За Русь святую!

Офицер-артиллерист, он пополнил ряды дивизии совсем недавно, но уже успел получить известность и уважение среди низших чинов офицерства за свой потрясающий голос. Многие говорили, что Петру после окончания войны стоит попробовать свои силы и поступить, скажем, в оперу. На это Лещенко лишь отшучивался и говорил, что подумает над этим, входя с войсками в захваченную Вену. Так сказать, и проверить себя можно будет на одной из известнейших сцен Европы. Лещенко не сомневался, что скоро война закончится…

Карл Густав Маннергейм был не настолько уверен в этом. Хотя тоже считал, что полгода или год — и сможет вернуться в свой любимый Петроград.

— Хорошо. Надеюсь, это новости о нашем победном наступлении, — пытался отшутиться барон.

— Разве только оно развернуто Гвардейским морским экипажем, Ваше превосходительство, — поддержал шутку Лещенко.

Маннергейм, услышав это, заторопился. Было очень любопытно, что тут делает посыльный от Великого князя Кирилла Владимировича Романова: вряд ли кто-то иной решился бы воспользоваться услугами подчиненных контр-адмирала.

В здании, приспособленном под казармы, барона ожидал морской офицер. Молодой, лет тридцати, безусый. Лицо его было широким, розовощеким. Светлые волосы, высокие скулы, мягкие глаза — явный славянин.

Маннергейм на его фоне очень сильно выделялся. Черноволосый, с безукоризненной прической, тонким острым носом-клювом, подбородком с ямочкой, худым лицом. Он был похож на кого угодно, но только не на русского. Но в глубине билось сердце, в котором всегда было место для России и особенно — Петрограда. Карл Густав очень скучал по этому городу и надеялся добиться отпуска этой зимой и поехать в столицу. К тому же его туда гнали слухи, становившиеся день ото дня страшней и темней.

— Ваше превосходительство, у меня для вас письмо от Великого князя. Изволите ознакомиться? — Офицер достал из-за отворота мундира тонкий конверт, перетянутый ленточкой с замысловатым узором.

— Великий князь не говорил, что побудило его отправить мне письмо? — спросил Маннергейм, принимая протянутый конверт.

— Никак нет, но… — Офицер не успел договорить.

— Хорошо. Надеюсь, вы еще задержитесь у нас? Позвольте пригласить вас к столу. Уверен, что вы проголодались с дороги. А я пока что ознакомлюсь с посланием Великого князя. И еще… — Карл Густав, как это ни странно, слегка замялся. — Вы не могли бы рассказать, как там, в Петрограде?

— Боюсь, что обстановка не самая лучшая. Постоянные стачки. Брожение в низах. Как бы не допустить нового Кровавого воскресенья. Но позвольте все-таки последовать вашему приглашению и занять место за столом. Я действительно устал с дороги.

— Прошу вас. Распорядитесь, чтобы вам подали на стол.

Густав прошел в глубь казарм, к одному из столов. Обычно офицеры играли за ним в карты или обсуждали последние новости с фронта. Два точных движения — и вот уже из конверта на свет божий явилось письмо Великого князя.

После короткого приветствия шли весьма интересные строки.

«…быть может, к концу месяца так получится, что Ваше присутствие будет весьма необходимо в Петрограде. Скорее всего, ближе к марту в столице вспыхнут давно ожидаемые беспорядки. К сожалению, сомневаюсь, что Его Императорское Величество сможет их подавить: обстановка явно не в его пользу. Посему прошу Вас выехать в столицу. Я буду ждать Вашего прибытия. Мне необходимо поговорить весьма о многом.

Скажем, готовы ли Вы будете возглавить другое подразделение, а не вверенную Вам дивизию? Предположим, где-нибудь возле Петрограда. Обстоятельства могут так сложиться, что Северный фронт и даже Балтийский флот будут намного важнее, чем Юзфронт.

Прошу Вас подумать над моими словами. Уверяю, что они имеют под собой весьма определенную основу…»

Дальше было еще много чего написано, но Карл решил ненадолго оторваться от чтения, чтобы обдумать уже прочитанное.

