Мейси Доббс. Одного поля ягоды

— Понимаю. Ваш брат, второй, оправился от ран?

— Мм. Да, в какой-то мере.

Мейси держала голову вопросительно склоненной набок, но добавила:

— О, это такая трудная тема…

— Нет, то есть да. Да. Но… в общем, у него шрамы. Шрамы были и у Винсента.

— А, понимаю.

— Да. Джордж, мой выживший брат, похож на Винсента. Его лицо…

Селия медленно подняла изящно наманикюренные руки и коснулась щек тонкими пальцами, вздрогнула, и глаза ее заполнились слезами. Тут Мейси увидела возможность для сближения, более тесного, чем согласилась бы признать. Она легонько дотронулась до руки Селии, пока та не встретилась с ней взглядом. Мейси понимающе кивнула и произнесла, понизив голос:

— Я была медсестрой. Во Франции. Возвратившись оттуда, работала в закрытой психиатрической больнице. Я понимаю эти раны, миссис Дейвенхем. Они не только телесные, но и душевные.

Селия Дейвенхем взяла Мейси за руку. И Мейси поняла, что завоевала доверие женщины. Как она и предполагала, для этого потребовалось посидеть вместе за столиком около двадцати минут. Все потому, что Селии отчаянно нужен был рядом понимающий человек, а Мейси Доббс понимала Селию Дейвенхем даже лучше, чем та могла вообразить.

Чуть помолчав, Селия заговорила снова. Казалось, волны горя одна за другой с силой разбиваются о ее сердце. Одну руку она сжала в кулак, а другой стиснула руку Мейси, которую та протянула в знак понимания. Официант, направившийся к столику, чтобы спросить, не нужно ли еще чаю, внезапно остановился и отошел, словно его оттолкнула эта буря эмоций.

Мейси закрыла глаза, сосредоточив всю силу утешения на женщине, сидящей напротив. Прошло несколько секунд, Мейси открыла глаза и увидела, что плечи собеседницы расслабились. Руку ее Селия сжимала уже не так сильно. Но и не выпускала.

— Извините.

— Не за что, миссис Дейвенхем. Не за что. Выпейте чаю.

Удерживая руку Мейси, другой рукой женщина взяла чашку и, вся дрожа, отхлебнула остывающего чая. Они посидели молча еще несколько минут, потом Мейси заговорила снова:

— Миссис Дейвенхем, расскажите о Винсенте.

Селия Дейвенхем поставила изящную фарфоровую чашку на блюдце, глубоко вздохнула и принялась рассказывать свою историю.

— Я влюбилась в Винсента — о Господи! — должно быть, лет в двенадцать. Совсем девочкой. Он приходил в дом с моим братом Джорджем. Брата, который погиб, звали Малькольм. Джордж был старшим. Винсент принадлежал к тем людям, которые могут рассмешить кого угодно — даже моих чопорных родителей. Казалось, на Винсента светит солнце, и все смотрели на него, чтобы согреться.

— Да, я знала таких людей. Наверно, он был обаятельным, — сказала Мейси.

— О да, очень обаятельным. Но не сознавал этого. В людях он всегда видел самое лучшее. Благодаря этому из Винсента получился прекрасный офицер. Солдаты пошли бы за ним даже к вратам смерти.

— И наверняка за них.

— Да. И за них. Когда Винсент писал родителям или женам погибших солдат, то непременно упоминал о них какую-то подробность — сказанную шутку, мужественный поступок, особое достижение. Не просто «С прискорбием сообщаю вам, что…». Он был чутким.

Селия снова подняла чашку, продолжая держать Мейси за руку. Мейси не возражала, понимая, какую силу придает собеседнице это соприкосновение. Другой рукой женщина подливала чаю и подносила чашку ко рту.

Время от времени Мейси поглядывала в окно, и, когда сгустились сумерки, стала видеть в стекле отражение Селии Дейвенхем, рассказывающей свою историю. Таким образом Мейси наблюдала за ней скорее как зрительница, чем наперсница. Облегчая рассказом тяжелое бремя памяти, Селия как будто набиралась сил, и ее спина постепенно выпрямлялась. Селия была привлекательной женщиной, и в оконном отражении Мейси видела, что другие люди в чайном зале то и дело бросают на них взгляд: их привлекал разговор, который они не слышали, но могли видеть.

