, и присоединился к движению за освобождение Германии.
Немцы, вперед, на битву за свободную Германию!
Мы понимаем, что жертвы неизбежны. Но чем решительнее будет бой против Гитлера, тем меньшими они будут. Жертвы в битве за освобождение Германии будут в тысячу раз меньшими, чем те, которые потребует продолжение бессмысленной войны.
Немецкие солдаты и офицеры на всех фронтах!
Вы вооружены! Храните свое оружие! Под руководством новых вождей, сознающих свою ответственность, связанных с вами общей борьбой против Гитлера, смело прокладывайте себе путь к миру и дому.
Трудящиеся и женщины Германии! Вас много! Пользуйтесь своим большинством для организованных акций. От боевых групп на заводе или в деревне, в трудовом лагере, в университете, – объединяйтесь, где это возможно! Не идите больше за Гитлером! Не позволяйте эксплуатировать себя тем, кто пытается продлить войну. Делайте все, что в ваших силах, каждый по-своему, на своем месте, в гражданской и экономической жизни!
В нашей истории есть великий пример. Сто тридцать лет назад, когда немецкие войска тоже сражались на территории России, лучшие из немцев, фон Штейн, Арндт, Клаузевиц, Йорк и другие, обратились к совести немецкого народа, призвали его бороться за свою свободу. Они обратились к немцам из России через головы своих правителей-предателей. (Интересная трактовка Тауроггенской конвенции 18(30) декабря 1812 г. Командир прусского корпуса Йорк (в составе французского корпуса Макдональда) подписал с представителем русского командования генералом Дибичем (силезским немцем по происхождению) соглашение, по которому пруссаки (20 тыс.) оставались нейтральными до решения прусским правительством вопроса о союзе с Россией. Если бы не подписали, кончили бы плохо – русская армия, преследуя жалкие остатки армии Наполеона, была на подходе. –
осталось мало. Требуется действовать быстро. Те, кто продолжает идти за Гитлером из страха, наивности или слепого повиновения, являются трусами, они помогают вести Германию к национальной катастрофе. Те, кто ставит интересы своего народа выше приказов фюрера, кто решил вручить свои жизни и честь народу, будут действовать смело и решительно, они помогут спасти отечество от еще большего позора.
За наш народ и за наше отечество! Долой Гитлера и войну! За немедленный мир! За спасение немецкого народа! За свободную и независимую Германию!
Эрих Вайнерт, кого коммунисты прочили на роль главы Национального комитета, исполнял обязанности председателя на том собрании. Этот человек был известен как автор политических стихов, комиссар бригады Тельмана в Испании, комментатор радио Москвы, переводчик русской поэзии Лермонтова и Маяковского, сочинитель грубых агитационных пацифистских поэм. Он сочетал в себе добродушие, свойственное представителям нижней прослойки среднего класса, с фанатичной преданностью Советскому Союзу. С самого первого разговора с этим человеком каждый мог понять, что Вайнерт лучше чувствует себя в мире «поэтических» фантазий, нежели в реальной действительности.
Два дня конференции прошли в бесконечных речах. Когда речи произносили не слушатели антифашистской школы, которые оттарабанивали заранее заученные наизусть фразы, а опытные ораторы, как, например, Хадерман, Вайнерт, Вилли Бредель, Хоман, Флейшер и Гетц, все участники конференции заражались идеей свести счеты с Гитлером, покончить с его безумными идеями и преступлениями, той ужасной катастрофой, к которой он привел Германию.
Какими бы противоречиями, путаницей и сомнениями ни было наполнено для меня начало той конференции, какими бы неясными и завуалированными ни представлялись мне истинные цели ее участников, как бы ни пытались коммунисты свести все к ловкому пропагандистскому трюку, ненависть к режиму, в руки которого попала Германия, чаяния и надежды нанести ему реальный удар – все это превратило конференцию в тот толчок, который заставил меня забыть о своем скептицизме и сомнениях.
Сенсацией на той конференции стало появление первого офицера, дезертировавшего с Восточного фронта всего несколько дней назад. Он живо поведал нам всем о провале нового немецкого летнего наступления в районе Курска и о советском контрнаступлении. Обер-лейтенант Франкфельс был членом партии и одним из функционеров СА. Этот пехотный офицер находился на Восточном фронте с 1941 года. Дезертировать его заставила не трусость, а что-то вроде короткого замыкания, случившегося с ним от шока после полного уничтожения его батальона. В своем выступлении он коротко, но ясно, с точки зрения фронтового офицера проанализировал грубейшие ошибки германского Верховного командования. Он нарисовал картину несоответствия того, как вооружена и оснащена немецкая армия, явному превосходству русских, прежде всего в их огромном количестве танков и артиллерии. Это ясно продемонстрировало всю призрачность надежд наших генералов на то, что войну удастся свести к «ничейному результату». Можно только размышлять о том, как могут военные эксперты иметь настолько искаженное представление о действительности.
Я тоже выступал на конференции. Моей темой, которая, как всем казалось, подходила для меня больше всего, было продолжение политики Бисмарка по отношению к России. Мое выступление свелось к следующим идеям.