Барон помнил Кирилла как весьма недалекого человека. Скорее Великий князь был не политиком, а гонщиком, прокладывающим новую автомобильную трассу по горам. Он вилял, юлил, бросался от одного проекта к другому, от кружка — к кружку. И кажется, верил, что ему предстоит великая миссия.

Однако и Густав, как Колчак, хотел сперва отбросить в сторону глупое послание. Барон так бы и сделал, если бы не упоминание о некоторых вещах, о которых Кирилл Владимирович просто не мог знать.

Скажем, какую бутылку и какого шампанского выставили офицеры под Рождество для своего командира. Как Великий князь узнал? Это была какая-то мистика. Но в мистику Густав не верил. Во всяком случае, до сего момента. А еще Романов писал о том, что грядущие события могут нанести вред Петрограду. Для Маннергейма этот город значил слишком много.

Аптекарский переулок. Именно там он жил после приезда в Петербург у своей крестной матери, баронессы Скалон. До сих пор Густав помнил, как удивил портного Карла Норденштрема. Не скаредностью или чем-либо еще. Нет, педантичностью. Ни один из клиентов одного из известнейших портных Петрограда не был так дотошен.

Или, скажем, словно это было пять или шесть минут назад, перед глазами представал облик первой пары гвардейских коней. Светло-гнедой масти, ровного дыхания, прекрасного сложения. На иных в ту пору барон и не захотел бы ездить.

Шпалерная улица. Мороз, легкий снежок на мостовой. Раннее утро. Только недавно империя вошла в новый, тысяча восемьсот девяносто первый год. Густав в николаевской шинели с бобровым воротником, полковой фуражке (красный околышек на ней тогда, когда Петроград был бел как мел, особенно выделялся), приезжает в штаб Кавалергардского полка. Да, столица империи навсегда оставила след в душе Маннергейма. И если ей грозила опасность, то он был готов поверить в мистику. К тому же и вправду отпуск не помешает…

Также Кирилл просил поговорить с Сахаровым, командующим Румынским фронтом, предложить подумать насчет возможных волнений в Петрограде. И намекнуть на то, что вскоре обстановка в стране совершенно переменится…

С самого утра шестого февраля генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин был на нервах. Вчера ему пришлось думать над ответом невесты, Ксении. В письме она спрашивала, если у них появится ребенок, не станет ли Антон Иванович меньше любить ее? Конечно же, ответ был ясен: Деникин волновался, как бы в его сердце нашлось место для детей. Вдруг он сможет любить, горячо, пылко, неистово лишь Ксению?

Да еще и от Великого князя Кирилла Владимировича пришло письмо. Это было более чем странно. Романов не имел никакого отношения к сыну крепостного русского крестьянина и польки, так что же заставило Великого князя…

Однако письмо было наполнено такими мелкими и, на первый взгляд, совершенно незаметными стороннему человеку деталями, что складывалось впечатление, будто бы это хороший приятель слал весточку. Рассыпался в приветствиях, в извинениях, в намеках на подробности жизни Антона Деникина…

Но вот после приветствий и тех самых «дружеских штришков» шли не самые радостные вести. Петроград, скорее всего, будет охвачен восстанием. Потом оно вполне может перелиться в революцию. И это «принесет не конституционную монархию, не достойное великого народа государственное устройство, не положит конец засилью немцев», а лишь создаст разруху и прольет океаны крови. Это принесет гражданскую войну. И те, кто не попытается остановить катастрофу или смягчить ее последствия, вольно или невольно станут изменниками и предателями своего народа и своей страны.

Деникин не мог спокойно читать эти строки. Романов задел потаенные струны души генерал-лейтенанта. На лысине выступил пот, густые усы двигались в такт губам. Ясные, чистые, честные глаза готовы были вот-вот наполниться слезами. Руки бессильно сжимались.