Мейси знала лучше самих зрителей, что привлекает их сила откровения. На их глазах Селия Дейвенхем раскрыла душу, рассказывая свою историю. Потом какая-нибудь женщина, выйдя на улицу и обернув вокруг шеи шарф или придерживая шляпку, может спросить свою спутницу: «Видела женщину возле окна, ту, что хорошо одета?» Подруга кивнет, и они примутся судачить о том, что могла эта женщина говорить другой, позволявшей крепко сжимать свою руку. И что образ Селии Дейвенхем, которая, расправив плечи, рассказывает свою историю, порой будет всплывать в их памяти, особенно в минуты печали или когда сознание ищет ответы на вопросы сердца.

Селия Дейвенхем умолкла, словно собираясь с силами. Выдержав паузу, Мейси попросила:

— Расскажите, что произошло с Винсентом.

— Это было под Пашендалем.

— А, да. Я знаю…

— Думаю, теперь все мы знаем. Очень многие…

— …и Винсент?

— Да, хотя кое-кто может счесть, что ему повезло. Он вернулся с войны.

Селия вновь умолкла, зажмурилась, а потом продолжила:

— Я иногда пытаюсь вспомнить его прежнее лицо. Неизувеченное. Но не могу. Помню только шрамы, и от этого очень тяжело. По ночам закрываю глаза и стараюсь воскресить его в памяти, но не получается. Джорджа представляю себе яснее — его лицо пострадало не так сильно, — но тоже не могу вспомнить его точно таким, как до войны.

— Да, это, должно быть, очень тяжело.

— Что-то изменилось в Винсенте и его жажде жизни, переродилось в свою полную противоположность. Его рота попала под сильный огонь противника. Винсенту угодила в лицо шрапнель. Он чудом выжил. Джордж лишился уха, на щеке у него остались шрамы, которые вы сочли бы страшными, но по сравнению со шрамами Винсента они кажутся пустяковыми.

Мейси посмотрела на собеседницу: та уже не так сильно сжимала ее руку. Сама рассказала историю Винсента Уэзершоу и словно выдохлась. В первые дни ученичества Мейси много раз молча наблюдала, как Морис внимательно слушает клиента, мягко подбадривает вопросом, замечанием или улыбкой. «История занимает место в душе, как свиль в дереве. Если удалить его, останется пустота. Мейси, мы должны задаться вопросом, как заполнить созданную нами пустоту. Мы за нее в ответе», — объяснял потом учитель.

— Миссис Дейвенхем, вы, должно быть, устали. Встретимся как-нибудь еще раз? — спросила она.

— Да, мисс Бланш, давайте встретимся.

— Может, погуляем в Гайд-парке или в Сент-Джеймсском — озеро в это время года очень красивое.

Женщины условились встретиться на будущей неделе в «Ритце», потом пройтись от Грин-парка до Сент-Джеймсского. Но перед тем как они расстались, Мейси предложила:

— Миссис Дейвенхем, вам, наверное, скоро нужно домой, но скажите вот что. В магазин «Либертиз» поступили новые ткани, только что из Индии. Не хотите пойти со мной взглянуть на них?

— Конечно, с удовольствием.

Позднее Селия Дейвенхем, размышляя о проведенном дне, удивилась. Хотя она все еще ощущала печаль, главным ее воспоминанием были громадные рулоны тканей, которые демонстрировали по ее просьбе услужливые продавцы. Вытаскивали с восторженными похвалами ярды трепещущего индийского шелка: фиолетового, желтого, розового и красного. Она терла его между большим и указательным пальцами, прикладывала к лицу перед зеркалом. Затем Селия подумала о женщине, которую знала как Мейси Бланш. Она незаметно ушла, оставив Селию потакать своему пристрастию к строению и цвету тканей гораздо дольше, чем та собиралась. Таким образом, день, принесший много слез, окончился радужным финалом.

Глава шестая

Мейси возвращалась в контору. Уже стемнело, несмотря на то что ей очень хотелось чаю, гораздо более крепкого, чем слабенький «дарджилинг» в «Фортнум энд Мейсон», требовалось работать. От Селии Дейвенхем Мейси узнала далеко не все. Но именно нерассказанная часть истории позволила Мейси уйти, оставив дверь открытой. Она не стала утомлять Селию откровениями и воспоминаниями. Умело направляя ее, Мейси смогла облегчить страдания женщины.

Джек Баркер встретил Мейси у станции метро «Уоррен-стрит». Приветствуя ее, он снял кепку.

