За Русь святую!

Вот, вот они снова пришли!..

* * *

Тихоня Духонин. Тонкие усики, тонкие черты лица, еще бы треуголку — и натуральный мушкетер беллетриста Дюма!

Сидит в каком-то вагоне… Беседует с кем-то. Бубнит под нос что-то о поступке, который должен пробудить армию от кровавого сна.

Внезапно дверь купе открылась. Показался некий хмурый и в высшей степени омерзительный тип в кожаной куртке и кепке. На плече — кобура с «маузером». К карману приколота показавшаяся сейчас до невозможности глупой красная ленточка.

Позади человека с «маузером» — несколько солдат и матросов. Вид еще более озверелый, чем у их предводителя. «Товарищ» в кожанке бросает несколько резких фраз. Духонин спокойно встает, гордо поднимает голову и шествует вперед, не обращая никакого внимания на «почетный» караул. Конвоиры, похоже, ошалели от такой наглости: расступились перед «контрой», дали дорогу…

Вагон окружен озверелой толпой. Штыки винтовок колют воздух, желая умыться кровью. Духонин с поистине дьявольским спокойствием смотрит на это, встает у самой лестнички вагона. Командир конвоиров толкает его в толпу, на штыки…

И штыки пьют теплую кровь, которую так желали. Пьют и не могут напиться…

* * *

Средних лет мужчина в мундире генерала от кавалерии сидит за письменным столом, бережно, с любовью проводя ладонью по шашке, лежащей поверх разбросанных в беспорядке документов. Виски генерала от кавалерии уже тронула седина. Но лицо еще остается моложавым, глаза не утратили ясность и резкость.

Человек снимает какой-то орден со своего мундира. Кажется, Георгий…

— Если не я, то кто? Всколыхнется православный Тихий Дон…

В его недрогнувшей руке оказался пистолет. Мгновение — и все кончено…

Закололо в левой части груди. Сердце, сердце стонет, не выдерживая. Кирилл не мог без боли терпеть эти видения. Постепенно Великий князь начал осознавать, кто были эти погибшие. Кто их убил — и кто их забыл…

Они воевали за Россию. За ту Россию, в которую верили и которую любили. Сражались до конца. И гибли, веря и зная, что иначе стране помочь нельзя…

Но что случилось с Россией, если офицеров убивают солдаты и матросы, генералы и полицейские пускают себе пули в лоб, русские дерутся с русскими, рабочие садятся за пулеметы?

Война? Нет. Хуже. Много хуже: безумие. Безумие ярости, безумие людей, которые, кроме разрушения, убийства, ограблений поездов и террора…

— Откуда я… — обратился было сам к себе Кирилл, но замолчал. Где-то в глубине сознания он знал. Знал, что было. И что будет…

Романов тяжело вздохнул. Одновременно его рука, сжимавшая до того орден, расслабилась. И поддалась хозяину. Кирилл поднялся, напрягая все силы, с дивана. Ноги снова его слушались. Хоть что-то радовало. А вот мысли… Мысли снова текли в разные стороны. И одно за другим приходили видения…

* * *

Заснеженные улицы ночного Петрограда. Дикий мороз и ветер. Вьюга. Какие-то люди, одетые во что попало, идут с винтовками наперевес в подворотню. И топчут ногами плакат «Вся власть Учредительному собранию!»… Одиннадцать человек в куртках с потертыми, латанными десятки раз рукавами, с красными ленточками на тужурках… А где-то впереди маячит тень двенадцатого…

* * *

Белый конь плывет за уходящим далеко-далеко кораблем. И тонет, не в силах догнать стального титана. А на палубе плачет офицер в потрепанном мундире, давным-давно утратившем белизну и былой лоск…

* * *

Телега, окруженная десятками людей. Где-то в Сибири, только там такие леса и снега…

Молодой человек в генеральском мундире, с обмороженными ногами, лежит на этой телеге…

Снег. Жуткий мороз. Кашель и стоны больных и умирающих людей. И лишь холодная решимость в глазах людей. Они идут спасать своего Адмирала. Остальное — неважно. Пусть смерть — no в обмен на жизнь белого Авеля. Жаль только, что тот молодой человек, Каппель, так никогда и не увидит своего Адмирала: Владимиру Оскаровичу осталось считаные дни оставаться на этой земле…

«Что это?