Антон Иванович решил ответить Кириллу Владимировичу. Заодно смог бы отправить письмо горячо любимой Ксении с оказией — офицером Гвардейского экипажа…

Еще множество писем разошлось по фронтам и флотам вместе с нижними чинами Гвардейского корпуса и просто надежными людьми, на которых Кирилл мог бы положиться. Все они были посланы под самыми благовидными предлогами: Сизов по старой привычке решил перестраховаться. Каждому посланцу были даны подробнейшие инструкции, что следует делать даже при намеке на угрозу сохранности тайны переписки.

Да, сказывалось прошлое, сказывалось. Однако если бы кто-то из особо исполнительных офицеров полиции или разведки прочел хотя бы единое письмо, то возникло бы совершенно нежелательное внимание к скромной персоне Кирилла Владимировича, враз поумневшего за считаные дни…

А утром третьего февраля Кирилл отправился в Ставку повидаться с Ники. Вдруг он все-таки сможет убедить императора в существовании угрозы стране и царской семье? Но как действовать? Выложить все карты, сказать, что в Кирилле теперь две личности — значит, скорее не спасти империю, а угодить в дом общественного призрения. Или в какую-нибудь заграничную лечебницу. Отделаться намеками? Ники невероятно трудно убеждать, не ставя перед фактом, не угрожая серьезными последствиями ничегонеделанья…

Оставалось только уповать на силу убеждения. И на то, что Николай II окажется не таким сильным фаталистом, каким его считали окружающие. Рожденный в день Многострадального, последний русский император считал, что его ждут несчастья. А когда они случались, то принимал их спокойно, хладнокровно, а может, даже и безразлично…

Однако сознание Кирилла Романова говорило, что царь вряд ли прислушается. А если даже обратит внимание — то спросит мнение царицы и придворных, а те начнут шикать на Кирилла Владимировича, утверждать, что это все желание Великого князя побольше власти к рукам прибрать…

Что ж, придется ждать крайнего случая: в жуткой и опасной обстановке царь иногда проявлял совершенно несвойственную ему решительность и твердость. Жаль, что опасной обстановка должна быть именно в глазах Николая, а не всей страны или окружения…

Кирилл не надеялся на победу. Но пытаться надо было…

Днем поезд уносил Великого князя в Ставку. Там ждал его первый настоящий бой за империю, который суждено было проиграть…

В просторном кабинете двое совершенно не похожих друг на друга людей склонились над картой. Она уже была потертой от частого использования, пестрела от всевозможных рисованных флажков, стрелок, маршрутов передвижения войск и тому подобных вещей.

Однако двое офицеров все свое внимание обратили отнюдь не на контуры местности, по которым сейчас шли победоносные отряды. На карте лежал раскрытый конверт. Рядом, скомканное, валялось и его содержимое: письмо, исписанное весьма знакомым одному из офицеров почерком.

— Николай Николаевич, что вы думаете по поводу сего образца эпистолярного жанра? — внезапно нарушил молчание один из офицеров.

Вид его был довольно-таки колоритен. Мундир с приколотым Георгием, плотно облегавший далеко не худое тело. Полные щеки, спрятавшийся в густой бороде подбородок, прищуренные глаза. Солдаты в шутку называли его «ханом»: так вполне могли выглядеть потомки Чингисхана, устроившиеся на сытой русской службе. А Николай Николаевич Юденич и не хотел этого отрицать: подобные сравнения ему льстили. Хотя бы потому, что многие Чингизиды не были лишены полководческого дара. А уж единицы из этого множества… Да, чего стоил хотя бы Железный Хромец!

Второй человек в кабинете по какой-то превратности судьбы звался тоже Николаем Николаевичем. Вот только его фамилию многие и не упоминали: и так ясно. Романов. Николаша Романов, дядя царя.

Его внешность являла собою полную противоположность Юденичу. Короткая бородка, сухощавое телосложение, седые волосы, подтянутость, сухость. Такое впечатление, будто еще минута — и он выйдет на парад командовать эскадроном гусар, невероятно жутко грассируя.