Бисмарк всегда выступал за политическое сотрудничество между Германией и Россией при том условии, что России не следует давать шансов выступить по отношению к Германии в роли агрессора. Именно это ясно выраженное условие политики Бисмарка Гитлер проигнорировал в 1939 году, когда начал войну, нанесшую непоправимый ущерб советско-германскому пакту о ненападении. Даже если было правдой то, что Советский
Союз обошелся с ним нечестно в 1941 году (что было абсолютной ложью. –
Но сегодня, когда Германия находится в столь безнадежном положении, у нас осталось очень мало времени для того, чтобы сделать выбор. Коммунистическая Германия, которая стоит рядом с коммунистической Россией, всегда будет занимать важное место и станет решающим фактором в Европе. Навсегда исчезнут проблемы поиска рынков и безработицы, не станет опасности войны на два фронта. Кто в мире осмелится развязать войну против такого союза? С другой стороны, ориентация на Запад не решит ни одну из этих проблем; она просто превратит Германию в буфер во всех конфликтах между капиталистическим и социалистическим миром. Отдельно от этого следует задуматься над тем, есть ли какая-либо другая возможность выйти из общего кризиса последних тридцати лет, за исключением социалистических преобразований в обществе? И есть ли другая возможность для социалистических преобразований, не предусматривающая революционного пути, диктатуры пролетариата? Было ли когда-либо достигнуто что-то подобное без применения средств революционной борьбы, без использования силы? Разве наци просто не узурпировали место, которое у нас в 1918 году не сумели занять социалисты, но которое в России сумели завоевать для себя большевики, – место революционной элиты? Разумеется, приятнее и комфортнее жить более цивилизованно в демократическом государстве, а не в стране, подобной Советскому Союзу, где больше не признается роль отдельного человека, при условии, что у вас есть деньги и работа, а демократическое государство способно поддерживать нормальный уровень экономической жизни. Но очевидно и то, что за последние тридцать лет у нас в Германии такого не было. Принцип невмешательства может показаться довольно привлекательным, поскольку он позволяет не ввергать человечество во власть хаотических деструктивных экономических рычагов, а отсутствие идеалов и моральных ценностей не обеспечивает свободы деятельности для «пестрых флейтистов» типа того человека из Браунау (то есть Гитлера. –
В заключение я отметил, что сотрудничество с революционной социалистической Россией должно стать для Германии еще более продуктивным, чем завещанная Бисмарком дружба с «жандармом Европы».
Когда к полудню второго дня список выступающих на конференции был исчерпан, Вайнерт встал и зачитал имена кандидатов на членство в комитете. Было названо тридцать две фамилии, одна треть из которых были эмигрантами-коммунистами, одна треть – офицерами и одна треть – рядовыми. Вайнерт предложил проголосовать за этих людей: «Тех, кто согласен со списком, просят поднять руки». Голосование было единогласным. Вновь назначенные члены комитета «Свободная Германия» подписали манифест. Потом комитет выбрал руководство, куда вошли Вайнерт, майор Гетц и я.
После конференции был обед, где мы получили по нескольку глотков водки, и выступление театральной группы из Москвы. Начиная с этого дня нам предстояло начать радиовещание на Германию на определенных радиоволнах. В качестве музыкального позывного к своим передачам мы выбрали несколько аккордов песни Арндта о свободе. Вместо газеты «Свободное слово» было решено выпускать газету «Свободная Германия», шапка которой была выполнена в черном, белом и красном цветах. Газету распространяли в лагерях для военнопленных, а также в виде листовок сбрасывали на линии фронта. В состав каждой советской дивизии на фронте для организации пропаганды с помощью листовок, через громкоговорители и агентов, направляемых за линию фронта, входил представитель комитета. Этот человек, помимо прочего, должен был собирать материал в интересах комитета. Там, где это было возможно, в помощь представителю комитета в дивизиях прикреплялось по одному слушателю антифашистской школы.
Какое-то время местом собраний Национального комитета служил лекционный зал антифашистской школы, расположенный в обширном подвале с низкими потолками. Затем через несколько недель он переехал в здание профсоюзов на Ленинградском шоссе, в 50 километрах от Москвы. Эмигранты остались в столице и приезжали сюда только на совещания или для выполнения повседневной работы на радио или в газете. Им было поручено вести дела комитета в Москве, общаться с советскими представителями и решать организационные вопросы, такие как выпуск печатных материалов, ведение радиопередач, поездки на фронт и в лагеря для военнопленных и тому подобное.
Глава 4 Офицеры и генералы
Позади осталась Волга, и наш пароход свернул восточнее и вошел в Каму. Теперь предстоит два дня пути до офицерского лагеря для военнопленных № 97 в Елабуге.