— Не что, а кто. Это люди, которые сражались до последнего, лишь бы отстоять Единую и Неделимую, Великую, славную Россию. Они знали, что такое честь и долг. Не все. Но многие. Кто-то звал их Рыцарями Белой Мечты, кто-то — контрами, кровопийцами, агентами мирового капитализма. Смешно… Агенты мирового капитализма, не евшие нормально неделями, в изношенной одежде, с десятком патронов на бой. Тебе смешно? А мне — нет…»

Похоже, Кирилл начал говорить сам с собою. Но это почему-то совсем не волновало его. Пришло какое-то тупое, непоколебимое спокойствие.

«Когда это произойдет? Или произошло? Когда эти видения станут явью?

— Это начнется, едва старый режим рухнет. Император Николай II, Ники, отречется. Затем, даже на настоящее дело не набравшись сил, „первый гражданин России“ отдаст судьбу своей Родины в руки кучки людей. Ты… мы… уже знаем их. Милюков, Гучков, Львов, Керенский… Еще несколько имен, чуть менее известных. Они начнут раздирать страну, заигрывая с будущими противниками Белого движения. С большевиками. А Керенский практически отдаст им в руки власть, вырыв могилу миллионам людей и сбежав в Европу. Семья отрекшегося царя будет зверски убита. Многих Романовых постигнет та же участь. Офицеры, солдаты, крестьяне, рабочие патриоты — погибнут в борьбе с новыми хозяевами страны. Им не хватит сил. Слишком тяжелое бремя достанется людям. Они не смогут его нести. И Россия, которая тебе… мне… нам известна, канет в небытие. Навсегда. Хочешь, чтобы даже слово такое — Россия — было проклято? Чтобы твоя страна виделась только как азиатская дыра, избранная колыбелью мировой революции? Хочешь? Хочешь, чтобы твоя Родина была названа тюрьмою народов — и ничем более? А ее на самом деле захотят сделать тюрьмою, лагерем, огромным лагерем, покорным воле надзирателей…

— Этого нельзя допустить!

— Я знаю. Но только ты можешь сделать это. Нет, даже так: мы. Мы сможем это предотвратить.

— Кто — мы?

— Великий князь Кирилл Владимирович Романов, контр-адмирал, глава Гвардейского экипажа. Тот, кто может спасти Россию и империю. И Кирилл Владимирович Сизов. Тебе ничего не скажет мое положение в… той России, которой быть через девяносто лет. Сейчас я просто тот, кто знает, как спасти нашу страну. Ну что, ты согласен вместе удержать нашу Родину от кровавого зарева революции, миллионов погибших и забвения былого?»

Великий князь думал меньше мгновения: не было в душе ни тени сомнения в ответе…

«Я — Романов. И этим все должно быть сказано. Я морской офицер. И это лучшее доказательство моих слов. Я русский — и это последний довод. Таков мой ответ».

Кириллу Романову вдруг привиделся отдаленно похожий на него, широко улыбающийся человек.

«Я знал, что ты это скажешь».

Мгновение — и нестерпимая боль пронзила все тело Кирилла Владимировича. Словно тысячи молотобойцев пробовали свою силу на нем, осколки немецкой шрапнели пробивали грудь, а ледяная морская вода вновь окружила со всех сторон. От боли нельзя было продохнуть.

Кирилл повалился на пол, сжавшись в комок. Челюсть сводило, глаза хотелось выцарапать, а сердце — вырвать из груди.

Но постепенно боль стала проходить. И разум Кирилла менялся каждый миг. Катарсис, только что произошедшие изменения, нужен был, чтобы два разума, Сизова и Романова, смогли слиться в один. Дабы новое сознание могло руководить телом, оно стало перестраивать организм, примериваться к нему, подновлять, отбрасывать ненужное…

И когда все это удалось сделать, в кабинете был уже не Кирилл Романов или Кирилл Сизов. Нет, появился кто-то средний между ними, одновременно оба этих человека — и все-таки не один из них. Появилась совершенно новая личность — и это стало заметно по взгляду, цепкому, холодному, подмечавшему малейшие ошибки и уязвимые точки противника. Этот взгляд потом испугает не один десяток людей, но в сотни раз больше — заставит подчиниться…

Кирилл поднялся с пола. Сел за стол. Пускай тело еще страдало тенью недавней боли, но дела не ждали.