Два Николая сошлись характерами, достигнув согласия в командовании Кавказским фронтом. Может быть, именно поэтому на этом театре военных действий были достигнуты потрясающие успехи. Казалось совсем чуть-чуть, и Бунчук падет к ногам Орла…

Однако, похоже, скоро успехам мог настать конец. Только два часа назад пришло письмо из столицы, от Великого князя Кирилла. Он писал, что ожидаются беспорядки, сама династия поколеблется и нужно немедленно что-то делать…

— И, неслыханное дело, этот морячок — Флот и его офицеры не были кумирами Николая Николаевича Романова. Мягко говоря, флот Николаша не уважал. — Пишет какие-то глупости! Надо ему поменьше вина потреблять.

— Я считаю, — попытался утихомирить князя Юденич, — что надо прислушаться к голосу Кирилла Владимировича. Вы же знаете, в столице неспокойно, уже несколько раз трон мог пошатнуться. Вдруг это тот случай, когда страна стоит на пороге новой революции? В Петрограде хватает своих Робеспьеров и Дантонов. Даже вам предлагали…

— Вздор! Кирилл, скорее всего, считает все это остроумной шуткой. Мой племянник думает, будто сам может справиться и с внутренними врагами, и с внешними. Так пусть справляется. И не лезет в мою армию. Уничтожьте эти глупости бумагомара!

Николаша не привык себя сдерживать в присутствии подчиненных, как не привык и смягчать, хотя бы на словах, свое отношение к неприятным личностям.

Великий князь отвернулся от скомканного листка. А вот его тезка не решился так обходиться с бумагой. Вдруг Кирилл Владимирович вовсе и не шутит, вдруг он имеет полные основания бить тревогу? Но вот предложение Великого князя, вернее, намек в случае непредвиденной ситуации прислушиваться (то есть, конечно же, подчиняться) — полнейший вздор. Никто из Николаев в этом кабинете не стал бы даже прислушиваться к этому бреду. Какой-то морской офицер, всего лишь командующий речными флотилиями и Гвардейским экипажем, будет отдавать приказы целому фронту? Бессмыслица.

Юденич сжал потрепанное письмо в кулаке. И продолжил с Великим князем обсуждение планов наступления на Месопотамию. Жаль, что Сизов не имел возможности дочитать до конца список лиц, которые подозревались в участии или сочувствии к масонским ложам Вырубовой. Тогда бы он, наверное, сопоставил два факта. Первый: то, что Николая Николаевича в свое время назначили Главковерхом по настоятельным «просьбам» французского правительства, которые более походили на требования или даже приказы. И второй факт: то, что французское правительство того времени будут потом называть «масонским филиалом»… А еще то, что Николашу уже давно прочили в диктаторы-сменщики «слабого» Николая Второго…

А Кирилл вглядывался из окна поезда в русские просторы, вполголоса напевал одну песню… В душе Сизова-Романова боролось чувство обреченности, осознание всей грандиозности задачи и желание драться до конца. Но обязательно — до победного конца…

Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает! Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает! Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает! Все вымпелы вьются и цепи гремят, Наверх якоря подымают! Готовятся к бою орудия в ряд, На солнце зловеще сверкают! Готовятся к бою орудия в ряд, На солнце зловеще сверкают! От пристани нашей мы в битву уйдем Навстречу грозящей нам смерти! За Родину в море открытом умрем, Где ждут желтолицые черти! За Родину в море открытом умрем, Где ждут желтолицые черти! Прощайте, товарищи, с богом, ура! Кипящее море под нами! Не думали, братцы, мы с вами вчера, Что нынче уснем под волнами! Не думали, братцы, мы с вами вчера, Что нынче уснем под волнами!

ГЛАВА 3

Поезд пришел в Могилев с заметным опозданием, что все-таки было в новинку для того времени. До войны по поездам сверяли часы, а сейчас…

— А нынче неспокойно. Работать никто не хочет. Всем бы только руки нагреть да хлебнуть «беленькой», — долетели до слуха Великого князя обрывки разговора ожидавших поезд разночинцев.