До Казани мы ехали в спальных вагонах, а потом до отплытия парохода мы провели несколько дней в правительственном здании Татарской Народной Республики (ТАССР – Татарской Автономной Советской Социалистической Республики. –
«Мы» – это делегация Национального комитета в составе Фридриха Вольфа, доктора и немецкого писателя, известного своими пьесами Zyankali и «Профессор Мамлок», а также борьбой против параграфа 218 немецкого уголовного кодекса, предусматривающего уголовное преследование за аборты. Сюда же входили майор Хоман, капитан Штольц, подполковник Баратов из политуправления Красной армии и я. Кроме того, с нами были еще два немецких офицера, которые готовили почву для создания Союза немецких офицеров. С этой идеей выступил профессор Арнольд, что означало, что она исходила как от русских, так и от членов руководства комитета. Все понимали, что наша пропаганда имеет шанс на успех среди военнослужащих вермахта лишь в том случае, если ее поддержат Паулюс и большинство старших офицеров из-под Сталинграда. Но помимо прочих колебаний, эти господа не желали садиться за один стол с представителями политических партий, в особенности с коммунистами, признавать полномочия поэта-агитатора и пацифиста и подписывать что-то похожее на призывы к созданию нелегальных боевых групп, готовящих государственный переворот против Гитлера. А участие в союзе офицеров дало бы им возможность на первых порах выразить свои мысли в более «скромной» манере, «на военном языке». У них должно создаться впечатление, что они играют свою отдельную роль, а потом постепенно их можно будет склонить к манере мыслить по-нашему. Как мы полагали, так будет легче заставить их принять решение участвовать в нашей деятельности.
Все эти уловки вряд ли были бы необходимы, если бы не коммунисты с их ужасающей бестактностью и полным незнанием немецкого менталитета. Есть коммунисты, такие как Бредель, Вольф или Вильгельм Цайссер, которым удается поддерживать довольно хорошие отношения с офицерами. Но партийные «голоса» типа Ульбрихта с его деревянными монологами на жутком диалекте просто невыносимы. А Ульбрихт, похоже, пользуется самым большим влиянием среди коммунистов. Один из слушателей школы антифашизма сравнил его с большой шишкой в профсоюзах, которая всегда добьется своего, действуя за сценой, а потом преподнесет рабочим уже готовое решение.
Нам очень понравились летом Москва и даже Казань, по улицам которой нам удалось проехать на машине. Но я понимал, что для того, чтобы составить себе верное представление о городе, нужно знать, как живут люди в его домах. Люди на улицах выглядели веселыми и довольными. На въезде в Казань Фридрих Вольф рассказал нам интересную историю. Зимой 1941 года, когда немцы стояли у ворот Москвы, его вместе с Союзом писателей эвакуировали в Казань. В Москве царили паника и пораженческие настроения. На два или три дня там установился полный хаос, ходили слухи о смерти Сталина (16 октября в Москве началась паника. 17 октября правительство было эвакуировано в Куйбышев (Самару). Однако Сталин остался в Москве. 19 октября в столице было введено осадное положение, и панические настроения удалось пресечь. –
Нет, советская система вовсе не такая незыблемая, как это пыталась рисовать официальная пропаганда. Всего несколько дней назад машинист паровоза, беседуя со мной, уверял, что советское правительство, должно быть, состоит из одних преступников, иначе немцы не смогли бы дойти до Москвы, Ленинграда и Ростова.
– Все мы отказывали себе во всем ради армии, тратили на нее миллионы и миллионы, – кричал он, – но все эти деньги оседали в карманах жадных чиновников.
Я, конечно, понимал, что такое понимание мира является слишком примитивным, чтобы быть правдой. Действительно, в 1941 году у Советов в руках были колоссальные запасы военной техники и имущества. (Далеко не всего, что было нужно для современной войны. Советское руководство сумело за два года, с 1939 по 1941 г., увеличить количество дивизий с 98 до более 300, но многого не успело, хотя напряжение сил было предельным. Желающие могут сравнить оснащение дивизий вермахта и Красной армии, не говоря уже о боевом опыте и подготовке командного состава. –
Я стал марксистом в достаточной степени для того, чтобы понять, к какому классу принадлежал этот человек и насколько он был образован. Он рассказал мне, что еще в 1928 году его отец владел 120 гектарами земли на Украине. И сразу же после этого он разразился злобной тирадой в адрес колхозов. В его высказываниях чувствовалась и злоба украинского националиста. Но сам я считаю, что идея современного промышленного сельского хозяйства на основе коллективного труда себя оправдала. Геринг был прав, когда говорил, что Украина – это земля, которая сочится молоком и медом. Где бы был сегодня СССР, если бы не высокомеханизированное сельское хозяйство, которое ему удалось построить, правда применяя метод насильственной коллективизации! Без этого Советы были бы легко побеждены одним только голодом, вызванным войной. Истинная правда, что принудительная коллективизация уничтожила революционные свободы 1920-х годов (это была свобода для «ленинской гвардии» и ее приспешников, свобода террора и бессудного истребления неугодных, элиты русского народа, в том числе офицерства, которого так не хватало в начале войны. –
Ответить на него точно невозможно. Но другие методы, несомненно, потребовали бы больше времени, а время – это было то, что Советам, как никогда, не хватало.
Я начал свою речь:
– Господа, товарищи!
Наверное, вы будете удивлены и даже посчитаете предательством то, что Национальный комитет «Свободная Германия» организует здесь эту встречу под черно-бело-красным флагом. Могу заверить вас, что все эти цвета были очень тщательно подобраны. Под этим флагом однажды осуществилась старая мечта всех немцев о едином рейхе, объединении всего немецкого народа в союз. И сегодня мы боремся за этот рейх, которому гитлеровский режим несет гибель. Лицемерным использованием понятия «рейх» Гитлеру удалось увлечь за собой немецкий народ. Но он пользовался силой немецкого народа и государства слепо и неразумно. А теперь он, похоже, решился подвергнуть угрозе само существование этого рейха, привести его к неминуемой гибели, куда он идет сам. Именно поэтому мы ведем борьбу с Гитлером. Именно поэтому мы выбрали знамя, под которым родилось наше государство, в качестве своего символа. Наша решимость не ослабла, несмотря даже на то, что в нашем комитете важную роль играют коммунисты. Ведь для воплощения своих идей коммунистам тоже необходимо существование немецкого государства.