И первым среди этих дел было составление писем некоторым людям, не самым известным сейчас, конечно. Но именно им отводились первые места в плане, который окончательно созрел в разуме Кирилла Сизова, запертом целый день в сознании Кирилла Романова. Именно поэтому Великий князь мучился мигренью и неприятными ощущениями вчера…

А план… Это был единственно удачный, уже по мнению обоих Кириллов, план. Хитрый, с несколькими обходными маневрами. Чем-то он напоминал гонку. Гонку, в которой один становится победителем, а другой, сорвавшись с трассы, гибнет под обломками собственной машины. Пусть оппоненты сперва решат, что Кирилл стоит на месте, но он просто будет набирать силы для разгона, а потом полетит, полетит, полетит…

Пока рука Кирилла выводила строки, его губы напевали песню. Она пришла из той части памяти, которая принадлежала полковнику Сизову…

Пройдет совсем немного времени, и ее станут петь все, кому дорога прежняя Россия. Хотя бы часть ее…

Мы, дети России великой, Припомним заветы отцов, Погибших за край наш родимый Достойною смертью бойцов. Теперь же грозный час Борьбы настал! Коварный враг на нас напал, Напал на нас! И каждому, кто Руси сын, Кто Руси сын! На бой кровавый путь один. Вспоили вы нас и вскормили, Отчизны родные поля, И мы беззаветно любили Тебя, святой Руси земля! Теперь же грозный час Борьбы настал! Коварный враг на нас напал, Напал на нас! И каждому, кто Руси сын, Кто Руси сын! На бой кровавый путь один! Приюты наук опустели: Добровольцы готовы в поход. Так за Отчизну к заветной цели Пусть каждый с верой идет! Теперь же грозный час Борьбы настал! Коварный враг на нас напал, Напал на нас!

ГЛАВА 2

Кирилл только под утро, перед самым восходом, закончил письма. Их было не так уж и много на самом-то деле, но слова трудно давались ему в ту ночь. Как избежать всех острых углов, но одновременно дать понять, что надвигается буря, которой еще не было равных в истории? Как не показаться сумасшедшим — и между тем твердо и уверенно говорить, о чем ты думаешь?

Однако Романов… Или Сизов? Или оба? Хотя какое это уже имело значение? Ведь теперь был только один человек. И помыслы его были направлены только на одно дело…

Однако Кирилл, несмотря на трудность задачи, все-таки верил в успех задуманного дела.

Это было свойство новой личности, доставшееся от Сизова, — упрямство, движение к цели во что бы то ни стало. Без целеустремленности, понимания важности цели Кирилл Владимирович никогда не стал бы работником ГРУ, а после и КГБ. Юность сделала его двуличным: на службе и даже в кругу друзей (немногочисленных, по правде говоря) не было человека, более преданного делу строителей светлого будущего и партии. Сослуживцы шутили, что только четыре человека могли бы похвастаться тем, что знают «Капитал» наизусть: Маркс, Энгельс, Ленин и, конечно же, Кирилл Сизов. Правда, в знании последнего было все-таки несколько больше уверенности. Как-никак у Ильича уже не получилось бы проверить на память «Капитал». Как, собственно, и у Карла с Фридрихом…

Но глубоко внутри Сизова, где-то там, под самым сердцем, всегда прятался романтик. Да, белые тоже не были идеальными людьми. Во всяком случае, не все. Многие были готовы пойти на подлость, предательство, низость, выказать трусость. Многие презирали красных, называя их быдлом и мародерами, копошившимися в чреве рухнувшей страны, а потом переходили на сторону презираемых по самым разным причинам. Иные не видели в причинах успеха большевиков ничего, кроме поддержки Германии. А ведь не понимали, что народ шел за обещаниями изменить опостылевшую жизнь, шел из ненависти к «барам», из-за многовекового презрения «чистеньких» к «черни»…

Да, большевики тоже были по-своему правы, идя на переворот. Однако Сизов не мог признать полной правоты за теми, кто подбросил дровишек в тлевший огонь ненависти. Кирилл презирал тех, кто призывал к превращению войны империалистической в войну гражданскую — войну брата против брата, отца против сына, войну против своего же народа. Сизов ненавидел тех, кто ратовал за поражение своей страны или спокойно разъезжал в пломбированном вагоне, благосклонно предоставленном правителем государства, с которым Родина ведет борьбу. Меньше, чем изменой, это трудно было назвать.