Кирилл Владимирович, однако, был только рад опозданию: благодаря ему нашлось время для обдумывания предстоящих действий.

Как всегда в подобных случаях, очень помогали бумага и чернила. Несколько минут — и уже появлялись первые заметки, упорядоченные в несколько пунктов. Часть сознания Сизова, правда, плохо представляла, как вообще можно писать жутко неудобной позолоченной перьевой ручкой — она оказалась слишком тяжелой и скользкой. Однако Великий князь, несмотря ни на что, прекрасно справлялся, совершенно не замечая тяжести металла.

— Так-с, — пробубнил себе под нос Кирилл Владимирович, бросая взгляд на проделанный труд.

Пять листов, исписанные более или менее ровным почерком Великого князя, слов, принадлежавших лишь сознанию Сизова.

Сперва шло несколько строк, озаглавленных простым и коротким словом: «Возможная цель». Она была ясна: предотвращение гражданской войны в том масштабе, в котором она случилась в истории. Или только предстоит ей случиться? Кирилл отмахнулся от этих мыслей, стараясь не заострять на них внимания. А то и до сумасшедшего дома недолго. Причем сойдет с ума не только Великий князь, но и сам Сизов.

Далее шла «желаемая цель»: не дать бунту разрастись в Февральскую революцию. С этим было посложнее…

За целями следовал пункт, обозначенный как «пути к достижению». Здесь лист делился неровной линией на две части. Слева — «долгий, кровавый, ненадежный». Справа — «быстрый, малой кровью, фантастический».

Больше всего текста Кирилл Владимирович уделил «долгому» пути, более продуманному: несколько лет как-никак не раз появлялись всевозможные мысли «А что, если бы…». Когда же на горизонте замаячила возможность исполнения сокровенных желаний, то с достойным Сизифа рвением Сизов взялся за составление четкого и ясного плана действий.

Сначала следовало заручиться поддержкой наиболее влиятельных, авторитетных и важных лиц. И в первую очередь тех, кто хотя бы с сотой долей вероятности захотел бы встать на сторону Кирилла. Таких, по мыслям Сизова, было не так чтобы много, и большинство из этих людей уже были оповещены Великим князем.

Александр Васильевич Колчак. Контр-адмирал, командующий Черноморским флотом — пока что. На него можно было полагаться, если дать понять: победа зависит от определенных действий, которые указал Кирилл в письме. Колчак, которого Бунин некогда сравнил с библейским Авелем, вполне способен вытерпеть многочисленные лишения, поднять матросов и морских офицеров и повести за собой. К тому же обладает кристально чистой репутацией и немалым авторитетом. Не зря, по некоторым слухам, его прочил в министры своего правительства Лавр Георгиевич Корнилов. Точнее, будет прочить. Хотя, если Кириллу повезет, то этого не понадобится совершенно…

К Лавру Георгиевичу Кирилл подумывал обратиться, но практически сразу же отмел эту мысль: не подойдет. Пускай генерала можно считать монархистом, но — честолюбив, ярый противник правящей семьи, сам захочет занять не последние должности в стране в случае чего. Но в бытность свою начальником охраны семьи уже отрекшегося царя отказался отдавать Александру Федоровну с детьми в руки уполномоченных Петроградского Совета. Да и сама Аликс была очень рада, что именно Корнилов, вокруг которого не потух еще ореол храбреца, сбежавшего из австрийского плена, будет охранять царственных пленников.

Сизов-Романов рассмеялся, подловив себя на мысли, что забывается, в каком времени находится. Корнилову только предстоит защищать семью Николая II от нападок Петроградского Совета.

Карл Густав Маннергейм. Кавалер всех орденов империи, скучающий по столице, ставшей ему родным городом. Хочет, чтобы все было «по высшему разряду», со всей возможной точностью и тому подобное. Чем-то походит на английского лорда. К тому же в свое время предложит Юденичу помощь в наступлении на Петроград. Но с такими условиями, что, кроме отказа, Николай Николаевич даже не помыслит что-либо ответить. Барону тоже пошло письмо.