— Добрый вечер, мисс Доббс. Надо же, в конце дня вы замечательно выглядите.

— Спасибо, мистер Баркер, но я буду выглядеть еще лучше, когда выпью чашку чаю.

— Заставьте этого Билли заварить вам чай. Он слишком много треплется о долгом рабочем дне. Знаете, иногда приходится говорить ему, что я занят и не могу приводить в порядок мир вместе с ним.

Мейси усмехнулась, уже зная, что Джек Баркер умеет без конца молоть языком и Билли Бил может пожаловаться на него по тому же поводу.

— Но Билли молодчина. Разве нет, мистер Баркер?

— Это точно. Поразительно, как быстро он может двигаться с покалеченной ногой. Видели бы вы, как он иногда бегает, несмотря на хромоту. Бедняга. Но как-никак он все же вернулся к нам, верно?

Мейси согласилась.

— Да, мистер Баркер, как-никак он вернулся домой. Мне надо идти, так что всего вам доброго. Есть повод купить последний выпуск газеты?

— Если хотите знать мое мнение, повод неприятный. Треднидл-стрит и Сити очень обеспокоены. Говорят о резком спаде деловой активности.

— Тогда не стану. Доброй ночи, мистер Баркер.

Мейси свернула на Уоррен-стрит. Впереди нее шли две студентки школы искусств Слейда, которые, видимо, жили где-то поблизости. Обе несли под мышками папки с образцами работ и, хихикая, обсуждали какую-то однокурсницу. У входа в пивную «Принц Уэльский» они остановились пообщаться с группой молодых людей, потом решили присоединиться к ним. Около пивной стояла и курила женщина в черном. Она крикнула девушкам, чтобы те смотрели, куда идут, но студентки лишь снова захихикали. Вскоре к этой женщине подошел мужчина, Мейси заподозрила, что женатый, потому что он быстро глянул в обе стороны улицы, перед тем как взять женщину под руку и торопливо войти с ней в пивную.

— Каких только людей нет, — вполголоса сказала Мейси и продолжила путь по Уоррен-стрит к своей конторе.

Мейси открыла дверь, ведущую в темный лестничный колодец, и когда уже собралась включить тусклую лампу, наверху зажегся свет и послышался голос Билли Била:

— Это я, мисс. Видите лестницу?

— Билли, вам определенно пора заканчивать работу.

— Да, но у меня есть для вас новости. О том человеке, про которого вы спрашивали. Уэзершоу. И я решил подождать, на тот случай если мы завтра не увидимся.

— Спасибо, Билли. Давайте поставим чайник.

Мейси вошла в контору первой, включила свет и пошла с чайником к плитке.

— И телефон звонил без умолку. Вам нужен помощник, мисс, чтобы записывать сообщения.

— Мой телефон звонил?

— Но он для того и установлен, так ведь?

— Да, конечно. Но звонит он не так уж часто. Я обычно получаю сообщения через почтальона или посыльного. Интересно, кто мне дозванивался.

— Судя по тому, как звонил телефон, какой-то полоумный. Я работал в котельной, сам производил немало шума, но слышал, что то и дело раздаются звонки. Я пару раз поднимался, хотел ответить за вас — в случае крайней необходимости я могу пользоваться общим ключом, — но только подходил к двери, он переставал трезвонить. Я уж хотел пойти за инструментом и провести линию вниз, чтобы отвечать самому.

— Как?

— Не забывайте, мисс, я был сапером. Знаете, если можешь протянуть линию под проливным дождем, передвигаясь по грязи на четвереньках, под пулями гуннов — чтобы высокие чины могли друг с другом разговаривать, — мне ничего не стоит кое-что сделать с вашей.

— Правда, Билли? Нужно будет иметь в виду. А пока что тот, кто хочет со мной поговорить, найдет способ. Ну, что вы хотели мне сообщить?

— Так вот, я поспрашивал кое-кого из старых корешей про этого Винсента Уэзершоу. Оказалось, один из них знает кого-то, кто знает кого-то еще, кто говорил, что после одного из больших сражений у него было не все в порядке вот здесь.

Билли постучал пальцем по виску, и Мейси кивнула, давая ему знак продолжать.

— У него погибло много людей. Должно быть, он не мог простить себе этого. Взвалил всю вину на себя, словно сам убил их. Но я еще слышал, что у него возникли какие-то нелады с начальством. Все это только слухи, но…

— Продолжайте, Билли, — попросила Мейси.