Двуличие, двойная жизнь нелегко давались Кириллу. Продвижение по карьерной лестнице, устремление к сокрытым тайнам истории, хранившимся в архивах, желание докопаться до правды, понять суть Гражданской войны — и постоянные депрессии. Упадки настроения, которые еле-еле удавалось скрывать, ссылаясь на усталость от работы. Тогда Сизов с головой уходил в свое дело, в работу с агентурой, карьеру. «Топил» себя в повседневности, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей и темных чувств.

После развала Союза это стало делать намного проще. Как-то уж очень легко в стране оказалась целая прорва либералов, монархистов, «извечных» противников коммунистической власти, боровшихся против произвола партии прямо на работе, в мягких креслах «высоких» кабинетов…

Как грибы после напоенного радиоактивной пылью дождя, вырастали все эти либеральные, анархические, даже монархические движения и кружки. И все-таки стало еще горше: свобода превратилась во вседозволенность, вседозволенность — в безнаказанность, а безнаказанность — в анархию и кровь. Это до боли напоминало зарождение коммунистической власти. Только никакой войны, которую почти удалось выиграть, не понадобилось для краха государства. Правильно сказали на Западе: «Всесильное Политбюро подняло руки кверху и просто сказало: „Мы сдаемся“».

Именно после той разрухи Сизов все более укреплялся в своей правоте: красный путь был неправильным. Хотя бы методами, которыми он создавался. Красным он стал от крови, а не от чего-либо еще. И вот теперь он рухнул, через семьдесят лет, оставив тысячи проблем. И все-таки… все-таки Кирилл с необыкновенной теплотой вспоминал былые времена, когда никто не предлагал брать столько суверенитета, сколько можно унести, оружие не превращалось в хлам, заводы — в руины, а стадионы — в рынки…

К вечеру второго февраля Великий князь Кирилл Романов вернулся домой. Там встречала своего контр-адмирала Даки, Виктория Федоровна, самая красивая женщина, которую когда-либо встречал Кирилл Романов. Сизов, впрочем, не очень оценил внешность немки… Надо было поработать над окончательным соединением двух разумов… Катарсис не решил всех проблем…

— Я так ждала тебя! Где ты был, Кирилл? По городу все чаще ходят глупые слухи о недовольстве. Будто бы бунт назревает: чернь решится пролить благородную кровь. — Внезапно Даки замолчала. — Что с тобой, тебе нехорошо? Ты какой-то другой сегодня…

— Даки, не беспокойся, все хорошо. Просто я окончательно понял, что Господь не зря сохранил мне жизнь в грохочущем аду «Петропавловска».

Сизов решил, что речь Кирилла слишком уж пафосная. Но — что поделаешь? Ведь все-таки Романов говорил правду… А пока Кирилл радовался возвращению к Даки, его посланцы с письмами уже спешили в самые разные уголки империи…

Выглядевший старше своих лет человек в вице-адмиральской форме нервно ходил по своей небольшой каюте.

Сейчас на лице, словно состоявшем из одних нервов, особенно были видны морщины, залегшие в уголках рта, оттененного синевой коротко выстриженных усов и бороды. Глаза устремились куда-то вдаль, к желанной и неблизкой цели. Вместе с поистине ястребиным, очень крупным носом это делало вице-адмирала похожим на птицу, на орла.

Как человек, адмирал подкупал собеседников искренностью, честностью и прямотой. Он, будучи скромен и строг к себе, отличался добротой и отзывчивостью к другим. Чистота души Колчака находила выражение в его невероятно редкой, обворожительной улыбке, делавшей обычно строгое лицо адмирала по-детски привлекательным. Правда, многие замечали во флотоводце лишь нервного скандалиста, не желая понять истинной сущности Колчака. Может, тому способствовал образ жизни вице-адмирала, не особо способствовавший общению с кем-либо, кроме своих матросов и офицеров.

