Взлет черного лебедя

Я извлекла из сумки бархатный мешочек и отнесла его на верстак. Он находился в противоположном конце комнаты, около высоких, от пола до потолка, окон. Одно из них было скошенным, как в мансарде. Днем, когда свет проникал в квартиру с юга, со стороны сада, это место становилось просто идеальным для работы. В маленький альков справа от верстака идеально вписался старый письменный стол. Слева располагался металлический стеллаж с инструментами и всяческими материалами, а также обломками металла для изготовления металлических скульптур. Мой шестифутовый дракон, как раз собранный из подобного лома и звеньев цепей, висел на крюке под потолком. Днем его глаза — красные катафоты[9] — отражали солнце и зловеще сверкали. Теперь дракон отбрасывал мрачную тень на забрызганные водой окна, и я невольно поежилась.

Я включила яркие лампы по обе стороны от верстака. При сильном свете сразу стало видно то, чего я не разглядела в магазине — орнамент, вышитый золотом и серебром на синем бархате. Круги, треугольники и полумесяцы, перемежающиеся кривыми и ломаными линиями. Узор показался мне смутно знакомым.

Я села за письменный стол, включила ноутбук. Ожидая, пока компьютер активируется, я вытащила шкатулку из мешочка и провела кончиками пальцев по изысканно, тонко исполненной гравировке в виде концентрических овалов. В ярком свете был хорошо заметен голубоватый отсвет от линий. Возможно, в этих местах нанесли тонкий слой эмали. Нужно постараться не повредить ее, когда я стану открывать шкатулку.

Я отставила ларчик в сторону и повернулась к ноутбуку. Стоило мне прикоснуться к клавиатуре, как с кончиков пальцев слетели голубоватые искры. Монитор замигал, и компьютер испустил негромкий писк. Прямо-таки мартовская кошка с сиамской родословной!

Проклятье! Я тряхнула кистью, глядя на экран, на котором появилась моя домашняя страничка. Осторожно и опасливо я опять прикоснулась к клавишам. Теперь никаких электрических разрядов не последовало. Я набрала в адресной строке Symbols.com и ввела параметры для поиска значков, вышитых на бархате — симметричные, одноосевые, открытые, прямоугольные и округлые, пересекающиеся линии. Потом дала команду «ИСКАТЬ». Через пару секунд я любовалась целым ассорти символов. Я выбрала один из них, совпадавший с орнаментом на ткани. Это был перевернутый полукруг, а поверх него имелась горизонтальная линия, перечеркнутая двумя горизонтальными. Наконец-то я получила конкретное описание. «Один из символов амальгамы, применявшейся в алхимии и ранней химии. Амальгамы представляют собой сплавы ртути с другими металлами — предпочтительно, с серебром».

Конечно. Я видела символ во время одного из занятий по металлургии. Я набрала в Google «алхимия» и кликнула статью из Википедии. Я обнаружила, что термин «алхимия» ведет начало от арабского понятия, означавшего «искусство превращения». Затем оно привело к возникновению слова «химик». Ну а целью алхимии всегда являлось превращение металлов в золото. Я внимательно просмотрела перечень знаменитых алхимиков. Сравнивая картинки на мониторе с орнаментом на бархате, я нашла символы серебра, золота, меди и свинца, ряда планет, времен года и четырех стихий — земли, воздуха, огня и воды.

Что же, седоволосый антиквар был тайным алхимиком? Я бы не слишком удивилась подобному раскладу. Ювелирное дело изобилует странными личностями и романтиками. За время занятий в FIT я встретила немало профессоров и студентов, заинтригованных древними мистическими исследованиями природных стихий. Они любили говорить о том, что ряд старинных процессов до сих пор применяется в современной металлургии. И кому бы в прошлом не приглянулась система поиска легкого способа превращения свинца в золото?

Если честно, мне бы данные познания не повредили. Но я обещала антиквару доставить открытую шкатулку уже завтра. Оставалось надеяться, что он найдет способ связаться со мной, когда поймет, что у меня нет его адреса. Иначе придется мне прочесывать Трибеку и Вест-Вилидж, пока я не разыщу антикварный магазинчик. А пока надо приниматься за работу.