На меня лично очень подействовал тот факт, что, когда я впервые присутствовал в зале, где создавался Национальный комитет, он был украшен цветами, под которыми семьдесят лет назад мой дед решал задачу создания Германского рейха. Я сохранил глубокое убеждение в том, что, если великая работа, проделанная Бисмарком, не погибнет, мы должны продолжить его инициативу, которую так неосторожно его последователи чуть не оборвали.
«Я усадил немцев в седло, а как ехать дальше, они должны решить сами», – как-то сказал Бисмарк, и эти слова сегодня, как никогда, к месту. Немцы не смогли сами сесть в седло и взять в руки поводья. А после Бисмарка они не раз доверяли эти поводья его далеко не столь мудрым последователям. И сегодня мы все должны понять, что сейчас поводья находятся в руках откровенного преступника. Если мы хотим избежать ужасных страданий, то обязаны вырвать их у него и показать всем, что мы решительно настроены научиться ездить самостоятельно. Даже в плену нам не следует закрывать глаза на то, что необходимо предпринять уже сегодня. Где бы мы ни были, мы тоже отвечаем за судьбу отечества. И хотя нам не удалось противостоять гитлеровской клике в прошлом, и в самой Германии сейчас невозможно услышать голос разума, теперь нам предстоит стать рупором этого голоса. И это несмотря на то, что наша газета и листовки печатаются в Москве, наша радиостанция тоже находится в Москве, а глупые и вздорные люди обвиняют нас в предательстве. А почему бы всему этому не находиться в Москве? Бисмарк всегда рассматривал отношения между Германией и Россией как ключевой пункт нашей внешней политики. Развитие событий тысячу раз подтвердило его правоту. Оно вновь и вновь доказывало, что Германия в связи с ее географическим расположением в центре Европы не сможет выжить в борьбе за влияние, если ее отношения с Россией не основаны на честном и равноправном сотрудничестве, которое выгодно во всех областях, где наши стороны взаимно дополняют друг друга. Я не понимаю, почему те радикальные изменения, которые государственная и общественная система России претерпели после Бисмарка, должны означать коренные изменения в германо-российских отношениях.
Вы спросите, почему этот молодой человек обращается к нам по данному вопросу и при данных обстоятельствах? Мне также известно, что многие из вас, те, кто являются убежденными национал-социалистами, презирают меня как предателя. Другие, те, кто выше меня по званию, могут назвать все то, что я говорю, простой болтовней. Тем не менее я считаю себя вправе обратиться к вам. Я родился в семье офицеров и горжусь тем, что два моих деда сражались в кавалерии в битве при Марс-ла-Туре, во времена, когда кровью и железом ковалась Германская империя (сражение 16 августа 1870 г. при Вион-виле – Марс-ла-Туре близ Меца. Сражение началось нападением немецкой кавалерийской дивизии на французов. В дальнейшем немцам удалось остановить отход французской армии Базена на соединение с армией Мак-Магона. В дальнейшем армия Базена была осаждена в Меце и позже капитулировала. –
Заставить вступить в союз с помощью бомб! Самым безответственным образом упустить единственный шанс на то, чтобы избежать войны на два фронта! Играть на надежде, что Англия и весь мир будут спокойно сидеть и наблюдать, как Германия станет захватывать Украину, чтобы чуть позднее получить возможность вцепиться в глотки всем остальным! Это казалось и до сих пор кажется мне верхом политического безумства. И несмотря на все это, я активно воевал на фронте в качестве летчика-истреби-теля и ни в коей мере не был пацифистом. И только сейчас, вступив в ряды Национального комитета, я сумел оценить все последствия своего страха перед нацистской системой. И все же я предпочитаю принять эти последствия сейчас, лучше позже, чем никогда. Вы видите в этом предательство. Я же считаю это исправлением своих прошлых серьезных промахов, ошибок, которые все же можно понять. Гитлер предал все, что имело хоть какую-то ценность, все свои обещания и клятвы. Мы не должны демонстрировать ему преданность нибелунгов. Но если вы настаиваете на понятии офицерской чести, если вы продолжаете нас презирать и поносить как предателей, мне придется очень определенно напомнить вам, что ваша честь офицера уже растоптана пятой гитлеровского вермахта. Если вы будете честными сами с собой, то признаете, насколько сильно мы все подверглись разрушительному влиянию морали национал-социализма.
Кто из нас остался равнодушным ко всем соблазнам и плодам кампаний в Европе, которые вначале были такими успешными? Кто из нас не участвовал в льготных покупках европейских товаров, скажем, во Франции, о которых Шперль и Геринг говорили: «Покупайте все, что пожелаете, даже если по другую сторону границы вы рухнете от изнеможения»? Кто из нас искренне не считал, что защищает отечество? Разве всем нам не было ясно, что идет война за подчинение Европы, пока только Европы?