Антон Иванович Деникин. Сторонник коренных преобразований, но вроде бы за монархию. Правда, конституционную. В Гражданскую будет находиться в натянутых отношениях с Романовыми, не пустив кое-кого из них на Юг. Но на Деникина вполне можно полагаться, если пообещать проведение реформ и улучшение жизни офицеров. И указать на то, что будет твориться после падения монархии. В общем-то, уже сделано. Да и сам Антон Иванович в своих воспоминаниях признается, что лучшим выходом в мартовские дни оказалось бы регентство, а не правление Временного правительства.

Юденич и Николай Николаевич Романов. Им Кирилл Владимирович отправил письмо скорее из глупой надежды. Вряд ли они даже прочтут его послание, а тем более — обратят малейшее внимание на его слова. Не любит Николаша морских офицеров, очень даже не любит. Флот и его офицеры — что-то вроде второго сорта для бывшего Верховного главнокомандующего.

Также Кирилл намеревался обратиться к Алексею Щастному. Единственный человек, которому на Балтике мог довериться Кирилл. Именно Алексей Михайлович пытался спасти Балтийский флот от уничтожения врагом в восемнадцатом году. Спас — а потом его уничтожили уже свои, новые власти России. И флот, и самого Щастного. Последнего расстреляли по обвинению в измене…

Всех этих людей Кирилл хотел задействовать в большой и невероятно рискованной игре. Кирилл не зря решил найти таких разных людей, дополняющих друг друга. Авторитет, военное дарование, обаяние, педантичность, исполнительность, верность Родине — или хотя бы царскому дому. Но сперва этих людей нужно убедить в необходимости участия армии и флота в грядущих событиях.

Едва начнется последняя неделя царской России, то есть настанут революционные события, Великий князь изъявит свою поддержку Временному правительству. Как именно — уже придумано. Потом добьется некоторых постов, уступок, и…

Что будет после этого, Кирилл не хотел раскрывать даже бумаге. Мало ли! Но надежда на то, что даже Временному правительству, показавшему себя с самой худшей стороны в известной Кириллу истории, не удастся получить власть, еще теплилась в сердце Сизова-Романова.

Однако был еще и второй план: быстрый и фантастический. Он состоял в убеждении Николая II немедленно начать преобразования в стране. Удалить неугодных народу министров, согласиться на создание «правительства доверия». И конечно же, предотвратить выступления в двадцатых числах февраля петроградских рабочих и солдат запасных батальонов. Этого можно добиться, запретив «плановую» манифестацию профсоюзов, намеченную как раз на Всемирный женский день. Правда, такой план тоже весьма рискован: вдруг запрет станет сигналом к революции? И полыхнет сильнее, чем после Кровавого воскресенья?

Народ и так устал от множества проблем, от войны, от бессилия правительства. Люди раздражены императрицей, считают ее немецкой шпионкой. Без оснований или нет — тоже не все так ясно для Сизова. Маленький, едва тлеющий уголек, поднесенный к куче тряпья слухов и волнений — и загорится гигантский костер, который уже не потушишь, не пролив океаны крови. А Кирилл не хотел этого, он и решил все-таки взяться за дело изменения будущего, дабы предотвратить гибель миллионов людей…

Сизов-Романов сомневался, что Николай II прислушается к словам Великого князя. Скорее всего, просто отнесется как к очередному глупому слуху из столицы. Но попробовать все равно было надо. Хотя бы ради успокоения собственной души…

Только проводник, робко постучавшийся в купе, оторвал Кирилла от тягостных раздумий. Длинные-предлинные светлые усы навевали мысли о швейцаре, готовом вот-вот произнести: «Извольте-с пожаловать, барин».

Однако проводник более ничем не походил на подобострастного встречающего вас у дверей гостиницы работника. Даже легкий поклон и обращение «ваше высочество», скорее всего, исполнены были из одного чувства долга. Проводник повидал великое множество самых разных людей, постоянно приезжавших в Могилев, в Ставку, к царю, что привычен был и к князьям, и к послам, и к адмиралам.