Я прошла в спальню — крошечную комнатку под скатом крыши — и быстро переоделась. С облегчением сменила юбку и блузку на старенькие джинсы, футболку с длинными рукавами и кожаные ботинки на толстой подметке. Уже давно я усвоила четкое правило: одна искра способна уничтожить любимую рубашку, прожечь ткань насквозь и повредить кожу. Ювелирное мастерство и паяние, что тут скажешь… Мою рабочую одежду испещряли дырочки, от нее пахло газом, металлом и пеплом, но в ней я чувствовала себя настоящей.

Я зачесала волосы назад и стянула в хвостик, вернулась в мастерскую и включила радио, настроенное на волну WROX — станцию, передававшую альтернативный рок. Я любила слушать музыку во время работы. Шелковый голос ночного ди-джея (ее шоу называлось «Ночной полет с Ариэль Эрхарт») меня успокаивал и расслаблял. Я улыбнулась, когда зазвучала песня в исполнении «London Dispersion Force».[10] В группе были двое моих лучших друзей, и я порадовалась, что их вывели в эфир. «Трубадур» — так называлась их новая композиция. «Трубадуры песни сочиняли, чтоб сердца разбитые унять, — заливалась Фиона. — Чтоб про боль любви неразделенной недоступным дамам рассказать». Я включила паяльную лампу, покачиваясь в такт мелодии и чувствуя, как погружаюсь в безмятежность, которой не ощущала весь день. «Слава богу, что у меня есть работа, — подумала я, придвинув к себе шкатулку. — Но вот вопрос: как же мне, черт побери, открыть ее и не повредить?»

Я осмотрела шов, соединявший крышку с основанием. Поскольку края не были повреждены, я предположила, что металл шва более легкоплавкий, чем серебро. В противном случае оно бы расплавилось при нагреве. То же самое касалось и пластины, припаянной к защелке. Следовательно, если удастся справиться с задачей, я смогу провести лезвием вдоль шва — и дело в шляпе. Я взяла стальной скальпель и выбрала горелку с самым тонким соплом для паяльной лампы, после чего установила нужный уровень подачи ацетилена и кислорода. Подготовившись к работе, я надела перчатки, защитные очки и направила пламя горелки на металлический шов. Сначала я не заметила никаких изменений. Если бы здесь использовали свинец, он бы уже расплавился. Значит, я вожусь с каким-то неизвестным материалом. Я увеличила силу огня…

Безрезультатно.

— Ну, давай, — прошептала я, и очки запотели от моего дыхания. — Не будь гадом.

И в ответ на мой голос шов размягчился и засветился, как яркая лента. Он начал плавиться.

— Умница, — проворковала я и провела пламенем вдоль металла. Я делала так до тех пор, пока он не начал пузыриться. Другой рукой я вставила скальпель между крышкой и основанием, провела по трем сторонам шкатулки и под пластиной. Металл вокруг печатки засветился, а сама накладка стала белой — кроме фигуры взлетающего лебедя посередине. Птица осталась черной на раскаленном добела фоне. Казалось, она взлетает над водоемом, залитым солнцем. На миг я явственно услышала хлопанье крыльев, а потом раздался щелчок и свет ослепил меня.

Это сияние я практически ощутила. От всплеска энергии завибрировали кости, стало покалывать в кровеносных сосудах, и все волоски на моем теле встали дыбом. Я будто нырнула в холодное, как лед, озеро летним днем, или шагнула в горячую ванну, в которой кипела морская соль для ванн, или… нет, это было невозможно описать. Я словно впервые в жизни вдохнула полной грудью. И мгновенно осознала, что если я это выдержу, то потом буду пытаться повторить новое ощущение.

Когда свет померк, я взглянула на свои руки и ноги, отчасти ожидая увидеть потемневшие культи. Однако я ни капельки не обожглась.

«Все хорошо», — повторяла я, успокаивая себя. В словах мне слышался призрачный голос моей матери. Так она говорила, если я падала или ушибала голову. «Все хорошо», — бормотала я, стараясь унять часто бьющееся сердце. Ничего не болело, и ничто не пострадало, даже… Я посмотрела на шкатулку, вздрогнула и замерла.

