За Русь святую!

— Божьей милостью все в порядке. Скучают, — конечно, по тебе, Ники. Ты не так часто появляешься в столице, среди твоих верных подданных. — Кирилл начал поворачивать разговор в нужное русло.

— К сожалению, для блага страны я нужен здесь. Ты даже не можешь представить, как сложно хоть что-то путное сделать. Лишь немногие осознают, что же тут происходит. Еще немного, и мы одержим победу. Россия покажет всему миру, чего она стоит.

— Ники, армия — это не вся держава. Знаешь, что сейчас происходит в столице? Да, министры не всегда пишут о настоящем положении дел, но неужели никто…

— И ты тоже пришел рассказывать всяческие глупости о состоянии дел в Петербурге? Про очередную возможность голодного бунта? Хабалов и другие справятся с любым мятежом. Сил у них хватит. Я сделал все возможное, дабы обезопасить покой столицы.

— Каких сил? Там же запасные… — Кирилл уже начинал нервничать. Сизов не ожидал, что царь настолько сильно не хочет взглянуть в глаза правде. — …Батальоны. Пойманные дезертиры, инвалиды. Никто из них не станет защищать династию. Страна рухнет, когда в Петрограде народ начнет строить баррикады. Да что там народ! Гарнизон не станет стрелять по своим соотечественникам. И тогда начнется новая революция. Она разрушит все: и монархию, и надежды на победу, и саму страну. Мы просто не выстоим, ничего не предпринимая.

— Бог даст — выстоим, — произнес полным душевного напряжения голосом Николай II.

Он и вправду оказался страшным фаталистом. И это император? Император был бы хорошим семьянином. Но судьба сделала его властителем огромной страны. А для этой роли Ники не подходил. Именно так думал Кирилл, чувствуя, что думал встретить человека, а ударился лбом о каменную стену.

— Нас ждут, Кирилл. Ты останешься с нами на завтрак? Или ты приехал только для того, чтобы, — Ники на мгновение задумался, — чтобы сказать то, что только что сказал?

— Да, Ники, — Сизов-Романов вздохнул. — У меня больше нет поводов здесь задерживаться.

Последняя надежда убедить Николая II погибла, погребенная под царским фатализмом и верой в то, что народ не пойдет в ближайшее же время против власти. Как же он ошибался…

— Хорошо, — Николай II кивнул как будто самому себе и своим мыслям. — Передай Даки и детям мои наилучшие пожелания.

— Всенепременно, Ники. Я буду молить бога, чтобы он защитил тебя и всю нашу страну.

— Благодарю, — Ники кивнул. — Бог не оставит нас.

Эта странная аудиенция наконец-то закончилась. Надежда на спасение страны без использования хитрости, двуличия и даже предательств погибла. Оставалось теперь сыграть в игру «глупенький Великий князь и умнейшие прогрессисты».

Кирилл отправился назад, в Петроград, на поклон к будущим членам Временного правительства. «Избранные революцией», только они смогут дать необходимое для исполнения плана Кирилла. Иначе — никак..

— Кирилл Владимирович, могу ли я с вами поговорить? — У самого выхода Великого князя настиг флигель-адъютант Воейков.

Обычно именно он составлял компанию Николаю при игре в домино, которую император невероятно любил, может, не меньше, чем фотографирование и охоту на уток. Воейков был приятен императору тем, что практически не лез в разговоры о политике и не задавал вопросов, ее касавшихся. Хотя нередко мог так крепко выразить свои мысли о состоянии дел, что многие дамы жутко краснели.

— Да, конечно. — Кирилл остановился. Мысли в его голове метались, словно взбесившиеся львы по вольеру. Зачем он понадобился флигель-адъютанту? — Вас послал догнать меня император?

— Боюсь, что нет. — Воейков слегка замялся. — Давайте выйдем на свежий воздух, там и поговорим.

И как только этот храбрец не боялся в своем тонком мундире простыть на улице? Ну что ж, не Кириллу же говорить адъютанту о здоровье.

Снег захрустел под сапогами. Ветер, закружив маленькие снежинки, рванулся навстречу Великому князю и Воейкову. Однако флигель-адъютант даже не поморщился от холода. Похоже, что Воейков полностью погрузился в свои мысли и раздумья насчет предстоящего разговора, не замечая ничего вокруг.