Насколько отличается сегодняшняя армия, армия со свастикой на груди, даже от той, что мы имели в 1914–1918 годах, даже с учетом того, что мы привыкли приукрашивать события Первой мировой войны. «Лучше быть, чем казаться» – таким был лозунг старой армии. В армии Гитлера все подвержены дикой гонке за наградами, начиная от рейхсмаршала и до солдата. Это убило заботу о реальных достижениях, о простых солдатах, уничтожило чувство настоящего товарищества. Кто из вас станет отрицать, что все зашло настолько далеко, что, когда на позиции прибывает новый командир, не имеющий Рыцарского креста, солдаты начинают горько перешептываться, предчувствуя, что наступает период новой беспощадной мясорубки? Мне как-то говорил мой командир, один из самых бесстрашных бойцов на побережье Пролива (Ла-Манша. –
Наверное, вы думаете, что не следует копаться в чужом грязном белье, особенно находясь в плену державы, которая воюет с вашей страной. Но если вы обвиняете сторонников комитета «Свободная Германия» в нарушении общепринятых понятий чести, то вы должны быть готовы и к тому, чтобы вам напомнили о существовании неоспоримых причин для того, чтобы бороться с гитлеровской системой с целью защиты чести всего немецкого народа. Я не стану уверять, что понимал все это до того, как попал в плен. Но, уже находясь в плену и видя неспособность любого из нас убедительно доказать справедливость дела, за которое мы все воевали, и (что является не последним доводом) будучи свидетелем трагедии под Сталинградом, жертвой которой вы все стали, я пришел ко всем этим взглядам. Я никогда не оставлял надежды, что рано или поздно высшие армейские командиры положат конец деятельности коричневых рубашек. Для меня было величайшим шоком узнать, что двадцать четыре генерала предпочли выполнить приказ Гитлера о продолжении сражения, абсолютно бессмысленного с военной точки зрения, что привело лишь к гибели 6-й армии. Они позволили захватить себя в плен вместе со своими меховыми шинелями, автомобилями, тростями для прогулок, в то время как две трети их армии в 300 тысяч солдат погибли, а остальные находились на грани смерти от голода и болезней.
Я часто проклинал свой плен и его последствия. Как и вы, я помню бесконечные колонны голодных солдат, долгие недели лихорадки и других болезней без надлежащего медицинского ухода. Как и вам, мне пришлось спать на голых досках в неотапливаемых бараках. Но, несмотря на это, сегодня я сознаю, что все это было лишь платой за мои прошлые заблуждения, за то, что, не принимая Гитлера, я все же воевал на его стороне в этой войне. И это относится не только ко мне, но и ко всем нам. И если сегодня вы рассказываете мне о смертности среди сталинградских пленных и требуете от русских, чтобы те обращались с вами как подобает офицерам, прежде чем мы сможем обсудить наше с ними сотрудничество, я должен ответить, что, по моему мнению, мы не можем просить у чужого правительства того, чего никогда не осмелились требовать от своего собственного.
В какой-то мере я благодарен судьбе за то, что она привела меня в плен. Для молодого человека, как я, это было лучшим способом решить для себя дилемму, возникшую оттого, что, не веря в Гитлера, я продолжал за него сражаться, наслаждаясь чувством полета и азартом атаки. Я благодарен судьбе за то, что она привела меня к интеллектуальной зрелости, чего я никогда не сумел бы достичь при иных обстоятельствах, заставила меня задуматься об идеях, под знамена которых нас призвали в Германии и заставили нести разрушение, даже не понимая, за что мы воюем. Я научился понимать, что ничто не вызывает таких пагубных последствий, как недопонимание, недооценка и презрение по отношению к противнику или, в общем говоря, ко всем другим народам. Я знаю, что многие из вас с подозрением относятся к тем, кто берется за книги Маркса и изучает идеи, на которых основано Советское государство, хотя здесь речь идет не более чем о желании постичь нечто, чего мое поколение было лишено. Я не разделяю этого отношения и вынужден признать, что нахожу некоторые социалистические и коммунистические идеи правильными. И Германия многое бы выиграла, если бы приняла эти идеи. Я признаю и то, что работаю в комитете вместе с коммунистами-эмигрантами в Москве, чьи ясно выраженные политические оценки произвели на меня огромное впечатление. Эти люди ни в коей мере не соответствуют тем краскам, в каких их рисуют наци. Они сумели дать ответы на некоторые вопросы, ответы, которые я сознательно или несознательно искал еще до того, как попал в плен. И поскольку никто пока не сумел привести мне убедительных аргументов против, ничто не может убедить меня в том, что о сотрудничестве с русскими вообще не может быть речи, что попытка с их помощью вырвать Германию из лап Гитлера невозможна.
Надеюсь, что мне удалось достичь среди вас понимания того, почему я вхожу в состав комитета и почему я сейчас выступаю здесь, перед вами. Надеюсь, вы поймете, что мной движет не поиск личной выгоды для себя, а искренняя забота о родине и о нашем народе. Надеюсь, что вы не отвергнете наш призыв подняться и вместе с Национальным комитетом вступить в борьбу против Гитлера и его прихвостней, которые намерены привести Германию к той судьбе, что уже постигла немецкую армию под Сталинградом.