Она была открыта. А к потолку поднималось облачко голубоватого дыма. Он, как змея, обвивал фигуру металлического дракона. К дыму примешивались хлопья сажи, парящие в воздухе. Но меня потрясло другое — внутренняя сторона крышки. На серебре голубели знаки, и они мерцали, подобно иконкам на экране компьютера.

Я протянула дрожащие пальцы к шкатулке. Полумесяц превратился в круг, дважды рассеченный двумя пересекающимися линиями, и сменился треугольником с точкой в центре. Перевернутый глаз превратился в букву Z, потом — в цифру 7, а потом — в нечто, напоминающее инфузорию-туфельку.

Я зажмурилась, отчаянно надеясь, что, когда открою глаза, иллюзия исчезнет. Когда в шестнадцать лет у меня появилась зрительная аура при мигрени, я думала, что схожу с ума. Я выросла в доме, который часто посещали художники, и потому слышала разговоры о том, что кто-то из друзей родителей «шагнул за грань». Их существование представлялось мне и даром, и тяжким бременем бытия. Разве мама не говорила мне постоянно о том, какая я талантливая? Не означало ли это, что я потенциально способна шагнуть за предел рационального мира — в безумие? Какое невероятное облегчение я испытала, когда окулист объяснил мне, что сверкания, слепые пятна, обрамленные зигзагообразными линиями, и туманные короны совершенно нормальны и обычны для приступов мигрени. Но вдруг он ошибался? Что, если симптомы являлись опасным признаком и я уже начала сходить с ума?

Я открыла глаза. Символы испарились. Шкатулка стала серебряной и отполированной до блеска. От патины не осталось и следа. «Понятно, крышку обработали химикатами», — подумала я. Символы были начертаны на каждом слое, они проявились при нагревании и последующем остывании. Так лимонный сок становится виден на бумаге, если ее подержать над огнем. Собственная логика меня немного успокоила. Я сняла защитные очки, перчатки и прикоснулась к шкатулке. Металл еще хранил тепло. Я опустила крышку, потом подняла…

Внутри было пусто.

Я уставилась на хлопья сажи, плавающие в воздухе. И меня осенило — это же клочки обгоревшей бумаги! Листы лежали внутри шкатулки, воспламенились, когда открылась ее крышка. На единственном уцелевшем обрывке, валявшемся на верстаке, я увидела затейливый древний шрифт. Но я не смогла ничего разобрать — зрение пока не восстановилось, а руки тряслись. Я лишь различила подпись «Уилл Хьюз». Буквы были написаны крупно, с изысканным росчерком. Подпись стояла прямо под сургучной печатью с изображением лебедя. Остальные бумаги превратились в белые и голубые конфетти, порхающие по комнате. Мое рабочее место стало похоже на заснеженное поле во Франции, написанное Писсарро более века назад.

ЛЮДИ-ТЕНИ

Собрав остатки хлопьев, я уложила их в шкатулку, закрыла крышку и оставила ларчик на верстаке. Правда, у меня мелькнула мысль убрать его в сейф, где я хранила запасы золота и серебра… Но, с другой стороны, таунхаус был снабжен системой сигнализации. У меня не имелось серьезных причин прятать вещицу под замок — разве что для того, чтобы защититься от нее, а это было глупо.

Я взяла уцелевший клочок и серебряную печатку в спальню, поскольку мне хотелось получше разглядеть их, когда зрение окончательно восстановится. Я положила бумагу и печатку на тумбочку у кровати и принялась раздеваться. «Галлюцинации развеялись, я цела и невредима», — подумала я. Забравшись в постель и обхватив себя руками, я пыталась унять дрожь. Странное чувство, которое я испытала, когда вспыхнул свет… просто нечто, вроде разряда электричества. Шок, вот и все. А теперешний тремор, конечно, от усталости. День выдался тяжелый и долгий. Но прежде чем выключить лампу, я сняла цепочку с медальоном (хотя я оставляла ее на шее даже ночью) и взяла печатку, отделенную от шкатулки. Я решила сопоставить два орнамента. Да, они почти одинаковы, но это ни о чем не говорит. Ничего особенного. Но, действительно, приятно обнаружить безделушку, напомнившую мне о матери. Я будто получила послание от нее. Я заснула, сжав печатку в руке и водя кончиком пальца по фигурке лебедя с распростертыми крыльями.