— О чем же вы хотели поговорить? — Кирилл спросил, когда от дома губернатора их отделяло шагов пятнадцать или двадцать.

— Кирилл Владимирович, вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством. — Воейков замялся, однако не опустил глаз при взгляде Романова-Сизова. — Да, мне выдалась возможность услышать ваш разговор с самодержцем. Так вот, вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством. У вас есть какие-либо доказательства того, что в столице затевается революция? Кроме, естественно, разглагольствований министров.

— Более чем, более чем. — Кирилл сделал многозначительную паузу. — Не только доказательства, но и полнейшая уверенность, что не далее как в конце месяца разразится настоящая буря в Петрограде. Я совершенно не сомневаюсь, что она, если ничего не предпринять, сметет сегодняшний режим. И нас вместе с ним. Всех нас. Вы понимаете? Но Николай не захотел меня слушать. Теперь мне придется самому предпринять все возможное, чтобы спасти то, что еще возможно.

Воцарилось молчание. Был слышен только шум все усиливающегося ветра да гудки поезда, отправляющегося с далекой станции.

— Прошу прощения, но мне здесь больше нечего делать. Мое почтение. — Кирилл склонил голову. — Постарайтесь донести до императора, что если он ничего не предпримет, то мы все погибли.

— Я постараюсь. — Воейков кивнул и развернулся, направившись обратно к губернаторскому дому.

На флигель-адъютанта слова Великого князя произвели невероятно сильное впечатление: может, благодаря тому тону, которым говорил Кирилл. Говорил так, будто его слова уж сбываются, будто они уже давным-давно сбылись… Этим словам хотелось верить.

Кирилл услышал сквозь порывы ветра, как флигель-адъютант довольно точно выразил в нескольких непечатных словах все, что думает о нынешних временах. Сизов-Романов не мог с ним не согласиться. В горле разлилась такая горечь, что хотелось промыть его. Даже не водкой, а чистым спиртом. Забыться в пьяном угаре. Но нельзя было этого, нельзя! Нужно было идти вперед, с высоко поднятой головой, к победе! Но как идти, если чувствуешь, что руки и мысли вязнут в грязи фатализма, бессилия раскрыть императору глаза на то, что творится в стране? Он же даже не захотел выслушать Кирилла до конца! Что ж, придется идти, стараясь не поднять руки кверху и не проговорить: «Судьба, я сдаюсь. Ты победила!»

Несколько весьма крепких слов все-таки слетели с губ Сизова-Романова. Водитель авто, услышав их, с удивленным лицом воззрился на Великого князя, но мгновением позже отвернулся. Наверное, догадался, что разговор с императором оказался малоприятным.

— Поехали, только помедленней, к вокзалу. Мне больше нечего делать в этом городе.

— Хорошо, ваше высочество. — Водитель почел за благо обратиться как можно формальнее к своему пассажиру. Вдруг ему что-нибудь этакое взбредет в голову в таком состоянии? Поэтому лучше не подавать каких-нибудь поводов к., чему-нибудь, словом.

Кирилл жутко хмурился. Его брови были сведены к переносице, взгляд уперся в одну точку. В груди нарастало неприятное ощущение покалывания. Поминутно Великий князь испускал тяжкие вздохи, посильнее прижимался к сиденью автомобиля. Это был один из худших дней в его жизни. Больно, когда надежды, пусть и казавшиеся несбыточными, рушатся на твоих глазах. Так, наверное, чувствовал себя Деникин, уплывая из Крыма в эмиграцию. Или Каледин, приставляя пистолет к виску. Или Колчак, глядя в дула винтовок…

Вернувшись в Петроград, домой, Великий князь выглядел чернее грозовой тучи в первый майский день. Даки постоянно спрашивала, что же произошло, однако Кирилл не хотел и не мог ответить. Во всяком случае, не в этот день. Как сказать любимой: «Дорогая Даки, все дело в том, что император, уповая на волю господа бога, не решился остановить гибель страны»? К тому же так и подмывало добавить пару далеко не ласковых слов.