Когда я закончил, с некоторых мест послышались слабые аплодисменты. Но большинство офицеров продолжали хранить молчание. Однако теперь спиной ко мне сидело не так уж много из них. После меня говорили Фридрих Вольф и майор Хоман. После окончания собрания лагерь напоминал разворошенный улей. Прежде никто не воспринимал всерьез антифашистскую группу, теперь же гудели оживленные споры, в которых горячо приводились аргументы как за, так и против. Сразу же после собрания более пятидесяти офицеров приняли решение вступить в группу, остальные, по крайней мере, прекратили игнорировать нас молчанием. Казалось, открывается путь для серьезного дружеского обсуждения дальнейшего плана действий.
Наши надежды на спокойную дружескую дискуссию оказались иллюзорными. Уже на следующий день среди офицеров появились контрпропагандисты из числа самых фанатичных нацистов. Во главе этого движения стояли офицеры Генерального штаба, а также молодые командиры-фронтовики, которым удалось быстро продвинуться по карьерной лестнице за выдающиеся заслуги на переднем крае. Их лозунгом было «война до окончательной победы», а в своих методах они не чурались откровенного запугивания собственных товарищей. С самого начала они пытались свести на нет любую дискуссию с нами, прибегая к оскорблениям и провокациям. С одной стороны, они провозглашали нас приспособленцами, а с другой – требовали от русских новых уступок, чтобы те обращались с ними «как подобает обращаться с офицерами», если они согласятся на сотрудничество. В то же время еще задолго до создания Национального комитета они подписали декларацию об обращении с ними в лагере. В ней 840 немецких офицеров подтверждали, что с ними обращаются гуманно, с соблюдением международных норм. Русские сбрасывали листовки с этим заявлением над немецкими окопами, чтобы рассеять страх немецких солдат перед пленом. И вот теперь те офицеры, что по собственной воле подписали заявление, обвиняли нас в предательстве тех десятков тысяч военнослужащих, что погибли в первые недели и месяцы плена после Сталинграда. Эти люди хорошо себе представляли, что при схожих обстоятельствах то же самое (гораздо худшее – откровенный геноцид. –
Но никто не считал Гитлера ответственным за эти смерти. Напротив. Однажды, когда мы устроили вечер поэзии Гейне и один из офицеров запел «Три гренадера» на музыку Шуберта, при словах «а потом мимо моей могилы проедет император» раздались аплодисменты, которые переросли в демонстрацию верности человеку родом из Браунау. Конечно, следует признать, что мы совершили ряд вещей, которые как бы «лили воду на мельницу нацистов», что заставило некоторых офицеров еще более укрепиться в своих убеждениях. И русские, и немецкие политработники часто шли на поводу у разных крикливых приспособленцев, людей, которых наци не подпускали к себе на расстояние мили, которым давали особую льготную работу на территории лагеря. А комендант нашего лагеря был пьяницей, а также героем Гражданской войны, все образование которого состояло в изучении истории партии чуть ли не назубок. Это был абсолютно разложившийся тип.
Кроме того, сама Елабуга представляла собой наводящую тоску дыру. Когда-то это было знаменитое место активного паломничества с двумя монастырями и множеством церквей и важным речным портом на берегу Камы. Но сейчас большая часть грузов доставлялась по железной дороге, а зимой, когда река покрывается льдом, город становился совершенно оторванным от внешнего мира. Самым настоящим кошмаром этих мест является тюрьма. Это самое большое здание в городе после полуразрушенных монастырей и церквей; оно напоминает самый настоящий дом смерти, как это описано у Достоевского. Когда наш лагерь еще не был достроен, офицеров несколько раз отправляли туда для удаления вшей, но все, что им удалось увидеть, – это несколько пользующихся льготами русских арестантов с туповатыми физиономиями. Однако недавно русские освободили оттуда одного офицера, которого забрали из лагеря еще в 1941 году по надуманному обвинению в попытках поднять восстание и организовать массовые забастовки военнопленных. С тех пор он просидел там в одиночной тюремной камере, не имея никаких новостей о том, что происходит на фронте. Власти либо совершенно забыли об этом человеке, либо им было просто лень переправлять его в Оранки, куда лагерь переехал в 1942 году. Когда мы спросили у русских, как такое вообще могло произойти, те только пожимали плечами: «Nichevo». Для них в этом не было ничего особенного. И подобные вещи вовсе не вызывали у них удивления.
Один из вопросов, который нам постоянно задавали в лагере, был о том, что заставило нас присоединиться к Национальному комитету.