— Скоро в Могилев приезжаем, ваше сиятельство.

— Благодарю, любезный, — кивнул Кирилл, откладывая в сторону перьевую ручку и вставая с места. Купе показалось невыносимо душным и мертвым…

А через каких-то полчаса — морозец, белый снег, люди, снующие на перроне. Кирилла Владимировича встречал автомобиль, присланный губернатором (в его доме как раз и жил царь), извещенным заранее о приезде высокопоставленного гостя. Сизов-Романов не думал, что ему будут рады в Ставке: только недавно между его семьей и царской наладились пусть и не теплые, но как минимум не враждебные отношения. Все дело было в не получившей одобрения императрицы свадьбе Кирилла и Даки. Аликс мстила за то, что жена Великого князя до того разошлась с родственником императрицы…

Кирилл по достоинству оценил автомобиль: вместительный, удобный. Однако скорость на таком не разовьешь, но на поворотах благодаря этому не будет заносить. Словом, машина для тех, кто привык к надежности и комфорту. Кириллу такие авто были не совсем по душе: Великий князь любил скорость. Ветер в лицо, свист в ушах, пальцы в кожаных перчатках обнимают руль, словно возлюбленную Даки. Скорость дарила свободу, такого упоительного чувства нельзя испытать нигде и никогда, кроме гонки наперегонки с ветром. Разве, может быть, в море, но после гибели «Петропавловска» Кирилл заработал легкий страх перед открытым морем. При виде пусть и родной, но ничем не ограниченной стихии слышались крики людей, скрежет металла, взрывы и плеск воды, в которой нашли свою могилу столько людей.

Сравнительно быстро прибыли к губернаторскому дому. По соседству располагалась городская управа, в которой находился штаб. Приземистые дома, от которых веяло чем-то глубоко русским, как любил выражаться Ники. В отличие от их гостей, как добавлял затем.

Беспрестанно в Ставку прибывали самые разные гости, в основном офицеры, представители Думы и иностранцы: в Могилеве располагалось представительство стран Антанты. Где-то тут был и генерал Жанен, этот седой француз с черными усами, напоминавший Кириллу (во всяком случае, на фотографиях) скорее жителя Кавказа или Средней Азии, нежели ветреного Парижа. Именно этот француз предаст Колчака, когда власть в Иркутске сперва возьмут левые эсеры, а затем безропотно передадут большевикам. Прекрасно говоривший по-русски, он найдет общий язык с партизанами и дружинниками…

Кирилл Владимирович подоспел как раз к завтраку. На нем собиралось обычно человек тридцать, решались некоторые вопросы, император выслушивал просьбы присутствующих. Затем — «серкл». Николай II после завтрака, когда гости выходили в гостиную, ходил между собравшимися, курил, заговаривал то с тем, то с другим.

Сизов-Романов поспешил в дом. Несколько гвардейцев провели его к императору в кабинет. Завтрак вскоре должен был начаться, и у Николая оставалось некоторое время для приватной беседы.

Император сильно изменился (эта мысль принадлежала Кириллу Романову). Со времени принятия на себя звания Верховного главнокомандующего заметно похудел, состарился, осунулся. Стал нервным, чего за ним раньше не замечали. Эспаньолка поредела, в глазах появилась усталость, руки не находили себе места.

Ники коротко кивнул, увидев входящего в кабинет Кирилла, подошел поближе. Великий князь и последний император встретились посередине комнаты. Молчание затянулось. Ники решил его нарушить: глубоко вздохнул, улыбнулся уголками рта, отчего эспаньолка задрожала.

Все-таки не зря Ники считали одним из самых тактичных и предупредительных людей. Даже усталость, не самые теплые чувства к Кириллу и неожиданность просьбы Великого князя не убили чувства такта. Во всяком случае, именно такое впечатление создавалось при взгляде на императора. А что было у него внутри, что он думал — этого узнать никогда нельзя было.

— Как поживает Даки? Все ли в порядке у детей? — мягко улыбался император.