Но где-то к утру нового дня тучи начали расходиться: Кирилл снова взял себя в руки. И решил, что пора приступать к исполнению второго плана. Долгого, кровавого, но верного. Сперва — уже ставшее привычным письмо. На этот раз ему предстояло идти не так долго: в Балтийский флот к Алексею Михайловичу Щастному. В тот момент он был всего лишь командиром эскадренного миноносца «Пограничник»… Все-таки… Как же жаль, что его расстреляли в известной Сизову истории… За измену…. Интересно только, в чем же была измена? В спасении достояния уже Советской республики? Или в том, что врагу не сдался? Или в том, что просто офицер? Может, измена в том, что он настоящий сын России? Для делателей мировой революции это было преступлением… Но это уже совсем другая история. К тому же у Кирилла было такое состояние, что лишнее воспоминание о подлостях, совершенных в истории, могло стать опасным. Вдруг бы и правда такими темпами потянуло к водке? Или к такому прохладному, такому спокойному «товарищу маузеру»?

Нет, шальные мысли прочь! Нельзя предаваться унынию, когда такое дело предстоит. У Сизова иногда опускались руки, когда цель, до исполнения которой всего мгновение назад было рукой подать, становилась недосягаемой. Особенно депрессии обострялись от чувства того, что приходилось скрывать свои убеждения, везде и всюду.

Кирилл встряхнул головой, прогоняя совершенно лишние в такие моменты думы. Предстояло решить весьма важную проблему: как дать понять Львову и другим министрам еще не существующего Временного правительства, что Великий князь полностью поддерживает их политику?

Только будущий министр-председатель, похоже, мог помочь Сизову-Романову воплотить его планы в жизнь. Рискованно, конечно, было искать его помощи. Кирилл сомневался, что после Февральской революции даже самое страстное желание помочь Прогрессивному блоку и Временному комитету Думы[7] позволит члену рухнувшего царского дома занять мало-мальски серьезное положение в правительстве. Разве что придется действовать подлостью и двуличием. Что ж, Сизов вполне на это готов…

Николай II самозабвенно играл в домино. Он не обращал внимания на окружающий мир. Разве только изредка поглядывал на вздыхающего, сидящего в кресле Воейкова.

— Ваше Императорское Величество, разрешите обратиться! — внезапно перешел на воинское обращение флигель-адъютант.

Император очень удивился, перевел взгляд на Воейкова, вздохнул и одобрительно кивнул. Похоже, вскоре самодержцу предстояло услышать нечто о политике. И скорее всего, в не самых красивых выражениях. Скорее, красноречивых.

— Я считаю, что Великий князь говорил, пускай и не во всем, очень умные вещи…

— Не продолжай. Я знаю, что Кирилл был прав. Однако не могу я пойти сейчас на какие-либо страшные шаги. Французское правительство давно требует конституционных преобразований как плату за наши долги. Думцы говорят о «правительстве доверия». Народ имеет некоторые проблемы с продовольствием. Я понимаю, что слишком опасно ничего не менять сейчас. Но война… Я не могу поступить так, как предлагает Кирилл, имея даже тень сомнения в полном спокойствии народа в ответ на мои действия. Армия поднимется, начнет роптать. И это при угрозе ежедневного нападения врага. Бог даст, справимся, переживем зиму. А там уже и война закончится. Можно будет заняться внутренними врагами, как говорит Аликс…

— Эх, Ваше Императорское Величество. — Воейков тяжело вздохнул и уставился в пол. Щеки его покраснели, однако он не решился сказать те слова, что пришли ему на ум. Великий князь правильно сказал: страна катится в пропасть…

Волнения души Воейкова были созвучны песне, которую много позже будут петь перед боем офицеры-марковцы…

Смело вперед, за отчизну святую, Дружно, как братья, пойдем! Страху не знаем мы И удалую песню в бою запоем. Песню о там, как бойцы-генералы, Марков, Дроздовский герой, С песнями нам умирать завещали И поклялись головой. Пусть знает враг, что бойцы-генералы В наших сердцах все живут! И что опять, как и прежде бывало, К победам нас поведут![8]

ГЛАВА 4

В прихожей жалось несколько рабочих. Они неуверенно мяли в руках кепки. Отчего кепки в студеную пору? А вы пробовали купить теплую шапку на меху, когда денег на хлеб не всегда хватает? Когда ваши жены доходят до такой крайности, как желание взять штурмом булочные? Когда дети жалобно просят: «Папка, а хлебушка сегодня не будет?»