Мне приснилось, что я нахожусь на берегу круглого озера. Над противоположным берегом, за старой каменной башней садилось солнце. Вода окрасилась цветом расплавленного золота, и на ее поверхности плавал черный лебедь. Сцена выглядела мирно и безмятежно, но я знала, что сейчас произойдет что-то ужасное. Птица тоже это ощущала. Лебедь наклонил длинную шею, расправил крылья и начал готовиться к полету. Внезапно я заметила серебряную цепь с тяжелым медальоном у него на груди. А потом, едва кончики его крыльев оторвались от воды, я услышала свист. Какой-то предмет рассек воздух рядом со мной, а в следующий миг над золотистым озером пронесся гневный стон. От черных перьев потемнел воздух. Сперва я наблюдала за происходящим с берега, а затем оказалась в воде… и перестала быть собой. Я, к собственному ужасу, превратилась в раненого лебедя. Именно я издавала возмущенный крик боли, похожий на зов трубы Судного Дня.

Я проснулась.

Мне понадобилась доля секунда, и я поняла, что гудит сирена сигнализации двумя этажами ниже. У меня похолодела кровь. В следующую секунду я уже была на ногах. Натянула джинсы, рубашку и рабочие ботинки. Еще мгновение — и я выскочила на лестничную площадку и посмотрела вниз. Скрипнула дверь этажом ниже, и у перил возникла лысина моего отца.

— Папа! — завопила я под завывание сирены. — Наверное, ложная тревога! Дождись приезда полиции!

Но отец меня не услышал или не пожелал слушать. Он побежал вниз по лестнице. Полы шелкового халата с рисунком в виде индийских «огурцов» развевались в потоках сквозняка.

Значит, парадные двери были открыты.

Я бросилась за отцом. Мое сердце колотилось от страха, и я прыгала через две ступеньки. Роман хранил в тумбочке армейский пистолет — сувенир времен Второй мировой. Неужели он взял его?

На середине очередного лестничного пролета я разобрала крик Романа и звук выстрела. Я одолела последние ступени и рухнула на колени на первом этаже. Не обращая внимания на боль, я вскочила и бросилась в конец коридора, к кухонной двери, распахнутой настежь. Пара длинных неуклюжих прыжков… и я застыла на пороге. Зрелище показалось мне совершенно диким. Наверное, сбылся мой детский ночной кошмар и я попала в сюрреалистическую картину Дали или де Кирико.[11]

Я увидела трех мужчин. Все в черном — в одинаковых водолазках, штанах, перчатках и лыжных масках. Они напоминали мне тени, а не людей. Один из них скрючился возле тюка из красной ткани перед открытой дверью сейфа и с помощью картонажного ножа вырезал полотно из рамы. Закончив работу, он протянул картину подельнику, а тот быстро свернул ее в рулон и убрал в длинную продолговатую сумку. «В таких, — пронеслась в моем обезумевшем сознании мысль, — носят гимнастические коврики». Я была готова расхохотаться. Но, когда я опустила глаза, то догадалась — никакой это не красный тюк, а мой отец в ярком шелковом халате. Кровь забрызгала белый воротник его пижамы.

В этот момент с моих губ сорвался хриплый возглас, и грабители одновременно обернулись. Тот, который был вооружен ножом, резко встал. Второй захлопнул дверцу сейфа, а третий застегнул молнию сумки. И все направились ко мне.

Я прижалась к стене и содрогнулась. Вдруг кто-то из них прикоснется ко мне? Но бежать я не могла: мне нужно было срочно приблизиться к отцу. Бандиты просто прошли мимо, будто меня не существовало. А по коридору распространился мерзкий запах тухлых яиц и пепла. Вонь заполнила мои ноздри, рот, заструилась в легкие. В доме почему-то потемнело. Казалось, тени из углов потянулись к взломщикам. А те, в свою очередь, поравнялись с лестницей и начали по ней подниматься.

Как только они миновали меня, я кинулась к отцу и опустилась рядом с ним. Я нащупала пульс у него на шее и пижаму, чтобы увидеть рану.