— Так вот, мисс, знаете, сказать по правде, мы там часто бывали перепуганы.

— Да, Билли, я знаю.

— Конечно, знаете, мисс. Еще бы вам не знать! Как подумаю, чего медсестры, должно быть, навидались… в общем, говоря по правде, боялись мы все. Не знаешь, когда тебя найдет пуля. Но кое-кто…

Билли не договорил, отвернулся от Мейси, снял красный шейный платок и утер глаза.

— Господи… Простите, мисс. Не знаю, что на меня нашло.

— Билли, с этим рассказом можно повременить. Давайте я заварю чай!

Мейси подошла к плитке и налила кипяток в фаянсовый чайник с заваркой. Сняла с полки над плиткой две большие жестяные кружки, помешала заварку в чайнике и налила себе и Билли с большим количеством сахара и небольшим — молока. После проведенного во Франции времени Мейси предпочитала для обычных чаепитий кружки армейского образца, их тепло согревало руки и все тело.

— Пожалуйста, Билли. А теперь…

— Так вот, как вы знаете, мисс, многие ребята пошли на войну в слишком раннем возрасте. Мальчишки старались быть мужчинами, да и мы, остальные, были почти мальчишками. Когда по свистку нужно было подниматься из траншей, они бледнели как полотно. Да все мы бледнели. Мне самому тогда едва исполнилось восемнадцать.

Билли отхлебнул чаю и утер губы тыльной стороной ладони.

— Нам приходилось хватать их под мышки, выталкивать наверх и надеяться, что все обойдется. А иногда кто-то из них оставался в траншее.

Глаза Билли снова затуманились, и он утер их шейным платком.

— А когда такое случалось, когда мальчишка был парализован от страха, его могли обвинить в трусости. Если потом замечали, что он не вылез из траншеи вместе с товарищами, начальство не задавало много вопросов, так ведь? Нет, беднягу обвиняли в трусости, и все! Так что нам приходилось наблюдать друг за другом.

Утерев шейным платком лоб, молодой человек продолжил:

— Их судил военно-полевой суд. И вы знаете, чем это кончалось для большинства, правда ведь? Расстрелом. Даже если кто-то из них был не совсем уж невиновным, все равно нельзя было так, верно? Чтобы их расстреливали свои. Чертовски дико, разве не так? Молишься-молишься, чтобы тебя не убили ребята кайзера, а потом тебя убивают свои же!

Мейси промолчала и поднесла дымящуюся кружку ко рту. В этой истории не было ничего нового. Новым для нее был только рассказчик бесшабашный Билли Бил.

— Так вот, этот Винсент Уэзершоу был, на взгляд начальства, очень мягок со своими солдатами. Говорил, что расстрелы ни к чему — ребята и без них гибнут от артогня. Очевидно, начальство хотело, чтобы Уэзершоу стал жестче. Всей истории я не знаю, но, как слышал, ему приказали сделать кое-что, а он не захотел. Отказался. Пошли разговоры о разжаловании. Говорят, никто толком не знает, что произошло, но, видимо, когда пошли эти слухи, он потерял голову и начал бесшабашно разгуливать без каски на глазах у противника. Потом, само собой, его ранило — при Випере, под Пашендалем. Неподалеку оттуда ранило и меня, но тогда это казалось за сотню миль.

Мейси улыбнулась, но улыбка была печальной, задумчивой. Она вспомнила, что солдаты вместо «Ипр» говорили «Випера».

— Заметьте, меня ранило не когда я вылезал из траншеи. Нет, под Мессеном мы не знали, где противник — рядом или ниже нас, не знали, где эти сволочи — прошу прощения, мисс, — установили мины. А нам, саперам, требовалось делать проходы для наших.

Билли опустил голову, взболтнул остатки чая, чтобы растворить сахар на дне кружки, и закрыл глаза, переживая нахлынувшие воспоминания.

Оба сидели в молчании. Женщина, как это часто случалось в последние дни, вспомнила Мориса и его наставления: «Мейси, ни в коем случае не задавай вопросов сразу же после рассказанной истории. И не забывай поблагодарить рассказчика, история расстраивает в какой-то мере даже посыльного».

Собеседница подождала еще несколько минут, пока погруженный в воспоминания Билли допивал чай, глядя на крыши за окном.