Вот несколько причин из тех, что привели этих людей в прихожую присяжного поверенного, депутата Четвертой Государственной Думы Александра Федоровича Керенского. Они надеялись испросить совета у этого заслужившего доверие работного люда человека, спросить, как жить-то дальше, где помощи искать и когда…

Жена хозяина квартиры встречала гостей, пока Александр Федорович одевался сообразно случаю. Керенский знал, что недавние мужики, крестьяне, легче воспримут аккуратного барина, нежели далекого от мужика интеллигента. А что составляет образ барина? Конечно же, лоск и аккуратность. Эти качества придавали хозяину квартиры извечный френч и короткая, бережно уложенная шевелюра.

— Товарищи, проходите, что же вы стоите, как на приеме у городничего, — раздался голос Керенского, вышедшего в прихожую. Он мягко улыбался гостям, делая жесты руками, призывавшие рабочих пройти в глубь квартиры.

— Благодарствуем, — поклонился один из рабочих, постарше. Видимо, именно ему двое остальных предоставили право говорить от своего лица.

Гости прошли в гостиную, сели за широкий круглый стол. Жена Керенского, недурная собой, но несколько застенчивая, удалилась на кухню дать указания кухарке приготовить что-нибудь для гостей.

— Как нынче вам живется? Сильно прижимают на заводе? Как семьи? — Александр Федорович проявлял самое искреннее участие. Или, как минимум, хотел показать, что проявляет.

— Кось на сикось, Александр Федорович. — Старший хотел показать уважение к Керенскому, обращаясь по имени-отчеству. Язык не поворачивался по-другому обратиться к такому уважаемому в рабочей среде человеку. — Хлеба недостает, денег почти нету. Детишки кушать просят. А что делать, если самому впору живот пояском перетягивать? Жены каждый вечер спрашивают, когда деньги-то уплотят. Нелегко живется, Александр Федорович. Вот нас тут с дружками с Путиловского-то завода отправили, делегатами.

Старший немного замялся, подбирая слова. Керенский внимательно смотрел на рабочего. Короткая черная бородка, в которой уже стало заметным серебро седины. Обветренное лицо, карие глаза, очень много повидавшие в этом мире, изредка дрожавшие руки, сухие пальцы, на которых кожа висела папиросной бумагой. Темные пятна залегли под глазами. Видно было, что человек очень сильно уставал в последнее время.

— Мы тут думаем, как жить-то дальше так? Устали мы, Александр Федорович, да оголодали, пообмерзли. Не можем мы больше, мочи уж нашей нету. Знаем, что нужна работа народу-то православному. Немчина так и ждет, когда бы кукиш показать. Ребятушки в окопах и землянках маются, мерзнут. Не лучше им, чем нам, а хуже даже. И вот порешили спросить совета у такого человека, как ты, Александр Федорович. Рассуди: устраивать ли нам сейчас стачку-то али пообождать? Потерпеть до тепла, авось полегче станет? Что скажешь, Александр Федорович?

Керенский внутренне был готов к подобному вопросу, потому и ответ пришел незамедлительно. Уверенный, красивый, тот, что так нравится простому мужику, уставшему от голода да непосильного труда.

— Недолго еще осталось, товарищи, недолго! Надо трудиться на благо народа и страны, на благо таких же простых людей, как и вы. Когда враг вот-вот снова пойдет на наших братьев и сыновей, когда готовится, — Керенский входил в раж, — борьба с немцами, когда враг еще не побежден, надо трудиться на благо нашей родной страны, нашего отечества, ради народа, ради победы.