Пулевое отверстие находилось под левой ключицей, на дюйм выше сердца. По крайней мере, я надеялась, что пуля прошла выше сердца. Я ощутила слабое биение артерии. Вскочив на ноги, я схватила беспроводной телефон и взяла салфетку из-под чайника, оставленного мной на столе. Мне стало немного жаль упавший на пол и разбившийся керамический чайник. Он принадлежал маме… Однако я тут же о нем забыла. Прижав ткань к ране отца, я набрала «911». Мне сообщили, что полиция и неотложка уже выехали к нам. Положив трубку, я услышала шаги грабителей на ступенях. Сирена не унималась, и я не понимала, поднимались они или убирались восвояси. «А если они вернутся и пристрелят нас? — подумала я. — Может, стоит вытащить папу на улицу? Но далеко ли я уйду с ним? Не сделаю ли я хуже, если начну его тормошить?» Когда прошла, наверное, целая вечность, раздался звук захлопнувшейся входной двери и в холле загрохотали тяжелые ботинки. Подняв голову, я обнаружила двух офицеров полиции в форме. Они навели на меня пистолеты.

— Воры наверху! — гаркнула я, пытаясь перекричать вой сирены. — Их трое! И у них есть оружие: они ранили моего отца.

При этом я старалась вспомнить, видела ли я пушку у кого-то из грабителей… Полицейские уже развернулись и выбежали из кухни. Спустя секунду они затопали по лестнице.

Я повернулась к отцу. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок.

— Папа? — окликнула я его. — Роман? Ты слышишь меня?

Его веки дрогнули, и глаза чуть приоткрылись. Он прошептал что-то неразборчивое. Я наклонилась ближе, прижалась ухом к его губам.

— Умираю… умираю… — прохрипел он.

— Нет, ты не умрешь. Обещаю. Пуля не попала в сердце.

Я хотела, чтобы он посмотрел на меня, но его взгляд метался по кухне в поисках какой-то вещи. В конце концов я увидела старый армейский револьвер, лежащий под кухонным столом. Вероятно, отец выронил его, когда в него выстрелил взломщик.

— Ох, папа, — вздохнула я, гладя его лысину, — почему ты не оставил оружие наверху?.. Тогда они бы не трогали тебя.

Он снова покачал головой. Его губы зашевелились. Я склонилась к нему совсем близко, чтобы ему не надо было излишне напрягаться.

— Диббуки, — выговорил он. Казалось, вся энергия исчезла после слова, сказанного им. Его глаза закатились, и он потерял сознание. Я ощутила, как пульс гаснет под кончиками моих пальцев. В отчаянии я надавила на его грудину — раз, другой, третий… Как же выглядит сердечно-легочная реанимация в кино? Я продолжала давить на грудную клетку отца до тех пор, пока возле меня не встал врач из бригады неотложки и не отвел в сторону. Я и не заметила, как он появился здесь, а кухня заполнилась людьми. Полицейские, медики, незнакомец в сером пальто, с которого на пол стекали капли дождя. Люди окружили папу и оттеснили меня назад. Я почувствовала себя так же, как в недавнем сне, когда наблюдала за лебедем, скользящим по озерной глади навстречу смерти. Я просто-напросто парила над всем происходящим. Мужчина в длинном пальто оказался рядом со мной и заговорил, но я ничего не слышала. Мешал шум лебединых крыльев.

— Что? — спросила я, повернувшись к нему и посмотрев прямо в глаза.

— Вы очень бледны. Вам надо сесть.

Я кивнула. Его совет звучал разумно, но я ощутила, что опять падаю в озеро, и вода затягивает меня. Точь-в-точь как при вспышке белого света из шкатулки. Странно знакомое чувство…

Я очнулась в машине неотложной помощи.

— Вы потеряли сознание, — произнес врач. — Поэтому мы увезли вас вместе с вашим отцом.

— Как он?

Лицо папы было закрыто кислородной маской. Он лежал с закрытыми глазами.

— Он потерял много крови, у него низкое артериальное давление. У него больное сердце?

— Стенокардия. Год назад ему делали ангиопластику. Он… Он?

— Выстрел получился удачным… извините за выражение. Пуля прошла над сердцем, навылет. Рана — на несколько дюймов выше, в плечевой кости. Артерии не задеты. В общем, вашему отцу повезло. Полагаю, целились снизу вверх. Думаю, стрелок сидел на корточках. Ваш отец спугнул грабителей?