«Разумеется, мы ничего не сможем изменить, находясь здесь», – говорили нам офицеры. Правдой было и то, что наша пропаганда могла хоть что-то изменить в Германии и в немецкой армии только при условии, что все военнопленные, особенно офицеры, присоединятся к нам. А пока у нас не было свободы перемещения внутри лагеря, русские не особо давали комитету возможность работать. Тираж газет и листовок был ничтожно мал, его нельзя было сравнивать даже с тем количеством листовок, которые немецкие летчики сбрасывали в районе Харькова в мае 1942 года (в Харьковском сражении 12–29 мая 1942 г. Красная армия потерпела тяжелое поражение. Безвозвратные потери составили 170 958 чел. –
Национальный комитет размещается в относительно целом современном здании с центральным отоплением, водопроводом и прекрасно обставленными комнатами. Этот дом стоит в небольшом лесу, больше похожем на парк, на крутом берегу реки Клязьмы, небольшом притоке Москвы-реки (Клязьма – приток Оки. –
Сюда из разных лагерей прибыло около сотни офицеров, в том числе много штабных, желающих вступить в наш союз офицеров. Самыми известными из них являются полковник Штейдле, полковник фон Ховен, майор Бехлер, майор фон Франкенберг, полковник Кзиматис, полковник Пикель, майор Бюхлер и другие. Прибыло несколько военных юристов и врачей, лейтенанты из резерва, такие как преподаватели вузов Герлах, доктор Грей-фенхаген, доктор Аррас, доктор Вилимциг, школьные учителя, юристы.
Кроме этого, вчера здесь неожиданно появилась колонна автомобилей, на которой прибыла группа из шести генералов. Впереди маячила массивная прямая фигура седоволосого Вальтера фон Зейдлица (Зейдлиц-Курцбах. –
Зейдлица считали явным любимчиком Гитлера. Под его командованием был развязан мешок под Демянском, за что он получил дубовые листья к своему кресту (25 февраля 1942 г. в районе Демянска попали в окружение 6 немецких дивизий (около 100 тыс. чел.). Однако в ходе тяжелых боев 20 марта – 23 апреля немцам (корпусная группа «Зейдлиц» под командованием генерал-лейтенанта Зейдлица-Курцбаха в составе 5 дивизий) удалось пробить коридор к окруженным. –
У Зейдлица уже был опыт боев в окружении, который, возможно, подтолкнул его на тот импульсивный шаг. Теперь между Зейдлицем и Паулюсом наблюдалось что-то вроде соперничества, поскольку Зейдлиц пытался убедить своего командующего предпринять решительные шаги. Паулюс считал, что после своего меморандума Зейдлиц как командующий войсками на северном участке перешел в прямое подчинение к Гитлеру и что он беспрекословно повиновался приказам фюрера. После этого руки самого Паулюса оказались связаны. Поступившее из 51-го корпуса в январе предложение об одновременном прорыве на всех участках Сталинградского котла означало самоубийство всей армии.
Правду обо всем этом, наверное, уже не удастся выяснить никогда. О Зейдлице в 6-й армии было принято говорить без всякого почтения. Это означало, что его демарш не нашел поддержки среди офицеров.
Генерал Латман любил подчеркивать свою принадлежность к национал-социалистической партии. Будучи преподавателем артиллерийской школы в Йютербоге, он был известен своими придирками к офицерам, не читавшим «Майн кампф». Об этом его пунктике знал каждый. Подчиненные дали генералу кличку Павлин за его напыщенный вид.
Шлемер был одним из самых известных и популярных в 6-й армии командиров дивизии (3-й моторизованной. Уже в котле в декабре был назначен командиром XIV танкового корпуса вместо покинувшего Сталинградский котел по приказу Гитлера Хубе. –
Самой противоречивой фигурой среди генералов был Элдер фон Даниэльс. Ходили самые нелицеприятные слухи о том, что творилось в его штабе из-за слабости, которую генерал питал к вину и женщинам.
В это утро я чуть не упал с кровати, когда в комнату вдруг с криками ворвался Зейдлиц, который стукнул по столу кулаком так, что задрожали стекла окон, и проревел:
– Поскольку там будут Циппель и Гольд, о моем участии не может быть и речи.
Циппель был немецким коммунистом, дезертировавшим из армии в июне 1941 года. Сейчас он занимал пост секретаря в Национальном комитете. Гольд, еще один коммунист и дезертир, как-то помог русским диверсантам в немецкой форме взорвать один из штабов в Великих Луках. За это он получил советскую награду. Позже о его заслугах в напыщенном стиле писали в газете для военнопленных. Наверное, русские полагали, что это должно было убедить пленных в том, что Красная армия действительно является интернациональной. Действовать в одной команде с дезертирами, даже если они являются дезертирами по политическим соображениям, для генералов было неприемлемым. Но ко всеобщему огромному удивлению, к обеду распространилась новость, что генералы фон Зейдлиц, Латман, Шлемер, Корфес и Э. фон Даниэльс приняли решение участвовать в собрании, посвященном созданию Союза немецких офицеров. Подробности о том, что заставило Зейдлица и других генералов настолько резко изменить свое мнение, так и остались неизвестным. Самым сложным пунктом в переговорах с этой группой был вопрос о необходимости разложения в немецких вооруженных силах. Генералы не желали принимать участие в пропагандистских мероприятиях, направленных на разложение армии. А под это определение у них подпадал любой призыв к невыполнению приказов командования, изложенный в нашем манифесте, лозунги о создании подпольных групп (что вызывало у них неприятные воспоминания о солдатских комитетах 1917–1918 годов), стремление с боями пробить себе путь назад на родину под новыми знаменами, которое генералы расценивали как попытку развязать гражданскую войну и бросить страну в пучину анархии. Самое большее, на что соглашались эти люди, было обращение к представителям командования вермахта с призывом, чтобы те «потребовали от Гитлера ухода в отставку», а затем начали переговоры о перемирии. Им нужна была не народная революция, а дворцовый переворот в верхах. Наверное, в конце концов, их убедил тот аргумент, что ничто так быстро не ведет к разложению в немецкой армии, как сам Гитлер, что они рискуют потерять любое влияние в процессе создания нового мира, если откажутся участвовать в свержении его режима. Произнесенная Сталиным незадолго перед Сталинградской битвой речь тоже должна была оказать свой эффект. В ней он заявил, что никто не стремится к уничтожению или разоружению немецкой армии. Эти слова немецкие коммунисты трактовали как приглашение немецким генералам к сотрудничеству с Красной армией, свержению Гитлера и смене ориентации на Восток.