Александр Васильевич был замкнутым, кабинетным человеком. Чтение книг — вот что было одним из его любимейших способов времяпрепровождения. Очень часто Колчак становился угрюмым, неразговорчивым, а когда говорил, то терял равновесие духа, обнаруживал крайнюю запальчивость и отсутствие душевного равновесия. Но он легко привязывался к людям, которые постоянно были возле него, и говорил с ними охотно и откровенно. Умный, образованный, Колчак блистал в задушевных беседах остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к этому, очаровать своего собеседника. Может, именно потому подчиненные готовы были ради него в огонь и в воду…

Раздался стук в дверь каюты.

— Прошу, — бросил вице-адмирал.

Дверь не без скрипа отворилась, и на пороге возник молодой, лет тридцати, офицер, подполковник. Худощавый, в очках, он немного суетился, отдавая честь. Кто бы мог подумать, что это начальник штаба Морской дивизии: впечатление строевого офицера он совершенно не производил.

— Не до формальностей. Как обстоят дела в дивизии? — перешел сразу к делу вице-адмирал. Сейчас Колчаком овладело душевное волнение, производившее не самое благостное впечатление.

— Все хорошо. Некоторые низшие чины жалуются на плохое снабжение. Однако это не только в Морской дивизии, а повсюду. Справимся как-нибудь, — пожал плечами подполковник.

— Я знаю. Скажите, готовы ли солдаты в любой момент к исполнению операции? — Колчак смотрел прямо в глаза собеседнику.

— Частично, — уклончиво ответил подполковник. — Видите ли, Александр Васильевич… Солдаты, как вы знаете, у нас не самые лучшие. Поэтому я не думаю, что вся дивизия готова в любой момент погрузиться на корабли и отправиться воевать. Но приказу они подчинятся.

— Хорошо, — Колчак вздохнул. — Благодарю вас, можете быть свободны. Я как раз и хотел это услышать.

— Благодарю. — Подполковник так и не понял, к чему вообще было его вызывать. Но приказ есть приказ. — Честь имею.

Вице-адмирал, собственно, попросил некоторое время назад, чтобы кто-нибудь из штаба дивизии сообщил о состоянии и моральном духе солдат. Вот и послали Верховского — отдуваться. Правда, он практически не знал настоящего состояния дивизии, начальником штаба которой являлся. Однако подполковник привык бегать по начальству — потому и отправили, уже как-нибудь отведет внимание Колчака…

Александр Васильевич был настолько взволнован, что даже не заметил, как Верховский вышел из каюты. Все из-за письма, совсем недавно доставленного вице-адмиралу, совершенно не ожидавшему внимания со стороны Великого князя Кирилла Владимировича…

Колчак знал Кирилла по Порт-Артуру. Вспомнилось, какой эффект произвел взрыв «Петропавловска» и гибель адмирала Макарова, чудесное спасение третьего в ряду претендентов на российский престол… Александр Васильевич думал, что все это осталось в прошлом, лишь изредка напоминавшем о себе.

Однажды, например, встречи с Колчаком попросил сын Макарова, пришедший с проектом по обустройству флота. Стол вице-адмирала уже давно ломился от многочисленных проектов, записок, записочек, постоянно прибывавших тем или иным путем. Колчака это уже начало потихоньку раздражать. Поэтому сына героя Русско-японской войны один из офицеров загодя предупредил: «Как потянется Колчак к столу — убегай зигзагами! Иначе свинец умаешься выковыривать».

«Аудиенция» продолжалась считаные минуты. Едва Александр Васильевич потянулся к столу, чтобы достать какую-то бумагу, в надежде отвлечься от пафосного, наполненного романтикой «прожекта», как младший Макаров ретировался. А если честно, то попросту сбежал из кабинета, в двух-трех фразах попросив прощения за назойливость. Колчак в ответ на это лишь удивленно поднял брови, но задерживать молодого офицера не стал. Мало ли что заставило его так спешно откланяться. Лишь много позже вице-адмирал узнал про добрый «совет» юному Макарову.

Мысли Колчака меж тем вернулись к тексту письма, еще более неожиданному, чем адресант. Великий князь писал о создавшемся в Петрограде опасном положении, о том, что вскоре вспыхнет не просто восстание, но — революция. Вице-адмирал читал и перечитывал, читал и перечитывал последнюю страницу письма…

«…Я уверен, что она поколеблет страну и не даст нам шанса победоносно закончить войну с Врагом. Это нельзя остановить. Но это можно предотвратить. Его Императорское Величество не хочет никого слышать, кроме свитских. А те ничего не понимают ни в войне, ни в политике, лишь только — в неприкрытой лести.