— Похоже, что да. Я прибежала на кухню сразу после выстрела. Один из грабителей был на коленях… думаю, он и выстрелил, — сказала я и замолчала.

«Но куда же подевался пистолет?» — недоумевала я про себя. Ведь я нашла в нашем заднем офисе лишь старый револьвер отца.

— Он бегом спустился по лестнице. Полагаю, буквально наткнулся на грабителей, — продолжала я.

— Бег и шок стали серьезной нагрузкой для сердечной мышцы, а при падении он ударился затылком, но он крепкий старик — надо же, погнался за бандитами! — Медик взглянул на меня и перестал улыбаться, увидев выражение моего лица. — А вам лучше лечь. Не хотелось бы, чтобы вы опять упали в обморок и ушиблись. Если бы детектив вас не поддержал, вы бы раскроили голову.

Я последовала совету врача. Состояние у меня еще не изменилось. Я словно зависла в воздухе и наблюдала со стороны, как неотложка мчится к больнице Святого Винсента. Вот я провожаю каталку с папой в приемный покой, держу его вялую руку, пока ему накладывают шов на плечо и вводят в вену иглу капельницы. «Кто эта спокойная женщина?» — хотелось прокричать мне. Конечно, не я: мои нервы искрили, как бикфордовы шнуры, а сердце выстукивало бешеный ритм. Возможно, наружным спокойствием никого не обманешь. Обратив внимание на мою бледность, медбрат велел санитару принести мне стул.

— Не следует, чтобы вы потеряли сознание в мою смену, — проворчал медбрат с певучим вест-индским акцентом. Голос молодого человека пролетел по стерильной реанимационной палате, как теплый ветерок. Кожа — цвета чая улун, а длинные жесткие курчавые волосы подвязаны ярко-оранжевой банданой. На беджике значилось имя «О. Смит».

— Он придет в сознание, мистер Смит? — спросила я.

— Я ввел ему столько обезболивающих, что вряд ли, дорогуша. А если и очнется, то вы не услышите ни одного вразумительного слова. Вам бы тоже неплохо немного отдохнуть.

Похоже, он привык, что пациенты беспрекословно выполняют его распоряжения, но я покачала головой.

— Я останусь, — заявила я. — Не хочу, чтобы он пришел в себя в одиночестве.

Примерно через час папу перевели в обычную палату. Там имелась свободная койка, и О. Смит сообщил, что я могу лечь на нее, но я боялась уснуть. Я опасалась, что, если не буду наблюдать за отцом, он умрет. Поэтому я пристроилась на стуле с прямой спинкой между кроватью отца и окном, выходившим на Седьмую авеню. Над зданиями на противоположной стороне улицы темнело ночное небо, но окна верхних этажей отражали жемчужно-серый цвет утренней зари. Дождь прекратился. Воздух стал прозрачным. Из решеток водостоков извилистыми лентами змеился пар. Прежде я считала, что такими белыми облачками украшен каждый мегаполис, но отец объяснил мне, что под улицами проложена необычная система отопительных труб. Ее изобрели еще до начала пользования электричеством.

«Я полагал, что Нью-Йорк плывет на облаке, когда впервые его увидел, — делился со мной Роман, описывая свое первое впечатление от города, когда пароход зашел в гавань. — Я решил, что он мне снится».

В детстве я была уверена, что струящийся белый пар является доказательством, что под поверхностью нашего мира существует другой. Возможно, тот, о котором упоминала мама, когда рассказывала мне сказки на ночь. Она называла его то Летней Страной, то Сказочной Землей, где всегда царит лето и цветы цветут круглый год. Там из недр земли били чистые родники и растекались ручьями по зеленым лугам, украшая их, подобно кружеву. Ручейки стекались в озеро с лебедями. Порой Летняя Страна могла мелькнуть в конце лесной тропинки, в отражении горного водоема… или на секунду показаться за открытой дверью на городской улице, где прежде никакой двери не было. А если обернешься еще раз — увидишь только гладкий камень. Искать Летнюю Страну бесполезно, но иногда она могла впустить тебя, причем совершенно неожиданно. Человек проводил там целый день, а вернувшись назад, обнаруживал, что в обычном мире миновал десяток лет. Все его друзья и родственники уже состарились, кроме него одного.