Взгляд трудовика устремился вверх. Керенский поднялся на стул: он мог произносить речи только с возвышения, иначе «слова не шли». Александр Федорович, не делая никаких пауз, изменил тон своей речи, теперь он стал не пафосно-возвышенным, но яростным, взывавшим к сердцам рабочих:

— Но и не надо забывать о своих правах, о своем благе, о голодающих детях и женах, о самих себе. Надо заявить правительству и царю, находящимся во власти темных сил, — Керенский сделал ударение на последних трех словах, — что рабочий народ не намерен более терпеть такого к себе обращения. Надо заявить, что дальше нельзя жить так, как жили раньше.

Керенский говорил еще очень долго. Он упивался возможностью напрямую говорить с «народом», вещать, быть властелином их дум, объектом надежд и чаяний. Да, лидер фракции трудовиков Четвертой Государственной Думы находился в своей любимой стихии. Может, именно из-за своей любви к вниманию других он когда-то перевелся с филологического факультета на юридический, открывавший дорогу «к массам»?

Да и вообще, судьба Александра Федоровича Керенского была весьма неординарной. Родился он в Симбирске, городе, который дал России сразу трех одиозных лидеров революционной эпохи. Первый — Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи. Сам Александр Федорович Керенский, сын директора мужской гимназии и средней школы для девочек, и, наконец, Владимир Ильич Ульянов, сын потомственного дворянина, директора симбирского департамента народных училищ.

Правда, с Ульяновыми у Керенского были связаны не лучшие воспоминания. Александр Ильич Ульянов, брат будущего лидера большевиков, оказался замешан в заговоре против императора, арестован и приговорен к повешению. А маленькому Александру Федоровичу каждый вечер чудилось, что скоро к их дому подъедет карета с опущенными зелеными шторками: после раскрытия заговора по Симбирску прокатилась волна арестов, которые обычно проходили ночью.

В юности Александр Федорович часто прислушивался к разговорам взрослых, обсуждал с отцом литературу и историю — и желал стать актером или музыкантом. Проучившись в Ташкенте, далеком от европейской части России, получил некоторый «заряд вольнодумства». Как он сам позже говорил, именно в Ташкенте получил возможность непредвзято смотреть на окружающую обстановку, происходящие события и быстро избавился от веры в благодетельного царя.

А летом тысяча восемьсот девяносто девятого года Керенский отправился в Санкт-Петербург изучать классическую филологию, историю и юриспруденцию. Многое произошло после этого. Но самой главной датой в жизни Керенского, присяжного поверенного, было избрание по списку трудовиков в Думу в тысяча девятьсот двенадцатом году. А еще — приглашение в масонскую ложу примерно в то же время…

Однако еще в студенческие годы Александр Федорович был не чужд политической жизни. Он принимал участие в распространении листовок и прокламаций Союза освобождения. Это была организация, подпольно возникшая вокруг еженедельного журнала «Освобождение». Руководили Союзом, кроме многочисленных земских деятелей, еще и представители либеральной и социалистической городской интеллигенции. Например, на собраниях этой организации блистали князья Шаховский и Долгорукий, Петрункевич, Родичев. А потом Союз освобождения влился в партию кадетов, созданную после октября тысяча девятьсот пятого года.

С тем временем у Керенского было связано еще одно воспоминание, кроме участия в работе Союза освобождения, — Кровавое воскресенье.

Людские массы с портретами царя, иконами, гимнами двигались вдоль всего Невского проспекта, направляясь из рабочих районов. Во главе процессии шел поп Гапон, имевший практически необъяснимое влияние на толпу. Шествие текло неспешно, и Керенский вместе с ним, по Невскому, начиная с Литейного. На улицах собрались толпы людей: все хотели увидеть собственными глазами происходящее, посмотреть, что из этого выйдет. Однако ничего путного не вышло, лишь кровь, обагрившая улицы…

Едва Керенский дошел до Александровского сада, на противоположной стороне которого располагался Зимний дворец, как послышались звуки трубы, просигналившие боевую готовность для кавалерии. Народ не понимал, что происходит, и остановился. Сперва со стороны Генерального штаба вылетел отряд кавалерии, раздались первые залпы. Затем открыл огонь и отряд, стоявший до того рядом с Адмиралтейством. Первые выстрелы — в воздух, затем — по людям. Несколько человек упали наземь. И вот тогда-то началась настоящая паника, ужас, страх за свою жизнь. Прохожие, в том числе и Керенский, смешавшись с толпой, побежали. Император обманул чаяния народа, желавшего просто мирно подать ему прошения. Первая русская революция получила заряд ненависти после ошибки императора…

Через некоторое время рабочие отправились по домам, неся в себе тяжкие мысли. Делегаты Путиловского завода внимательно выслушали речи и советы Керенского, поблагодарили хозяев за угощение и ушли. А в их глазах уже сверкала уверенность в том, что только шествие, только забастовка, только пикетирование помогут изменить «непорядок». Значит, речь была произнесена не зря.

Ближе к ночи, когда кухарка ушла в отведенную для нее комнату, Керенский вышел в переднюю встречать своих «братьев» по масонской ложе. Имен он не любил даже вспоминать, так сильно над ним довлела клятва сохранения тайны. Это был один из немногих церемониалов, сохраненных в новых масонских ложах. Их стали создавать не так давно, обновленными: никаких старинных обрядов, помпезности, оккультизма и мистики. Только желание изменить страну к лучшему. И это желание скоро могло исполниться.

Совет масонских лож старался вербовать в свои ряды как можно больше людей, связанных с политикой. Многие деятели лишь подозревались в участии в собраниях, о причастии к ложам других было доподлинно известно. Полиция, однако, скорее всего не знала об их существовании: она гонялась за теми ложами, которые во главу угла поставили мистицизм и обряды. А если точнее, то глупости и красивости. Не более. Настоящего дела «мистики» не делали. Хотя и были связаны с зарубежными ложами, в отличие от «новых», которые связи с заграницей особо не поддерживали.

Сегодняшнее собрание было особенным. В нем, кроме пятерки членов ложи, участвовал и приглашенный гость. Причем один из весьма влиятельных людей в либеральных кругах, давно уже связанный с масонами. Однако этот человек почему-то побаивался этой организации, не желал вступать в нее. Правда, отношение этого человека к лидерам лож было своеобразным, каким-то заискивающим, подобострастным. Многим это претило, однако Керенскому, похоже, нравилось. Ах да, разве не было еще сказано, что Александр Федорович входил в число лидеров лож и даже был секретарем их Совета? Жаль…

«Братья» приходили порознь, коротко приветствуя хозяина квартиры, проходя в гостиную и занимая свои места за столом в строгом порядке. Наверное, в определенных кругах возник бы настоящий фурор, распространись информация о членстве данных «персонажей» в ложах.

Последним пришел тот самый специально приглашенный гость. Раздался стук в дверь: звонком он решил не пользоваться. Керенский открыл дверь. На пороге возник сжимавший извечную широкополую шляпу, в наброшенном на плечи коричневом плаще человек. Мороз, похоже, его совершенно не путал: к жуткому холоду он привык еще в детстве в Сибири. Маленький кожаный портфель в левой руке. Короткая эспаньолка, давно не видевшая должного ухода. В движениях гостя была заметна некоторая нервозность.

— Георгий Евгеньевич, вас только и ждут. — Керенский старался подбодрить князя Львова. — Специально не начинали.

— Я невероятно польщен, Александр Федорович, — через силу улыбнулся князь. — Надеюсь, ожидание меня не доставило вам особых хлопот?

— Нет, совершенно нет! — Керенский заулыбался. — Пройдемте, сегодня очень важное заседание.

— Только после вас, Александр Федорович. — Князь Львов чувствовал себя немного неловко в присутствии лидера масонской ложи.

В комнате началось оживление, едва вошел Львов. Он коротко кивал в ответ на приветствия, занимая отведенное ему место за столом. Почти незаметно для стороннего наблюдателя его правая рука сжалась в кулак, а затем снова разжалась.

— Господа, надеюсь, вам не следует вновь напоминать, что все, о чем мы будем здесь говорить, не должно слететь с ваших уст даже на допросе, под пытками, не то что на исповеди? — Это было чем-то вроде одной из немногих традиций, установившихся в ложе.

— Конечно же, нет, — ответил за всех остальных какой-то статный господин. Ему очень бы пошел полицейский мундир, многие могли бы сказать. И не без оснований…

— Замечательно. Братья и сестры, именно сегодня я окончательно понял, что перед нами открылся путь, который приведет нас к давней великой цели. Старый, прогнивший режим может рухнуть в любую секунду, его надо только ткнуть, как гнилую доску, и гниль рассыплется. Это сделать достаточно легко: стоит лишь только вывести народ на улицу, дать понять, что он в силах покончить с тормозом развития нашей страны, глупостью, сумасшествием и тиранией дураков!

Вне всяких сомнений, говоря о дураках, Керенский намекал на Протопопова, своего земляка. Как позже вспоминал Александр Федорович, изначально последний министр внутренних дел царского правительства производил на него впечатление воспитанного, элегантного, умного человека. Но затем…

В середине сентября тысяча девятьсот шестнадцатого года неожиданно для многих придворных и думцев царь назначил товарища председателя Думы Александра Дмитриевича Протопопова министром внутренних дел. Протопопов славился своим богатством и крупным земельным владением, некоторое время являлся предводителем дворянства Симбирской губернии. Однако никто не мог понять, почему именно Александр Дмитриевич назначен на столь ответственный пост министра внутренних дел? Да и в его умственном здоровье очень многие сомневались…

Керенский посетил Протопопова практически сразу после назначения министром. Александр Дмитриевич встретил своего земляка облаченным в жандармский мундир. Форма невероятно ему шла, делала его весьма импозантным и эффектным, но никто не мог понять, зачем же Протопопов ее надел.

Затем Керенский обратил внимание на письменный стол, а точнее, его левый угол. Там, в рамке, находилась репродукция картины Гвидо, на которой автор запечатлел лицо Христа. Если смотреть издалека на изображение, то глаза казались закрытыми, если подойти ближе — можно было явственно понять, что веки подняты.

Протопопов бросил взгляд на Керенского, улыбнулся и отметил:

— Я вижу, вы удивлены, не правда ли? Вы так пристально рассматривали Его. Я никогда не расстаюсь с Ним, и, когда нужно принять какое-то решение, Он указывает мне правильный путь.

Этот разговор и то, что, как чувствовал лидер фракции трудовиков, происходило, Керенский назвал странным и необъяснимым. Протопопов говорил что-то еще, однако Александр Федорович совершенно его не слушал. Он был ошеломлен, думал, сумасшедший ли новоиспеченный министр внутренних дел или просто притворяется, желая поиграть с Керенским.

Министр все излагал и излагал планы спасения России и сплочения ее народа, однако Александр Федорович более не обращал на его слова особого внимания. Откланявшись, перебив Протопопова на середине фразы, стремглав помчался в Таврический дворец, в кабинет Родзянко. Там как раз собралось несколько депутатов Думы.

— Да он сумасшедший, господа! — почти что кричал Керенский, вбегая в кабинет.

— Кто сумасшедший? — переспросил Родзянко, опешивший от такого своеобразного начала разговора.

И Керенский пересказал все, чему был свидетелем в кабинете нового министра внутренних дел. Едва Александр Федорович дошел до описания жандармского мундира Протопопова, представителя трудовиков перебил Родзянко.

— Александр Федорович, можете не продолжать! — рассмеялся Родзянко. — Он в Думе в таком виде уже появлялся, точь-в-точь, как вы и описали!

А еще председатель Думы поведал историю назначения Протопопова на место министра. Летом тысяча девятьсот шестнадцатого в Париж, Рим и Лондон совершила поездку парламентская депутация некоторых членов Государственного совета и Думы. Целью, конечно же, было упрочение связей и сближение с союзниками. Протопопова назначили главой делегации, и со своей ролью он справился блестяще.

На обратном пути делегация остановилась на несколько дней в Стокгольме. И там будущий министр внутренних дел встретился с советником германского посольства, банкиром Варбургом. А тот, в свою очередь, являлся другом посла Германии в Швеции Люциуса, занимавшегося вопросами пораженческой пропаганды, и заведовал разведывательной работой в России. После известия об этой встрече в России и Думе поднялась огромная буря возмущения. Это дело навсегда омрачило репутацию Протопопова, хотя тот и старался доказать, что провел встречу далеко не по своей инициативе. Никто ему не верил. И все указывали на императора как на автора этой идеи…