Боюсь, настают смутные времена. Кровавые времена, и флот будет очень серьезно взволнован ими. Столица, я не сомневаюсь, окажется в руках восставших: в Петрограде нет и десятка достойных и умных людей, которые в силах остановить кровопролитие.

Поэтому я прошу Вас, господин вице-адмирал, удостовериться в боеготовности вверенного Вам флота. Сможете ли Вы в случае беспокойства и волнения в обеих столицах удержать матросов и офицеров в повиновении, отгородить Крым от внешнего мира на некоторый срок, необходимый, чтобы страсти улеглись?

И еще. Зная, что Вы не совсем поддерживаете сегодняшнее положение дел, готовы ли в самой сложной обстановке прислушиваться к моим словам? Я надеюсь, что смогу протолкнуть идею скорейшего начала Босфорской операции. Однако в будущей обстановке это будет весьма трудно сделать. Один я вряд ли справлюсь. И весь успех давным-давно задуманного Вами предприятия будет поставлен на ту же чашу весов, что и спасение России от революционной бури.

Боюсь, мне придется пойти на некоторые шаги, которые совершенно меня дискредитируют в глазах широких масс. Сомневаюсь, что иначе мне удастся удержать нашу Родину от поражения в войне. Но другого пути, которым мы можем победить Врага, я не вижу.

Прислушайтесь к моим словам, Александр Васильевич, прошу Вас.

Уповаю на Господа и на Ваше благоразумие».

Вот эти строки и не давали Колчаку покоя. О чем хочет сказать Великий князь? На что намекает? Из его слов ясно лишь то, что вскоре произойдет взрыв, который сметет царя и правительство. Возможно, так и есть, все давно к этому шло. Слабое, безвольное правительство, в котором мог работать только Григорович, но не дали работать, не пустили в министры-председатели… Милюков правильно говорил, что все, происходящее на верхах, это или глупость, или измена. Скорее, конечно, второе… Хотя… В России и глупость власть имеющих может стать причиной многочисленных бед…

И как же должен воспринять слова Великого князя он, Колчак? Если Кирилл Владимирович прав в своих мрачных предсказаниях, то… то не быть Босфорской операции, а вместе с нею не быть и скорой победе России, всем планам и мечтам Колчака не быть…

И что же делать? Что же сделать ради победы?

Не будь слов о борьбе с Врагом, с Центральными державами, Колчак давно выкинул бы эту бумажку…

Но… Чего нельзя сделать ради победы в этой войне? Нет, никакой подлости нельзя допустить, ничего такого, что может запятнать радость победы. Но — победа… Но — бесчестие предательства… Но — война…

Вице-адмирал стал нервничать еще больше. И все-таки прошло семь или восемь минут, а Колчак уже сидел за столом, составляя ответ. Ради победы, ради Босфорской операции, ради России…

Меньше чем через час ответное письмо отправилось вместе с черноморским матросом и солдатом Гвардейского морского экипажа к Кириллу в Петроград. А вместе с ними еще и конверт для Анны. Колчак сильно скучал по своей любимой. И спешил сообщить ей о том, что предложил ему Романов…

Играл полковой оркестр. Офицеры и солдаты, уставшие за день, ужинали за общими столами. Это было как никогда важно: только здесь, в дивизии Маннергейма, расположенной в окрестностях Кишинева, поддерживалась дисциплина. Генерал-майор пытался сблизить солдат и офицеров после отхода к Кишиневу. Постоянные отступления не способствовали росту морального духа и взаимопониманию. Русские конные полки собирались вокруг столицы Бессарабии: их переводили с разных участков Румынского фронта для отдыха и приведения в порядок после казавшихся бесконечными боев.

Карл Густав Маннергейм, сидевший за одним из столов, вспоминал недавнее католическое Рождество. Вечером офицеры, решившие сделать своему командиру приятное, преподнесли в подарок набор немецких зажигалок. Все — трофейные. Можно сказать, что за каждую из них солдаты проливали свою кровь. А утром двадцать шестого декабря дивизия вновь вступила в бой, воевать за трофеи для будущего подарка…

Внезапно трапезу барона Маннергейма прервали.

— Ваше превосходительство, к вам вестовой, — козырнул Петр Лещенко.