«Поэтому ты так молода?» — обычно спрашивал у мамы отец.

Она смеялась, но в детстве я верила, что у нее есть ключ от этого волшебного места. А еще я думала, что, если смотреть на струи пара зимой, рано утром, я на миг увижу Летнюю Страну. Полюбуюсь белогрудыми лебедями, скользящими по хрустальным озерам, и заколдованными лошадьми, выходящими из пенящихся волн. Но сегодня утром призрачные клубы пара, покачивающиеся в тени больничного здания, перестали быть добрыми посланцами сказочного королевства. Они заставили меня думать о тенях проклятых, восстающих из ада в Судный День. Хотя зрелище уличного пара никогда не наводило меня на такие размышления. То ли в городе что-то переменилось за ночь, то ли во мне.

— Мисс Джеймс?

Голос вывел меня из тягостных фантазий. Я обернулась — в изножье отцовской койки стоял детектив, побывавший в нашем таунхаусе. Когда он здесь появился? Он что, нарочно подкрался ко мне? Но я отбросила нелепое предположение. Он — просто служащий из полиции, а не индеец-следопыт.

— Детектив Джозеф Кирнан, отдел полиции Нью-Йорка по расследованию преступлений, связанных с кражей предметов искусства, — представился сыщик, протянув мне визитную карточку. — Я не хотел будить вашего отца. Ему нужен покой. Врач сказал, что его состояние стабильно.

— Да, но он еще без сознания, — произнесла я. — Вряд ли это хороший знак.

— Значит, он не сумел рассказать вам, что случилось?

— Нет, но все очевидно. Он спугнул грабителей, и они в него выстрелили.

— Вы были свидетелем?

— Нет. Я отстала от отца на лестнице. Когда я вбежала на наш задний офис, он лежал на полу раненный.

— А один из грабителей держал в руке револьвер?

— Нет. Видимо, он его бросил. Они упаковывали в сумку холсты. Все картины, кроме одной, они вырезали из рам. Хотели смыться как можно скорее, после того, как сработала сигнализация сейфа.

— Да… и это тоже вызывает у меня некоторые сомнения. — Детектив бросил пальто на свободную кровать и придвинул ко мне стул — настроился на долгий разговор. — Между прочим, сигнализация на входной двери была отключена. Кто-нибудь, кроме вас и вашего отца, знал код?

— Несколько человек. Наша помощница по хозяйству, администратор… Мы всегда в сейфе храним самые ценные вещи, так что…

— А комбинация замка сейфа известна посторонним лицам?

— Только мне и отцу. Грабители, наверное, воспользовались взрывчаткой… — Я умолкла, вспомнив момент, когда воры прошли мимо меня в коридоре. Совсем не хотелось к этому возвращаться. Мне сразу же сдавливало грудь. — Когда они приблизились, я почувствовала странный запах. Серы… и еще чего-то горелого.

— Никаких признаков взрыва мы не обнаружили, — констатировал детектив. — Либо они каким-то образом выведали шифр, либо…

— Либо что? — сердито осведомилась я.

Сыщик склонил голову к плечу и усмехнулся.

«Симпатичный, — рассеянно отметила я. — Что-то в нем мальчишеское. Аккуратная стрижка». Отстраненность от реальности не покидала меня с того момента, когда я увидела отца, истекающего кровью. «Курчавые темные волосы, — продолжала я мысленно описывать внешность детектива. — Квадратная нижняя челюсть. Подбородок с вертикальной ложбинкой, широкие плечи, глубоко посаженные карие глаза. Конечно, он привык очаровывать женщин своей импозантностью». Но зачем ему флиртовать со мной? Я ведь из разряда пострадавших, не так ли?

— Не имею понятия, — ответил он. — А как по-вашему?

— Не знаю, — честно призналась я.

— Ваш отец мог сказать им комбинацию?

— Только если бы они навели бы на него пушку.

— Но вы сообщили, что вбежали на кухню следом за отцом, а преступники успели вырезать из рам все холсты, кроме одного. Следовательно, он никак не мог назвать им код. По крайней мере тогда.