В любом случае теперь путь к созданию Союза немецких офицеров был открыт. Зейдлиц в сопровождении нескольких офицеров вместе с Вильгельмом Пиком собрались отправиться в генеральский лагерь, где они попытаются убедить Паулюса и остальных генералов последовать своему примеру.
Майор фон Франкенберг рассказал нам о результатах поездки в генеральский лагерь. Зейдлиц и сопровождающие прибыли в лагерь поздно вечером, когда все генералы уже отошли ко сну. Они выбежали в коридор прямо в пижамах и ночных рубашках и, полные любопытства, окружили приехавших. Зейдлиц был настолько взволнован, что смог только выкрикнуть: «Таурогген, Таурогген!» Но призрак Йорка оказался не в состоянии убедить в чем-то собравшихся генералов[3].
Ничего не удалось сделать и на следующий день, когда сторонники Зейдлица вновь предприняли более серьезную попытку убедить Паулюса и его подчиненных в необходимости действовать. Паулюс продолжал жестко придерживаться позиции, что в данных условиях невозможно правильно оценивать обстановку, что ничто не ставит военные действия под угрозу поражения так, как преждевременное выступление. Они совсем не обращали внимания на Пика, который пытался предъявить генералам свой мандат депутата последнего законно избранного состава рейхстага. Итак, завтра церемония основания Союза немецких офицеров состоится без Паулюса и его сторонников.
Мы стояли в большом зале здания Национального комитета. На стенах мерцали цвета имперской Германии. За столами, поставленными в длинные ряды и покрытыми скатертями с цветами, собрались сотни офицеров-военнопленных. В зале было тесно, пробиться куда-то между столами было практически невозможно.
Наконец зазвучали первые речи. Штабные генералы и офицеры откровенно и критически обсуждали сложившуюся обстановку, говорили о целях создания союза. Во всех речах безжалостно обличали Гитлера. Каждый невольно думал о том, что радио передаст его обращение на фронт и в немецкие города, все надеялись, что немцы прислушаются к нашим призывам и присоединятся к нам. Союз немецких офицеров приступал к работе!
Все одобрили краткое информационное сообщение и сделанный в нем горький анализ, прозвучавший из уст полковника ван Хоовена, служившего в отделе связи штаба 6-й армии. В нем говорилось:
– То, что офицеры, являющиеся военнопленными, получили возможность прибыть сюда из разных лагерей, свободно высказать свои взгляды и объединиться в союз, является уникальным историческим событием. Казалось, это событие идет вразрез с интересами противника, который медленно, но неуклонно начинает брать верх в этой долгой кровопролитной войне, шаг за шагом двигаясь к своей победе.
Тем не менее обстановка в мире и особенно условия жизни в самом Советском Союзе, которые мы можем изучать и о которых можем судить лишь с позиции военнопленных, говорят об общих интересах наших стран по многим важнейшим вопросам. Множество офицеров, сначала независимо друг от друга, внимательно проанализировали общую обстановку для себя и признали наличие этих положительных факторов для жизни обоих народов. Они пришли к выводам, что наступило время и созрели условия, когда необходимо начать действовать, чтобы как можно скорее покончить с войной. Они также понимают, что, помимо соображений эмоций и совести, политическая и экономическая независимость всех народов в этом случае получит новые мощные гарантии, что станет возможно лишь при условии заключения почетного мира, гарантирующего Германии право на существование и исключающего возможность развязывания новых войн…
Тотальная война стала абсолютно бессмысленной. Продолжение ее является одновременно безумным и аморальным. Она может привести лишь к полному разрушению, массовому кровопролитию, войне всех против каждого, кровавой мясорубке, расчленению Германии, уничтожению ее промышленности и торговли, голоду, нищете и порабощению. Соображения разума и гуманизма настоятельно требуют, чтобы война была закончена и заключен мир, пока еще не поздно. Сравнение с 1918 годом говорит само за себя, и оно не в нашу пользу. Но историю переписать невозможно. На этот раз, если вермахт потерпит решающее поражение, конец будет намного хуже, так как борьба велась не только для достижения политических и экономических целей верхушки государства, но, согласно нацистской доктрине, за идеологию, подобно религиозным войнам Средневековья, из-за чего Германия снискала ненависть всего мира.
Сейчас в Германии больше нет рейхстага, нет политических партий и организаций, как это было в 1918 году. Отсутствуют факторы, которые могли бы предотвратить развитие событий по худшему сценарию, обеспечить порядок и безопасность после того, как вермахт будет разгромлен. В этом случае Германия потеряет последнюю опору.
Поделиться книгой: